Девочка-лед

Слыша гневный зов завуча, Дубининой Венеры Львовны, я тряслась как осиновый лист на ветру. Прекрасно осознавая, что не смогу оплатить новое стекло. Сколько бы оно не стоило.

Пока я находилась в шоке от произошедшего, глядя на то, как на пол капает кровь, Беркутов успел, как обычно, заявить, что дверное стекло разбил он. И нет, он не эдакий герой, как вам возможно показалось. Дело в том, что этот парень всегда берет вину на себя. Наверное, дурной репутации ради. За ним тянется такой длинный шлейф из проступков, что просто уму непостижимо…

В кабинете директора медсестра, не обращая внимания на мой отказ, обработала пораненную руку. Я все это время пыталась объяснить присутствующим, что врезалась в стекло, убегая от Беркутова.

Он хохотал и крутил у виска, дескать посмотри на себя, что ты вообще можешь разбить. Мне никто не верил, и это было страсть как обидно. Не хотела я быть должной Роману, ни при каких обстоятельствах. Даже учитывая тот факт, что он действительно причастен к досадной случайности. Ведь из-за того, что на голове у меня было ведро, я и влетела так неудачно.

К разговору привлекли Петра Алексеевича, Элеонору Андреевну и даже уборщицу, являющуюся «свидетелем». Стало известно про совместное наказание, и тут уж деваться было некуда. Беркутов правда так и не дал возможность все объяснить. Вникнуть в то, что произошло между нами у взрослых не получилось.

В итоге, Борис Ефимович Невзоров, собственно директор школы, окончательно потерял звенья той цепочки событий, которую я пыталась озвучить. Прервал мои стенания, попросил всех выйти и оставил в кабинете только нас с Беркутовым. Не впервые мы вот так сидели перед ним. Роман со скучающим видом, закинув ногу на ногу, и раскаявшаяся я — с виноватым выражением лица.

Борис Ефимович сказал, что устал от нашего противостояния, и когда он в очередной раз принялся проводить воспитательную беседу, приводя вполне очевидные аргументы, я и представить не могла, что закончится эта его речь гениальной идеей. Идеей направить нашу неуемную энергию в нужное русло.

Мне вообще это нисколечко не понравилось. Берутов — тоже в восторг не пришел. Фыркая, как взбесившийся еж, он вскочил со стула и заявил, что стекло будет восстановлено, и на этом все.

Я в свою очередь заявила, что за стекло буду отвечать сама. Мы опять начали спорить, и Невзоров, выслушав наш эмоциональный диалог, пришел к выводу, что его затею надо реализовать как можно скорее.

— Станция «Бобрино» — объявляет механический голос.

Я спешно трясу Ульянку. Хватаю сонную сестренку за руку и бегу с ней к выходу.

На улице уже давно темно, народу почти нет.

Страшно. Не люблю я вот так поздно ходить с Ульяной. Всегда переживаю, что в случае чего, не смогу ее защитить, а для меня это — самое страшное на свете.

Петляя меж длинным забором и домами, которые стоят на окраине, мы выходим к знакомой остановке. Последний автобус, судя по часам, должен приехать через пятнадцать минут. На лавке спит пропойца. И, как назло, ни души. Одинокий фонарь освещает территорию, напоминающую пустырь.

Вообще Бобрино — глушь одним словом, но окраина деревни — особенно пугает. Напротив остановки располагается единственный на сегодняшний день функционирующий завод, справа — железнодорожная станция, а по периметру кругом лесополоса.

«Уписаться можно» — непременно прокомментировала бы пейзаж Шевцова. Так-то оно и есть. Не самое приятное местечко.

— Дым страшный, — шепчет Ульянка, показывая пальцем на большую трубу, устремленную в небо.

Я, отслеживающая местоположение принявшего на грудь, на секунду отвлекаюсь. Нервно вскидываю руку и смотрю на часы. Только пять минут прошло.

Мимо проносится автомобиль, оставляя после себя столб пыли. Ульянка кашляет, и я, проклиная идиота, что сидит за рулем, отвожу сестру в сторонку. Но машина, цепляя днищем гравий, сдает задом. И мне это совсем не нравится. Стискиваю покрепче руку Ульяны и бросаю взгляд на дорогу. Автобуса не видно. Людей тоже.

Тревога стремительно разливается по телу, пульс учащается.

Замечаю, что измученная жизнью черная приора в дополнение ко всему, полностью тонирована. И да, я не знаю местных жителей, у которых во владении был бы подобный автомобиль.

Это и пугает…

Глава 7

АЛЕНА

Переднее стекло опускается вниз, выпуская на улицу орущую из колонок музыку и мужской смех. Я лихорадочно соображаю. Что делать? Убегать? Прятаться в лесополосе? Кричать во все горло?

Пьяница, устроившийся на лавке, ругается матом, явно недовольный тем, что его разбудили. Лыка не вяжет. Мне он поможет вряд ли…

Вздрагиваю, когда открывается водительская дверца. Ульяна сжимает мою ладонь. Боится. И я, если честно, тоже. До адовой дрожи в коленях.

В свете одинокого фонаря вижу лицо парня, направляющегося к нам.

— Илья? — спрашиваю с опаской.

— Привет, родная, — здоровается он и подходит ближе.

Наклоняется, чтобы поцеловать в щеку, но я отстраняюсь, смущаясь.

— Не скучала значит, — смеется низким басом.

Молчу в ответ. С одной стороны, вздыхаю с облегчением. Паровоз. Уж лучше он со своими отморозками, чем кто-то незнакомый.

— Ты с малой к бабке приехала? Почему не позвонила, я бы тебя забрал, — спрашивает, чиркая зажигалкой.

Поджигает сигарету, зажатую в зубах и смотрит на меня колючим взглядом. Мать тоже давно курит, но меня до сих пор раздражает дым и запах дешевого табака.

— Зачем звонить, — говорю, краснея, — Я сама…

— Затем, — злится и перебивает он. — Стоишь тут вся такая красивая почти в ночь. Одна. А вдруг хулиганы обидят, Ляль?

Не могу не усмехнуться. Слышать это от него — просто смешно.

— Ну че, паровоз, долго еще тереть там будешь? — доносится из машины.

— Дай поговорить, а?

— Пацаны ждут, я то че, говори.

— Поехали, довезу вас, — кивает в сторону битком набитой приоры.

— Спасибо, но я жду автобус, — отвечаю вполне вежливо.

— Алена, — склоняет голову влево и прищуривается. — Избегаешь меня?

Да.

— Вовсе нет, — вслух произношу совершенно иное.

— Смотри мне, — предупреждает. — Я теперь, кстати, на колесах. В Москву смогу к тебе наведываться.

— Это еще зачем? — спрашиваю испуганно.

— В гости, зачем же еще? — наклоняется ближе. — Пустишь?

Отступаю на шаг и недовольно поджимаю губы.

— Паровоз, поехали, а? — кричит его друг по прозвищу Кабан. — Тащи уже сюда свою телку.

— Закрой рот, — орет ему в ответ.

— Ляль, — тихонько, почти шепотом. Ульянка.

Тянет меня за руку, и я замечаю свет фар слева.

— Нам пора, — делаю шаг влево, но Илья меня останавливает.

— Завтра приду. Разговор есть.

Ничего не отвечаю, просто киваю и тащу за собой перепуганную насмерть сестру, чтобы поскорее оказаться в полупустом автобусе. Подальше от этого места и подальше от него.

Заходим в старый пазик. Отдаю водителю деньги за проезд и прохожу в конец салона. Сажаю Ульянку повыше, на самое теплое место. Все это время чувствую на затылке тяжелый взгляд. Поворачиваюсь к окну, когда автобус трогается. Паровоз все еще стоит на остановке. Смотрит прямо на меня. Вскидывает вверх широкую ладонь, прощаясь.

— Боюсь его, — признается мелкая.

— Все нормально, котенок, Илья тебя не обидит, — успокаиваю ее я, присаживаясь рядом.

— Почему он паровоз? — хмурит брови и чешет лоб.

— Потому что фамилия такая, Паровозов, — жму плечом, пытаясь успокоиться.

Я действительно всеми правдами и неправдами стараюсь избегать Илью. Виной тому эти его недвусмысленные намеки на то, что я должна с ним встречаться. Этим летом он проходу мне не давал. На обе деревни раструбил, что я «его». С чего взял не понятно…

Вообще Илью я знаю с детства, хоть он и старше меня на три года. Раньше он дружил с моим двоюродным братом, Женей, который трагически погиб прошлой весной.

До сих пор мороз по коже. Был человек и вдруг его не стало… О случившемся говорили все вокруг, ведь обстоятельства его смерти вызывали уйму вопросов. Женю застрелили на пустыре соседнего села Жулебино. Вроде как из-за девушки, но история настолько странная и темная, что Паровоз до сих пор голову ломает, ведь та самая Катя, из-за которой это якобы произошло, тоже пропала без вести.

Ужас еще и в том, что спустя два месяца после трагедии, мать Жени, мою родную тетку, нашли в реке. Говорят, утопилась с горя.

Кутаюсь в тонкую кожаную куртку. Теплый старый свитер уже ситуацию не спасает. Еще немного, и похолодает сильнее, а верхней одежды на зимний период у меня пока нет. Пуховик, который я носила несколько лет подряд, уже никуда не годится. Я итак весь прошлый год нарочно приходила в гимназию пораньше и уходила поздно, чтобы как можно меньше народу попадалось в раздевалке.

Вспоминаю, как Грановская, брезгливо морщась, обратилась с просьбой к гардеробщице. Попросила убрать мою куртку от своей драгоценной шубы. Велела повесить ее отдельно и обработать дихлофосом. Мол мало ли, какую заразу я притащила.

Эту ее речь, пропитанную острым пренебрежением, слышали все, кто стоял в очереди. Видимо, один из них и пустил слух о том, что у Лисицыной якобы вши. Меня даже врач с урока забрал, чтобы осмотреть. На потеху «любимым» одноклассникам и ликующей Вероники Грановской.

Автобус катится по колдобинам. В салоне играет Верка Сердючка «Все будет хорошо». Старушка, сидящая спереди, подпевает. Да уж… когда уже наступит это самое «хорошо»?

Выходим на пересечении Лесной и Озерной. Тут уж пешком. Благо недалеко, минуты три. Редкие фонари освещают покосившиеся дома, во многих из которых давно уже не горит свет, ведь там никто не живет.

Идем быстрыми шагами по проселочной дороге и я думаю о том, что не хочу видеть завтра Илью. О чем он хочет поговорить со мной? Я ведь давно дала понять, что не могу ответить ему взаимностью. Взрослый, опасный. Чего хорошего ждать?

— Ляля, Улечка! — выходит нам навстречу баба Маша.

С грустью отмечаю тот факт, что она стала передвигаться еще медленнее. К сожалению, с годами проблем со здоровьем только прибавляется.

— Мои ласточки, — обнимает она сначала меня, а потом и Ульянку. Начинает щекотать ее, и та заливается звонким смехом на всю улицу.

Идем следом за бабой Машей. По дороге к сестре пристает Пират, рослый, закормленный до невозможного кобель «дворянской» породы.

Проходим в дом. Раздеваемся. Сразу, как всегда, ведет нас на кухню. Как я и предполагала, на плите красуется большая кастрюля с первым.

— Кожа да кости, Ляль! Мать голодом морит вас? — качает головой бабушка Маша и ставит перед нами тарелки, наполненные до краев и хлеб с золотистой корочкой.

— Все нормально, — вдыхая запах наваристого борща, отвечаю я.

— Да где ж оно нормально-то, девочка? — машет рукой и проходится платком по морщинистым векам. — На ночь глядя приехали. Выгнала?

— Нет, я просто с работы, потому и поздно, — отправляю первую ложку в рот и аж зарыдать хочется, настолько вкусно… У меня так хорошо не получается, хотя все секретики я у нее выведала.

— Тебе б учиться, деточка, а ты работать, — тянет носом и утирает слезы.

— Так я ж не на полную смену, все успевается, ба… Как ты сама? Ноги болят?

— Болят, милая. Ой как болят, но я то уж перечница старая, увядаю потихоньку, куда деваться.

— Может, лекарства какие-то нужны?

Отмахивается. Если и нужны — ни за что не скажет. Придется самой спросить у соседки, работающей в поликлинике Жулебино. В Бобрино своей нет. Да тут вообще уже почти ничего нет. Школу и ту закрыть хотят. Некому учиться, некому работать. Беда… и сколько таких вот никому не нужных, вымирающих сел и деревень по России?

Ульянка как всегда оставляет гущу, обижая бабу Машу. Морщит маленький носик и просится посмотреть мультики по телевизору. Я же, помыв посуду, иду в бывшую спальню матери. Все равно ничего делать на ночь не дают. Тут правило простое: в девять — отбой, а все дела на раннее утро переносятся.

Стою напротив трюмо с зеркалом, расчесываю волосы щеткой. Баба Маша стучится, и я опять ругаю ее. Это ведь мы у нее в гостях.

— Ты так похожа на молодую мать свою, — кряхтя, садится на застеленную кровать. — Как она, Ален? Так и пьет по-черному, да?

— Да, — отвечаю честно, глядя на ее отражение.

— Дурная баба, детей своих ни в грош не ставит! — осуждающе цокает языком. — Рая всегда боялась, что кто-то из них начнет пить. Так и вышло. Ой горе-то… Три дочери. Старшая — в тюрьме, средняя — утопилась, а младшая… и та свою жизнь под откос пустила, ох… Рая, Рая, хорошо, что ты на небесах и не видишь этого.

— Я не могу ничего сделать. Она не слышит меня, — оправдываюсь тихо. — Не позволяет вытащить ее.

— Ты не виновата, Алена.

— Еще как виновата! — в корне не согласна с ней я. — Не надо было одну оставлять ее после смерти Миши.

— Ульянке-то два года всего было, ну куда там ребенку находиться. Потому и забрала я вас к себе. Как Екатерина умудрилась квартиру Михаила в карты проиграть, уму непостижимо. Ну как!? — разводит руками. — Дура безмозглая! В кого превратилась мать твоя? В алкоголичку с захмелевшими напрочь мозгами. Прости меня уж каргу ворчливую.

Да. Тогда моя мать осталась на улице. Дарственную в пьяном угаре подписала, документы отдала и все… стала человеком без определенного места жительства. Опять же сюда в Бобрино явилась. Но не к своим детям, а просто потому что идти некуда было. И если б не старая хрущевка, которую баба Маша по наказу подруги (то бишь моей бабы Раи) берегла для меня, то вообще не знаю, как дальше жили бы.

Здесь? Висели бы грузом втроем на ее шее?

— Мне надо было остаться с матерью тогда, — чувствую, как по лицу текут горячие слезы. — Может, не так все было бы…

— Еще чего придумала! Четырнадцатилетней девочке? Что ты, упаси господь! Там же двор проходной был, а не хата! Притон! — возмущается она.

Кладу расческу на комод, подхожу к постели и ложусь, укладывая голову к ней на коленки. Пахнет выпечкой и уютом. Гладит меня шершавой, трясущейся ладонью по волосам.