Девочка-лед

— Да, — отвечает с вызовом.

А этот, как всегда, согласен взять все на себя. На самом деле, говоря по честному, они оба хороши. Задирают друг друга регулярно и поочередно. Даже не верится, что когда-то были лучшими друзьями.

— От тебя, Лисицына вообще не ожидал! — качает головой тренер, и это простое порицание заставляет меня виновато опустить голову. — Грановская, я не понял, ты там язык разминаешь или голеностоп?

Тренер отвлекается, дабы приструнить выпускников, весьма неохотно выполняющих опостылевшие за одиннадцать лет физические упражнения.

— Дура бешеная, — слышу я в этот момент в свой адрес от Беркутова. И щека адски горит от его колючего взгляда.

— Рот закрой! — гневается Князев и порывается подойти к нему снова. — Не дыши даже в ее сторону, понял?

— Дань, пожалуйста, не надо, Дань, — жалобно прошу я, перехватывая его руку.

— Далась мне твоя убогая, — уничижительно фыркает Беркут, и грудь помимо воли сдавливает от того, насколько брезгливо звучит его голос. Может, потому что именно так конкретно Он не называл меня никогда…

Пытаюсь убедить себя в том, что это просто слова. Набор букв, брошенный для того, чтобы в очередной раз зацепить меня и Князева.

— Дань, че такое?

Рядом с нами вырастает высокая фигура Пашки Аверина. Он растерянно смотрит на разбитое Данькино лицо, на меня, промокшую насквозь и на самодовольную морду ухмыляющегося врага, в расслабленной позе развалившегося на скамейке.

— Этот урод опять…

— Аверин, иди сюда, — манит пальцем и задирает Роман теперь и Пашку. — Тебя для пропорции я тоже готов разукрасить.

— Ну-ка замолчали! — гремит не хуже грома голос Петра Алексеевича. — Упали, отжались оба. Аверин, штраф за опоздание!

— Так это, Циркуль, — осекается под взглядом физкультурника, — то есть Элеонора Андревна попросила помочь, так я и это…

— Ты у меня сейчас сам циркулем на шпагат сядешь! Быстро на разминку! А ты, Лисицына пойди переоденься. У Пилюгина чересчур обильное слюноотделение. Того и гляди приступ начнется.

Я, краснея до самой макушки, удаляюсь в раздевалку. И последнее, что успеваю заметить, Даню и Романа, опустившихся на пол.

*********

Второе сентября кажется поистине бесконечным. Русский язык, химия, литература… И на каждом из уроков Беркутов считает своим долгом так или иначе меня зацепить. На алгебре и вовсе издевается с каким-то нескрываемым, нездоровым удовольствием. Полагаю, потому что знает, этот отвратительный предмет, увы, для меня темный лес и самое слабое место. Ахиллесова пята, если хотите.

Я стою у доски и пытаюсь сконцентрироваться на задании, вперившись взглядом в учебник.

— Лисииицына, — обращается ко мне Элеонора Андреевна, — еще раз прочитай условия задачи.

— Ей это не поможет, — прилетает от Грановской язвительное в ответ.

Вот уж кто бы рот не открывал! Таблицу умножения не знает!

— Винни-Пух и Пятачок пришли в ресторан Совы и заказали две большие банки меда на двоих, — тяжело вздохнув, под сдавленный смех одноклассников читаю я. — Винни съедает такую банку меда за 4 часа, а его друг Пятачок съедает половину такой же банки меда за 8 часов. За сколько минут они съедят банку меда вместе?

— Типовая задача экзамена, — кивает Элеонора, поправляя очки. — Ну-с…

— Под чем был тот, кто составлял эту задачу? — просыпается Пилюгин.

— Примем всю банку меда за икс килограмм, — пишу я. — Составим таблицу: объем еды, время, производительность.

Абрамов усмехается. Уж не знаю, что его рассмешило.

— В минуты переведи все тупица, — доносится с последней парты Его голос.

— Ромааан! — возмущается учительница.

— Что? — отвечает недовольно. — Пусть научится читать условия задачи.

Сжимаю пластмассовый стилус от интерактивной доски с такой силой, что того и гляди сломается напополам.

Перевожу часы в минуты и заполняю столбцы. Ненавижу математику! Мой мозг реагирует на нее отторжением. Сколько себя помню — столько борюсь со своей нелюбовью к вероятности, стереометрии, логарифмам и прочей математической ереси. Тоже мне Царица наук. Терпеть не могу все это. Не дается мне алгебра и геометрия, хоть убей. Мне, безнадежной, нужно убить немыслимое количество времени, чтобы разобраться хоть немного…

Зависаю, проверяя вводные данные. Вдруг закралась ошибка…

— Без меда по ходу останутся, — плоско шутит Бондаренко, который и сам в общем-то не блещет знаниями в области математики.

В класс заглядывает завуч. Просит Элеонору выйти на минуту. Я в задумчивости пожевываю нижнюю губу и беспомощно смотрю на таблицу. Ну а дальше-то как?

— Лисицыну Пятачок и Пух озадачили не по-детски, — комментирует Беркутов.

По классу прокатываются смешки. Я записываю решение, стиснув зубы.

Достал меня.

Старательно считаю. Ну вот… получается вроде.

— Когда они едят мед вместе, производительность одного и второго складываются, олень ты лесной…

Я чувствую, что снова подкатывает злость. Ему обязательно делать это? Унижать меня при всех?

Произвожу расчеты, игнорируя очередную колкость, до тех пор, пока в спину не прилетает что-то.

— Ален, Абрамов… — пищит Харитонова.

— Погоди, — отмахиваюсь, ибо погружена в решение треклятой задачи.

Плевать. Сейчас я досчитаю…

— Тааак, Алена, ну что там у нас получилось? — зычно интересуется Элеонора, возвращаясь к своему месту. — У тебя выпало что-то, подними.

Нехотя отвлекаюсь на секунду, чтобы мельком взглянуть на пол.

В ужасе смотрю на «это». Совершенно точно краснею и теряюсь. Пока Элеонора проверяет решение, я лихорадочно соображаю, что делать. Поднимать — признать, что эти штуки в фольге мои. Господи… нет. Лицо огнем полыхает.

— Хорошо, но муторно, — своеобразно хвалит математичка, кивая. — Садись, четыре.

На негнущихся ногах иду к своему месту. Черти притихли.

О да, они прекрасно осведомлены о том, что именно лежит там на полу.

— Итак… — хмуро глядя на переглядывающихся учеников, продолжает она, — теперь сделаем задание со звездочкой, оно…

— Не наступите, изделие пострадает! — театрально хватаясь за сердце, предупреждает ее Ян, — Тогда Лисицына до типовой задачи, как и до ЕГЭ так и не доберется! Девять месяцев, все дела…

Волна дичайшего хохота гулко прокатывается по кабинету.

Осознав, что он имеет ввиду, я заливаюсь алой краской пуще прежнего.

— Что вы…

Весь кошмар в том, что Элеонора, пыхтя, наклоняется и подбирает с пола злосчастные фольгированные пакетики.

Сердце отбивает дробь. Внутренности скручиваются в тугой узел, когда она, покрываясь бордовыми пятнами, растерянно смотрит в мою сторону.

— Алена! — падает ее голос на октаву вниз. — Ты… Я… Встань!

Ошарашено сверлит меня широко распахнутыми глазами из-под очков с толстой оправой.

— Не мое… — шепчу на глубоком выдохе тихо, не в состоянии произнести это громче.

Стыд густо оседает на щеках. Руки начинают трястись на нервной почве, и я непроизвольно сжимаю ладони в кулаки.

— Какой… Какой срааам! — возмущенно кричит она и трясет находкой в воздухе, веселя тем самым всех вокруг.

— Я… Это не мое, Элеонора Андреевна, клянусь, кто-то кинул, — запинаясь, в отчаянии объясняю я пожилой женщине.

На ее лице застыл первобытный ужас, перемешанный с брезгливостью.

— Да расслабьтесь, Лисицына не забывает о защите, что похвально, — насмешливо произносит Беркутов. — Князев и Аверин, видимо, не в состоянии самостоятельно позаботится об этом…

Ну все. Дамбу прорывает.

Чека выдернута.

Ярость взрывается в груди атомной бомбой.

Я резко вскакиваю со своего места. Отравленная ненавистью кровь стучит по венам. Звенит звонок, но меня сейчас не способно остановить даже начавшееся землетрясение.

Беркутов равнодушно вскидывает бровь, наблюдая за моим бешенством.

Я хватаю с полки шкафа прошлогоднюю награду, полученную нашим классом по итогам игры КВН, и запускаю в его сторону.

— Лисиииицына! — вопит Элеонора, глядя на дьявола во плоти, вовремя увернувшегося от статуэтки.

— Урод!

В ход идет все, что попадается под руку.

— Бешеная, — потешаясь, смеется он.

Одноклассники снова шумят и веселятся.

— Алена! — «спешит» ко мне классный руководитель, тяжело дыша, в тот момент, когда ладонь крепко сжимает вазу.

— Чтоб ты сдох, исчадье ада! — замахиваюсь, отправляя керамический предмет искусства в него.

Наклоняется вправо. Вазу с невозмутимостью, присущей только ему, ловит нерастерявшийся Юнусов, который сидит по соседству с демоном.

— Сееели на местаа, 11 А! — требует Элеонора, срываясь на хриплый крик и закрывает дверь в кабинет.

— Когда они едят мед вместе, производительность одного и второго складываются, олень ты лесной…

Я чувствую, что снова подкатывает злость. Ему обязательно делать это? Унижать меня при всех?

Произвожу расчеты, игнорируя очередную колкость, до тех пор, пока в спину не прилетает что-то.

— Ален, Абрамов… — пищит Харитонова.

— Погоди, — отмахиваюсь, ибо погружена в решение треклятой задачи.

Плевать. Сейчас я досчитаю…

— Тааак, Алена, ну что там у нас получилось? — зычно интересуется Элеонора, возвращаясь к своему месту. — У тебя выпало что-то, подними.

Нехотя отвлекаюсь на секунду, чтобы мельком взглянуть на пол.

В ужасе смотрю на «это». Совершенно точно краснею и теряюсь. Пока Элеонора проверяет решение, я лихорадочно соображаю, что делать. Поднимать — признать, что эти штуки в фольге мои. Господи… нет. Лицо огнем полыхает.

— Хорошо, но муторно, — своеобразно хвалит математичка, кивая. — Садись, четыре.

На негнущихся ногах иду к своему месту. Черти притихли.

О да, они прекрасно осведомлены о том, что именно лежит там на полу.

— Итак… — хмуро глядя на переглядывающихся учеников, продолжает она, — теперь сделаем задание со звездочкой, оно…

— Не наступите, изделие пострадает! — театрально хватаясь за сердце, предупреждает ее Ян, — Тогда Лисицына до типовой задачи, как и до ЕГЭ так и не доберется! Девять месяцев, все дела…

Волна дичайшего хохота гулко прокатывается по кабинету.

Осознав, что он имеет ввиду, я заливаюсь алой краской пуще прежнего.

— Что вы…

Весь кошмар в том, что Элеонора, пыхтя, наклоняется и подбирает с пола злосчастные фольгированные пакетики.