Голос крови

Лоб Скокова прорезала недовольная морщинка.

— Яша, убийца — исполнитель. Шестерка. Ноль без палочки. А нам нужен заказчик! Понял?

— Понял, — нахмурился Яша.

— Тогда заводи машину и поехали. — Скоков кивнул Волынскому. — А ты, Борис, на телефоне посиди. Если что не так, я тебе звякну. Договорились?

— Удачи! — кивнул Волынский.

— К черту!

Глава II

— «Мы поехали за город, а за городом — дожди, а за городом заборы, за заборами вожди», — продекламировал Яша, окинув веселым взглядом высокий, двухметровый глухой забор с дубовой калиткой, украшенной замысловатыми медными вензелями.

— Это точно! — Скоков с трудом отыскал небольшую кнопку звонка, несколько раз нажал и почти тотчас услышал басовитый лай собаки, торопливые шаги и резкий окрик:

— Барс, на место!

— Ждали, — сказал Скоков, оборачиваясь к Яше. — И ты меня жди. Сиди в машине и жди.

— Я могу быть спокоен?

— Ты что, пистолет прихватил?

Яша ответил неопределенно:

— Когда везешь на дело начальника, должен быть ко всему готов.

Щелкнул замок, калитка распахнулась, и перед Скоковым предстал среднего роста, крепко скроенный тридцатилетний мужчина в джинсовом костюме. Лицо помятое, взгляд озабоченный.

— Вы Скоков? — спросил он глухим от напряжения голосом.

— Да.

— Заходите. Моя фамилия Решетов. Маша предупредила…

— Очень приятно, — сказал Скоков, шагая вслед за хозяином, осматриваясь и поражаясь запущенности участка. Все росло само по себе — произвольно, как в лесу.

Около резного крыльца с навесом они остановились, и Решетов, взмахнув рукой, указал в глубину сада.

— Гриша там, в баньке. — Усмехнулся и добавил: — Развлекается.

— Пьет?

— Четвертый день.

— Один?

— С девочками.

— Ваши знакомые?

— Шлюхи телефонные… Работают по вызову.

— А вы, значит, отдыхаете… — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Скоков, помолчав.

— А я, значит, отдыхаю.

— Поссорились?

— Нет. Я элементарно брезглив: девки спят с кем попало, так что… Можно и наварить что попало.

— Понятно, — сказал Скоков. — Вы в курсе событий?

— Со слов Маши.

— И что вы по этому поводу думаете?

— Думаю, что это недоразумение. В момент убийства Гриша находился у меня, это могут и девочки подтвердить, Маша — на работе. Она мне звонила.

— А покойного вы хорошо знали?

— Слышал много, но ни разу не видел.

— А с Машей давно знакомы?

— Давно.

— Расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы с ней встретились.

— В Омске. На гастролях. Я тогда работал у Быка.

— У кого?!

— Извините. У Скалона. Бык — это кличка. Так мы его прозвали за характер: что задумает, расшибется, но сделает.

Скалон — это живая история советской песни. Ему шестьдесят, а он все еще на эстраде — поет! Сорок лет поет! Перемалывает все: лирику, застольные песни, романсы, баллады, оды… Лошадь такому аппетиту позавидовала бы!

Ну и наград, конечно, нахватал — за всеядность, и дачку шикарную построил, и машину купил, в общем, жил не тужил — катался как сыр в масле. Но однажды влип. Крепко влип. Правда, не один, а в обществе действительно народных — Юрия Гуляева, Владимира Высоцкого, Людмилы Зыкиной, Аллы Борисовны Пугачевой…

Обвинение со стороны УБХСС было сформулировано предельно коротко и четко: левые концерты. Дело заключалось в том, что каждый артист мог дать в месяц ограниченное число концертов — обычно пять-шесть — за определенную плату. Все остальные считались левыми, за которые администрация какого-либо завода или института расплачивалась с артистом наличкой и, естественно, без свидетелей. В таких делах виновными признавались обе стороны.

Первым допрашивали Высоцкого, для которого капкан захлопнулся в Московском институте инженеров землеустройства.

Следователь. Сколько вам заплатили за концерт?

Высоцкий. Сто рублей. Но и бесплатно выступить не отказался бы. Сумму никогда не оговариваю: заплатят — спасибо, нет — что ж, не это главное. Не один раз выступал просто так, не за деньги, а ради общения со зрителями. Мне нужна аудитория, сколько можно петь на магнитофон для друзей! Если зрительской аудитории не будет, для меня это творческий конец.

Следователь. Сколько вы дали таких концертов?

Высоцкий. Пятнадцать-двадцать, может, меньше, может, больше. Я не считал.

Следователь. Где?

Высоцкий. При желании можно вспомнить. Только зачем? Я ведь ничего не отрицаю, для меня важно другое: возможность творческого общения с людьми. Легально я такой возможности не имею. Хотел бы давать концерты официально, да не разрешают. Почему? Им виднее.

Следователь. Кому это «им»?

Высоцкий. Стоит ли уточнять, неужели не ясно?

Следователь. Ну, хорошо… Скажите, как понимать: «В наш тесный круг не каждый попадал…»? Это слова из вашей песни.

Высоцкий. Я помню. А понимать надо так, что круг действительно был тесный — не пролезешь.

Следователь. А «Не буду я больше вором и бандитом, подамся-ка лучше в антисемиты». Или: «Это был воскресный день, и я не лазил по карманам…»

Высоцкий. Это ошибки моей молодости.

Следователь. За ошибки иногда приходится платить. Ну да ладно, допустим, я вас отпускаю, как говорили древние, с миром… Как вы намерены жить дальше?

Высоцкий. Как вам ответить… Я играю в театре, снимаюсь в кино, но без гитары, без песен просто не могу, а уж делать выводы — ваше право…

Допрашивали Высоцкого в 627-м кабинете на шестом этаже корпуса «А» всем известного дома номер 38 на Петровке. Пока длилась беседа, двери кабинета то и дело открывались и закрывались: у всех находился какой-то предлог зайти и посмотреть на живого Высоцкого. Зашел и Скоков. Он прекрасно знал оперативника Женю Немченко, который вел допрос, поэтому, не стесняясь, занял место напротив Высоцкого, внимательно осмотрел его — темно-зеленая водолазка, шерстяная кофта — и, усмехнувшись, перевел взгляд на приятеля.

— Вчера мой сын притащил его записи. — Скоков ткнул указательным пальцем в сторону Высоцкого. — Включил магнитофон, и я впервые услышал комплимент в свой адрес… «Побудьте день вы в милицейской шкуре, вам жизнь покажется наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе! За тех, кто в МУРе, никто не пьет…»

Через несколько минут Немченко отпустил Высоцкого и, потупившись, сказал:

— Семен Тимофеевич, я выполняю указание сверху.

— Догадываюсь. — Скоков налил себе из графина стакан воды. — Кто там у тебя по списку следующий?

— Скалон.

— Вот его и коли. Он — «народный», ставка у него — тридцать четыре рубля. Приехал, спел: «Что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню…» — сел в машину и — дальше, на следующий концерт. Вот кто бабки делает! За вечер он твою месячную зарплату выколачивает. А Высоцкого… Он гэбэшникам поперек горла встал, пусть сами с ним и разбираются.

Скалона «кололи» на следующий день, но выбить так ничего и не смогли. Видимо, он за это время успел собрать необходимую информацию, узнал, что интересует УБХСС, и на все вопросы Немченко отвечал коротко и односложно, повторяя, по существу, ответы Высоцкого: «Да, выступал, ибо без общения с людьми, без песен жить не могу! Приглашали обычно через посредника. Деньги? Иногда платили, но чаще всего пел за «спасибо». Как, например, последний раз в городке космонавтов. Мне позвонил Лонов, прислал машину, устроил после концерта банкет… Домой я вернулся только на следующий день. Естественно, с подарками — всякими там космическими безделушками. Но о деньгах речь и не заходила. А если бы и зашла, я бы наотрез отказался. Разве можно с друзей брать деньги? Не верите, позвоните Лонову. Вот вам его телефон… Дважды Герой Советского Союза врать не станет!»

Дело с левыми концертами закрыли, а старшего оперуполномоченного Евгения Немченко уволили по причине несоответствия занимаемой должности — гэбэшники, видимо, не простили ему хорошо подготовленную, но проваленную акцию против Высоцкого.

Скоков сперва это только предположил, но, когда Женя Немченко погиб в автомобильной катастрофе, он принял эту версию окончательно и бесповоротно, ибо случайностей в своей работе не допускал.

А Скалон… Скалон продолжал петь.

Скоков познакомился с ним в Колонном зале Дома Союзов, куда приехал вместе с женой на концерт, посвященный Дню советской милиции. В перерыве он заглянул в буфет и носом к носу столкнулся с Виктором Панкратовичем Можейко — следователем по особо важным делам прокуратуры СССР и… народным артистом СССР Львом Скалоном. Они сидели за столиком, оживленно беседовали и попивали коньячок — Скалон уже отпел свое в первом отделении и, видимо, позволил себя угостить.

— Вы незнакомы? — спросил Можейко, пожав Скокову руку.

— Я его знаю, — польстил гостю Скоков, — а он меня — нет.

— Тогда знакомьтесь, — рассмеялся Можейко. — Наш главный специалист по раскрытию убийств Семен Тимофеевич Скоков…

Скоков поморщился.

— Зачем человека пугаешь?

— Я не из пугливых, — улыбнулся Скалон. Улыбка у него была открытая, располагающая, но Скоков на это не купился: он давно выбросил в мусорную корзину карикатурный образ преступника, сформированный в мозгах советских людей средствами массовой информации: низкий лоб, маленькие злые глазки, бульдожья челюсть. Чаще бывало наоборот — хорошо сшитый костюм, безукоризненные манеры, приятная внешность.

— Чем занимаетесь, Семен Тимофеевич? — спросил Скалон после обязательного в таких случаях обмена любезностями.

Почти все дела у Скокова шли под грифом «совершенно секретно» — советскому человеку не полагалось знать, что в его стране ежедневно убивают, грабят, воруют, — поэтому рот у него, как говорится, всегда был на замке, а здесь вдруг не выдержал, разоткровенничался.

— Разбираю довольно сложное дело, — сказал он, ответив улыбкой на улыбку. — Погиб мой товарищ. Гаишники утверждают, что смерть наступила в результате автомобильной катастрофы, а мои сыскари считают, что это хорошо и заранее спланированное убийство. Вы его не знали?

— Кого?!

— Женю Немченко.

Улыбка на лице Скалона на секунду пригасла.

— К сожалению, знал. Он меня вызывал по поводу так называемых левых концертов.

— И вас тоже? — разыграв удивление, спросил Скоков.

— И меня, и Зыкину…

— А кто сегодня вас пригласил?

— Алексей Васильевич Редькин.

Этот разговор — не то двенадцатилетней, не то четырнадцатилетней давности — Скоков вспомнил сразу же, как только Решетов произнес фамилию Скалона, вспомнил и подумал: «А не тогда ли иуда Редькин собрал на Можейко компромат и затащил в свои сети? На чем же попался Можейко? Может, Скалон его мордой в грязь сунул? Очень интересная деталь… И связка великолепная: следователь по особо важным делам прокуратуры СССР Можейко — народный артист Советского Союза Скалон — заместитель министра МВД России Редькин. Редькин, правда, недавно выбыл из игры — в Бозе почил, но… связка осталась. Кто из них главный — Скалон или Можейко?»

Скоков чертыхнулся. Разобраться в данной ситуации довольно сложно: как определить, что собой представляет замазанный государственный чиновник — работает на группировку или сам руководит этой преступной группировкой?

— Скалон играл в карты?

Не ожидавший подвоха Решетов ответил утвердительно. Затем подумал и, усмехнувшись, добавил:

— Но никогда не зарывался.

— По маленькой играл?

— Да, в свое удовольствие.