История инквизиции

Допрос свидетеля.

Почти все население Ломбера и Альби отозвалось на приглашение, и, несомненно, съезду этому придавали значение крупного государственного дела. Обе стороны избрали третейских судей.

Ход диспута известен нам из многих католических источников; но для нас этот инцидент интересен потому только, что из него мы видим, что ересь уже ускользнула из власти местных церквей, что разум восторжествовал над насилием, что еретики нисколько не скрывали своих убеждений и что католические богословы были вынуждены уступить своим противникам и согласиться делать ссылки только на Новый Завет.

* * *

Бессилие Церкви обнаружилось еще в том, что съезд, разбив все положения еретиков, должен был ограничиться лишь запрещением дворянам Ломбера оказывать покровительство катарам. На следующий год на соборе в Кабестене Понс, архиепископ Нарбоннский, доставил себе платоническое удовольствие, подтвердив заключения Ломберского съезда. Деморализация достигла таких размеров, что Понс не мог наказать нескольких монахов цистерцианского ордена за то, что они самовольно покинули монастырь и открыто стали жить с любовницами; архиепископ, видя свое бессилие, обратился, по-видимому, безрезультатно к Александру III.

Церковь была явно беспомощна; тот факт, что она, осуждая учение еретиков, не могла коснуться их самих, ясно свидетельствует, что у нее не было средств вести борьбу со столь сильным врагом.

И дворяне, и простой народ не хотели быть ее орудием, а без их помощи все церковные проклятия были, конечно, пустыми словами. Катары поняли это, и через два года после съезда в Ломбере они, в 1167 году, созвали свой собор в С-Феликсе-де-Караман, близ Тулузы. Председательствовать на соборе прибыл из Константинополя епископ Никита, их высшее духовное лицо; прибыли также делегаты и из Ломбардии. На этом соборе был осужден видоизмененный дуализм конкоррецианов и были избраны епископы на вакантные кафедры Тулузы, Вальд'Арана, Каркассона, Альби и территории Франции к северу от Луары; на последнюю кафедру был избран Роберт Сперонский, позднее укрывшийся в Ломбардию, где он дал свое имя секте сперонистов. Кроме того, на этом соборе были избраны комиссары для разграничения Тулузской и Каркассонской епархий.

Одним словом, все дело велось так, как будто это был собор независимой и признанной Церкви, предназначенной заменить собой старую Римскую Церковь. И действительно, катарская Церковь, опиравшаяся на любовь и уважение народа, чем не пользовалась Церковь Римская, могла тогда надеяться на возможность своего главенства. Успех ее в последующее десятилетие был так велик, что действительно мог породить в ней самые широкие иллюзии. Раймунд Тулузский, вполне пользовавшийся властью независимого государя, заключил союз с Фридрихом Барбароссой, признал Антипапу Виктора и его преемников и не обращал никакого внимания на Папу Александра III, которого вся остальная Франция признавала законным Папой.

Ослабленная расколом Церковь не могла энергично бороться с ересью. Но в 1177 году сила перешла на сторону Папы, и Фридрих изъявил ему покорность. Раймунд по необходимости последовал за своим сюзереном (значительная часть его владений зависела от империи) и неожиданно для себя увидел, что он должен остановить распространение ереси; но, несмотря на его могущество, задача оказалась выше его сил. Большинство жителей его городов, независимых и привыкших к самовластию, были катары; многие из его рыцарей и сеньоров тайно или явно покровительствовали ереси; простой же народ презирал духовенство и уважал еретиков. Когда говорил проповедь еретик, то народ стекался толпами слушать его; если же на кафедру всходил католик, что бывало в то время довольно редко, то его с ядовитой улыбкой спрашивали, по какому праву учит он слову Божию?

* * *

Раймунд, ведший постоянные войны со своими могущественными вассалами и с такими сильными соседями, как короли Арагонии и Англии, не мог, конечно, согласиться на то, чтобы уничтожить добрую половину своих подданных; можно поэтому сомневаться в искренности его желания искоренить ересь; но что бы там ни было, а положение, в котором он очутился, весьма интересно, потому что в нем лежал зародыш тех неприятностей, которые выпали на долю его сына и внука и повлекли, в конце концов, падение его дома.

Решившись сохранить, по крайней мере, внешние приличия, Раймунд обратился за помощью к Людовику VII и, вспомнив о том, как мощно Бернар подавил ересь генрихиан, обратился к его преемнику, Генриху Клервоскому, настоятелю ордена цистерцианцев.

В своем обращении он в самых мрачных красках описал положение вещей в своих владениях: духовенство развращено; Церкви пусты и в развалинах; таинства в презрении; дуализм торжествует над тринитаризмом. Как ни горячо было его желание стать орудием Божьего мщения, он чувствовал себя бессильным, так как все наиболее видные из его подданных перешли в ересь, то же сделала и вся лучшая часть простого народа. Духовных наказаний более не боялись; можно было добиться чего-нибудь положительного только силой. Если бы король согласился прибыть, то Раймунд провел бы его сам лично через всю страну и сам бы указал ему еретиков, заслуживающих наказания.

* * *

Английский король Генрих II, который, в своем положении герцога Аквитанского, был очень заинтересован в этом деле, только что заключил мир с королем Франции, и оба монарха постарались соединить свои силы и вместе пойти на помощь Раймунду. Со своей стороны, клервосский аббат написал Александру III, призывая его выполнить свою обязанность и подавить ересь, подобно тому, как подавил он схизму. Самое меньшее, что мог, по его словам, сделать Папа, это приказать своему легату, кардиналу Петру С.-Хризогонскому, остаться во Франции и вступить в борьбу с еретиками.

Скоро, однако, рвение королей остыло, и, вместо того, чтобы выступить со своими армиями, они ограничились тем, что послали посольство, в состав которого вошли кардинал-легат, архиепископы Нарбонны и Буржа, Генрих Клервоский и другие прелаты; в то же время они обратились с просьбой к графу Тулузскому, виконту Туреньскому и к дворянам оказать помощь посланным.

Если бы Раймунд был искренен, то он заслуживал бы не такой помощи. Короли решили предоставить свободу действия духовенству, и Раймунд был настолько благоразумен, что не пожелал истощать своих сил в борьбе со своими же подданными, тем более что в это время против него составлялся по наущению Альфонса II Арагонского заговор между дворянами Нарбонны, Нима, Монпелье и Каркасона. Охотно оказывая свое покровительство прелатам-миссионерам, он и не думал поддерживать их силой оружия. Когда они прибыли в Тулузу, то еретики толпой окружили их, встретили свистом и ругали их лицемерами и вероотступниками. Генрих Клервосский утешает себя тем, что, если бы он и его спутники прибыли в Тулузу года на три позднее, они не нашли бы там ни одного католика, который вышел бы к ним навстречу.

* * *

Были составлены и розданы миссионерам длинные списки еретиков; во главе стоял Петр Моран, очень богатый и влиятельный старик, пользовавшийся таким огромным уважением среди еретиков, что народ называл его Иоанном Евангелистом; ввиду этого его наметили первой жертвой преследования. Долго тянулось дело, пока удалось уличить его в ереси; но тогда, чтобы спасти свое состояние от конфискации, он отрекся от ереси и согласился перенести тяжелое и унизительное наказание: раздетого до пояса и жестоко бичуемого с двух сторон – епископом Тулузским и аббатом из С.-Сернена – его провели на глазах несметной толпы к алтарю собора св. Стефана, где ему объявили, что он должен предпринять на три года путешествие в Святую Землю, а до отъезда ежедневно подвергаться публичному бичеванию на улицах Тулузы; кроме того, ему приказали вернуть Церкви все ее занятые им земли и отдать ей все нажитые процентами деньги и, наконец, обязали уплатить графу Тулузскому пятьсот фунтов серебра как выкуп за оставленные ему земли.

* * *

Эти энергичные меры произвели на всех большое впечатление, и множество катаров согласилось вернуться в лоно Церкви; но что обращения эти были весьма неискренни, видно из того, что Моран, по возвращении из Палестины, был три раза избираем в синдики, и семья его оставалась непримиримым врагом католицизма; в 1234 году один старик, по имени Моран, был осужден как "Совершенный", а в 1235 году другой Моран, бывший синдиком, был отлучен от Церкви за то, что был против введения инквизиции. Огромный штраф, наложенный на первого Морана, сделал свое дело, возбудив в графе религиозное рвение, но и этого было мало, чтобы заставить его сделать невозможное. Когда легат решил уничтожить двух ересиархов – Раймунда де Бэмиака и Бернара Раймунда, катарских епископов Валь-д'Арана и Тулузы, то он был вынужден дать им охранные листы, чтобы они согласились явиться к нему, и ограничился лишь отлучением их от Церкви. Немного позднее, во время следствия против могущественного Рожера Тренкавеля, виконта Безье, посадившего в тюрьму епископа города Альби, легат не мог получить полного удовлетворения; правда, он отлучил Рожера от Церкви, но епископ остался в тюрьме. Торжественно обставленное посольство вернулось во Францию, не сделав, по свидетельству хроник, ничего положительного; правда, оно добилось, что Раймунд Тулузский и его дворяне издали указ об изгнании еретиков, но указ этот остался мертвой буквой.[29]

* * *

Выезд святой инквизиции.

В сентябре того же 1178 года Александр III созвал Третий Латеранский собор; в приглашении упоминалось о плевелах, которые заглушают пшеницу и должны быть вырваны с корнем. Собор собрался в 1179 году и отметил, что патарены открыто совращают верных по всей Гаскони, Альбигойе и графству Тулузскому; он призывал светскую власть силой заставить их отказаться от своих заблуждений и, как всегда, предавал анафеме еретиков и всех тех, кто давал им пристанище и оказывал покровительство; к еретикам были отнесены котерцы, брабансонцы, арагонцы, наварцы, а также баски и тривердинцы, к которым мы вернемся ниже. Затем собор принял другую, более внушительную меру, а именно – объявил крестовый поход против христиан, и с этого времени Церковь стала пользоваться и в своих частных распрях услугами этой всегда легко собираемой армии. Прощение всех грехов на два года было обещано всем, кто поднимет оружие на защиту святого дела; Церковь брала их под свое покровительство и обещала вечное спасение всем, кто падет в борьбе за ее интересы; понятно, подобные обещания привлекли под знамена церковной рати массу воинов, на душе которых лежали всевозможные преступления и которые не требовали от Церкви за свою службу ни копейки жалованья.

* * *

Вернувшись с собора, нарбоннский архиепископ Понс тотчас же опубликовал этот декрет, дополнив его анафемами и интердиктами против тех, кто вымогал от путешественников новые дорожные пошлины, чем очень злоупотребляли феодальные сеньоры и на что, как мы увидим ниже, постоянно жаловались в делах с альбигойцами. Генрих Клервоский отказался занять беспокойную тулузскую кафедру, которая оставалась незанятой с конца 1178 года, но ему дали звание кардинала Альбано, и вскоре он послан, в качестве папского легата, проповедовать и вести крестовый поход.

Благодаря своему красноречию он собрал значительные силы, во главе которых в 1181 году он вступил во владения виконта из Безье и осадил крепость Лавор, куда со многими видными патаренами скрылась дочь Раймунда Тулузского, виконтесса Аделаида. Современники сообщают нам, что Лавор был взят чудом и что повсюду во Франции были разные знамения, предвещавшие победу христиан.

Роже из Безье поспешил смириться и клятвенно обещал не поддерживать более еретиков. Катарские епископы Раймунд де Бэмиак и Бернар Раймунд, которые были заключены в тюрьму, отреклись от ереси и получили хорошие приходы в Тулузе; много и других еретиков проявили раскаяние, но все они вернулись к своим заблуждениям, как только миновала гроза. Крестоносцы были созваны под знамена лишь на короткое время, и уже на следующий год кардинал-легат вернулся в Рим, в сущности, не сделав ничего и только увеличив ожесточение в землях еретиков, опустошенных его войсками. Раймунд Тулузский в это время был поглощен безнадежной войной с арагонским королем и, повидимому, совершенно безучастно отнесся к крестовому походу.

* * *

Откажем теперь несколько слов о котерцах и брабансонцах, которых Латеранский собор признал еретиками наравне с катарами и с которыми нам не раз еще придется встретиться.

Поддержка, оказываемая им Раймундом VI Тулузским, была причиной враждебного к нему отношения Церкви не менее, чем его покровительство еретикам. Это были флибустьеры, предшественники тех сомнительных вольных банд, которые, в особенности в XIV веке, наводили ужас на мирных граждан и нанесли огромный вред цивилизации. Разнообразие названий, под которыми они были известны – брабансонцы, геннегаусцы, каталонцы, арагонцы, наварцы, баски и т. д., – показывает, как широко было распространено зло и как всякая отдельная провинция старалась отнести на счет соседей происхождение этих разбойничьих шаек. Более обычные названия: Brigandi, Pilardi, Ruptarii, Mainatae и т. п. указывают на характер их занятий; названия же Cotaretti, Palearii, Triaverdins, Asperesy Vales открывают широкое поле для фантазии этимологов. Банды эти составлялись из лентяев, гуляк, разоренных войнами крестьян, беглых рабов, лишенных прав, бежавших из тюрем арестантов, развратных священников и монахов, и вообще из подонков общества, которые всплывали наверх благодаря постоянным волнениям, происходившим в ту эпоху. Сплоченные в более или менее многочисленные группы, люди эти открыто жили в стране, и если сеньорам представлялась надобность в военных силах на срок, более продолжительный, чем законный срок обязательной службы вассалов, то они являлись по первому зову ко всякому, кто давал им жалованье или возможность безнаказанно грабить.

Древний Иерусалим. Гравюра из средневекового манускрипта.

Современные хроники полны жалоб на постоянные опустошения, производимые этими шайками, а церковные летописи отмечают, что их грабежи и разбои еще тяжелей ложились на церкви и монастыри, чем на феодальные замки и крестьянские хижины. Они издевались над священниками, которых называли "певцами", и одной из их любимых забав было забивать их палками до смерти, упрашивая при этом пропеть что-нибудь: "Спой нам, голубчик певец! Спой что-нибудь!" Святотатства их доходили до крайних пределов; они, например, украв дароносицу, открыто выбрасывали из нее Святые Дары и растаптывали их ногами. Народ смотрел на них хуже, чем на еретиков, и считал их атеистами.

В 1181 году епископ г. Турнэ, Стефан, в сильных выражениях описал страх, испытанный им, когда он по поручению короля проезжал по Тулузскому графству, совершенно разоренному только что кончившейся войной между графом Тулузским и королем Арагонским. Страна представляла огромную пустыню, где встречались лишь разрушенные церкви и покинутые жителями деревни; на каждом шагу боялся он нападений разбойников и еще более страшных шаек котерцев. По всей вероятности под влиянием того, что на юге был объявлен против них крестовый поход одновременно с походом против еретиков, немного позднее объявили поход и против разбойничьих шаек Центральной Франции. Окруженные у Шатодена, они в июле 1183 года потерпели страшное поражение, потеряв убитыми, по одним сведениям, 6000 человек, а по другим – 10 500; победители разделили между собой, кроме богатой добычи, пятьсот публичных женщин, бывших в разбойничьем стане. Хотя защитники порядка и называли себя миротворцами, Paciferi, но тем не менее они особой кротостью не отличались; через две недели после победы у Шатодена они захватили шайку рыцарей большой дороги, и все 1500 человек были тут же повешены, а другим 80 пленникам выкололи еще глаза.

Но, несмотря на все суровые меры, зло продолжало существовать, так как условия, его породившие, оставались в силе, и вечно воевавшие со своими соседями феодальные сеньоры постоянно нуждались в услугах этих наемников без веры и совести.

* * *

Битва под Иерусалимом. Из манускрипта XIV в.

Неудача крестового похода 1181 года, по-видимому, надолго отняла у Церкви энергию, и в течение четверти столетия ересь могла сравнительно свободно распространяться в Гаскони, Лангедоке и Провансе. Строго говоря, декрет Папы Луция III, данный в Вероне в 1184 году, был первой попыткой основать инквизицию; но декрет этот не оказал непосредственного влияния; правда, в 1195 году папский легат, созвав в Монпелье местный собор, подтвердил необходимость строгого исполнения канонов Латеранского собора относительно еретиков и разбойников, имущество которых должно быть конфискуемо, а сами они обращаемы в рабство; но все эти постановления оставались мертвой буквой ввиду индифферентного отношения дворянства, распоряжения которого не пользовались никаким уважением.

Быть может, взятие Иерусалима неверными в 1186 году также направило на Палестину сохранившийся религиозный жар, не оставив ничего на поддержание веры в самой Европе. Как бы то ни было, факт тот, что не было предпринято ни одного серьезного преследования ереси, пока энергичный Иннокентий III, испробовав без всякого успеха кроткие меры, не объявил смертельной войны против ереси.

* * *

Во время затишья "Лионские Бедные" по необходимости действовали заодно с катарами; рвение в деле обращения в ересь, бывшее сильным даже при преследованиях, теперь, с отменой стеснительных условий, проявилось во всей силе, не боясь более духовенства, небрежного к своим обязанностям и павшего духом.

Еретики проповедовали и обращали в ересь, а священники думали только о том, как бы урвать часть причитающейся на их долю десятины и других доходов из алчных рук дворянства и у враждебно настроенных прихожан. Иннокентий III с прискорбием отмечает грустный факт, что еретики проповедовали и учили открыто, без всякой помехи. Вильгельм Тудельский сообщает, что еретики были полновластными хозяевами в округах Альби, Каркассона и Лорагэ (в Лангедоке) и что вся область между Бордо и Безье была заражена ересью. Готье Мане передает, что в Бретани совершенно не было еретиков, но зато их было много в Анжу, а в Аквитании и Бургундии число их было несметно. Гильом де Пюи-Лоранс говорит, что сатана мирно царствовал почти во всей Южной Франции; к духовенству относились с таким презрением, что священники скрывали тонзуру, а епископы были вынуждены посвящать без разбора всякого приходящего; страна была как бы проклята и производила только терния и волчцы, грабителей и разбойников, воров и убийц, прелюбодеев и ростовщиков.

Цезарь Гейстербахский сообщает, что альбигойская ересь распространялась с такой поразительной быстротой, что в короткое время она охватила до тысячи городов, и если бы еретики не были перебиты верными, то вся Европа была бы охвачена ересью. Один немецкий инквизитор утверждает, что в Ломбардии, Провансе и в других странах было больше еретических богословских школ, чем истинно католических, что еретики вели публичные диспуты, на которые народ стекался толпами, что они проповедовали на площадях, полях, в домах и что никто не осмеливался остановить их, боясь их многочисленных и могущественных покровителей. Как мы уже видели, у еретиков были правильно организованные епархии; у них были не только мужские школы, но и женские, и однажды в одном женском монастыре все монахини перешли в катаризм, не бросив монастыря и не переменив своей одежды.

Вот до какого состояния дошла Церковь. Занятая усилением своей светской власти, она почти забыла о своих духовных обязанностях, и ее царство, основанное на духовных устоях, падало вместе с ними. Редко переживала Церковь такое опасное положение, как то, в котором она находилась, когда тридцативосьмилетний Лотарио Конти надел папскую тиару. В своей вступительной речи он заявил, что его главной заботой будет уничтожение ереси, и, несмотря на свои бесконечные столкновения с императорами и королями, он до самой своей смерти оставался верен этой задаче. К счастью, он обладал всеми качествами, необходимыми для кормчего корабля св. Петра, несомого бурными ветрами через подводные скалы; правда, вел он его не всегда с достаточной мудростью, но всегда с неослабным мужеством и с непоколебимой верой в свою высокую миссию.

Глава IV Крестовые походы против альбигойцев

Осада Тулузы 1218 г. под предводительством Симона де Монфора.

В конце XII века Церковь поняла, что она сама подорвала свое положение и что поразительные успехи ереси в значительной степени зависели от небрежного отношения духовенства к своим обязанностям и от упадка его нравственности.

В своей речи при открытии большого Латеранского собора Иннокентий III не задумался бросить упрек в лицо собравшимся отцам. "В падении нравственности народа, – сказал он, – прежде всего виновато духовенство. От него все зло в христианском мире; вера гаснет, религия падает, свобода закована в цепи, правосудие попрано ногами, еретики множатся, схизматики поднимают голову, неверные усиливаются, сарацины побеждают".

Но попытка собора искоренить зло была безуспешной, и Гонорий III, видя свое бессилие, был вынужден повторить слова Иннокентия, справедливость которых никто не мог оспаривать.

Однако когда в 1204 году легаты, посланные Иннокентием к альбигойцам, обратились к нему с жалобой на прелатов, которых они не могли привести к порядку и распущенное поведение которых действовало соблазняющим образом на христиан и давало еретикам богатый материал для нападок на Церковь, то Папа сухо посоветовал им заниматься своим прямым делом и не обращать внимания на сравнительные пустяки. Этот ответ дает прекрасное понятие о политике Церкви; даже энергичный Иннокентий отказался от задачи очистить авгиевы конюшни; легче, казалось, подавить волнение огнем и мечом.[30]

* * *

Мы уже видели, с какой решительностью и последовательностью приступил Иннокентий к подавлению ереси в Италии; не меньшую деятельность и энергию проявил он и по ту сторону Альп, причем нужно отдать ему должное: он всегда старался строго соблюдать правосудие и не смешивать виновных с невинными. Уже с давних пор провинция Невер была известна как страна, наиболее зараженная. Мы уже упоминали о мятеже, поднятом катарами в 1167 году в Везеле, и о тех суровых мерах, которые, не уничтожив ереси в корне, положили конец ее открытому проявлению. В конце столетия оксерский епископ Гюг заслужил себе имя "Молота еретиков", благодаря той энергии и тем успехам, которыми были отмечены его преследования отпавших от Церкви; и хотя он славился невероятной алчностью, полным игнорированием законов, деспотизмом в управлении епархией и жестокостью в уничтожении своих личных врагов, тем не менее его ревность к вере покрывала его многочисленные недостатки и дурные поступки. Он мало нуждался в напоминаниях Иннокентия, который в 1204 году побуждал его уничтожить ересь в его епархии. Безжалостно применяя конфискацию имущества, изгнание и костер, он сделал все что мог для искоренения ереси; но зло пустило уже глубокие корни и беспрестанно проявлялось то тут то там. Главным проповедником ереси был один отшельник по имени Иеррик, живший в пещере близ Корбиньи; благодаря усилиям Фулька де Нейльи, удалось взять его и сжечь на костре. Но катаризм пользовался успехом не только среди простых и бедных людей.

В 1199 году декан Невера и аббат монастыря св. Мартина Неверского обратились к Иннокентию с жалобой на то, что их преследуют; ответ Папы показывает одновременно и его желание дать им полную возможность защищаться, и запутанность духовного процесса в ту эпоху. Епископ Гюг был счастливее, когда выступил в 1201 году с обвинением другого видного лица, а именно рыцаря Эверара де Шатонеф, управляющего владениями графа Гервея Неверского. Папский легат Октавиан созвал в Париже собор, на который съехалось много епископов и богословов, чтобы судить Эверара; последний был осужден, главным образом, на основании свидетельских показаний самого же Гюга, предан светской власти и сожжен живым. Впрочем, ему отсрочили казнь, чтобы он мог дать отчет графу Гервею по управлению его владениями.

Его племянник Тьерри, такой же закоренелый еретик, бежал в Тулузу, где через пять лет сделался альбигойским епископом к великой радости еретиков, залучивших в свои ряды французского вельможу. Главным центром ереси в Нивернэ был город Шаритэ. С 1202 по 1208 год жители этого города не раз обращались к суду Иннокентия, так как суд его был милостивее суда местных судилищ; и действительно, в решениях Папы видно похвальное желание быть справедливым, но все это не привело ни к чему, и Шаритэ был одним из первых городов, куда в 1233 году оказалось нужным послать инквизитора. В Труа были в 1200 году сожжены восемь катаров, в том числе три женщины; в 1204 году было сожжено несколько еретиков в Брэне, в их числе был лучший французский художник той эпохи – Николя.

* * *

Другого рода опасность угрожала в 1199 году церкви Меца, где у вальденсов нашли французские переводы Нового Завета, Псалтыря, Книги Иова и других книг Священного Писания, которые они изучали с невероятным прилежанием и отказались выдать приходским священникам; их дерзость дошла до того, что они осмелились утверждать, будто знают Священное Писание лучше своих духовных пастырей и имеют право искать утешение в его чтении. Дело осложнялось тем, что мирянам чтение Библии официально не было еще запрещено, а эти бедняки не были обвиняемы в принадлежности к какой-либо определенной ереси. Обратились к Иннокентию. Папа ответил, что нет ничего предосудительного в желании постигнуть Священное Писание, но что глубина его такова, что не всегда могут проникнуть в нее даже самые ученые люди; следовательно, это чтение выше разумения простых смертных.

К населению Меца обратились с увещанием отказаться от своих чрезмерных притязаний понимать Библию и предложили им с должным почтением относиться к духовенству; при этом весьма прозрачно высказывалась угроза по адресу тех, кто не последует этому увещанию. А так как жители Меца продолжали по-старому усердно читать Библию, то, чтобы прекратить это, к ним послали аббата из Сито и двух других духовных лиц. Но эта миссия, по-видимому, не имела большого успеха: еретик, сожженный в 1230 году в Реймсе, имел французский перевод Библии, а у еретиков, сожженных в 1231 году в Трире, были переводы Библии на немецкий язык.

Но более всего, что вполне понятно, беспокоило римскую курию, прочное существование ереси на юге Франции. В 1195 году Раймунд VI Тулузский, 38 лет от роду, наследовал своему отцу; это был самый могущественный вассал во всей монархии, почти такой же независимый, как сам сюзерен. Нарбоннское герцогство давало ему звание первого светского пэра Франции; в то же время он был сюзереном, более или менее полновластным, маркизата Прованского, графства Венессенского, графств Сен-Жиля, Фуа, Комменжа и Родеза, равно как провинций Альбигойи, Виварэ, Жеводана, Велэ, Руерга, Керси и Аженуа. Даже в Италии он пользовался славой самого могущественного графа Европы, так как среди его вассалов было четырнадцать графов, и трубадуры в песнях называли его равным императорам:

Car il val tan quen la son valor Auri'assatz ad un emperador.

Даже после потери большей части своих владений сын его, Раймунд VII, на Рождество 1244 года на блестящем съезде, бывшем при его дворе, пожаловал двумстам дворянам рыцарское звание.

Благодаря своим брачным связям, Раймунд VII находился в близком родстве с королевскими домами Кастилии, Арагонии, Наварры, Франции и Англии. В 1196 году он вступил в четвертый брак, с Иоанной Английской, чтобы добиться выгодного союза с ее братом Ричардом; таким путем он избавляется от опасного врага, который, в качестве герцога Аквитании, сильно беспокоил его отца. Но этот союз с Ричардом оскорбил Филиппа-Августа, что позднее имело печальные последствия для Раймунда. Последовавшая почти в то же время смерть Альфонса II Арагонского освободила его от другого наследственного врага, обширные владения которого в Южной Франции, и еще более обширные притязания на нее, нередко угрожали Тулузскому дому полным падением. С преемником Альфонса, Петром II, Раймунд вступил в самые дружеские отношения, скрепленные в 1200 году браком с его сестрой Элеонорой и помолвкой в 1205 году его юного сына Раймунда VII с дочерью арагонского короля, бывшей совсем еще ребенком. Филипп-Август, при своем вступлении на престол, оказывал ему такое дружеское расположение, которое, по-видимому, было для него прочным залогом мирного и благоденственного царствования.

Обезопасив себя, таким образом, от нападений внешних врагов, Раймунд мало обращал внимания на то, что Папа Целестин III в 1195 году отлучил его от Церкви за то, что он разорил С.-Жильское аббатство. Иннокентий III подтвердил это отлучение, но граф и на это не обратил никакого внимания. Сам он не был еретиком, но, благодаря своей веротерпимости, индифферентно относился к тому, что его подданные были еретиками; одни из его баронов придерживались ереси, другие снисходительно относились к верованиям, которые, отвергая притязания Церкви, позволяли им грабить ее или, по крайней мере, не заботиться о ее нуждах; так же смотрел на дело, несомненно, и сам Раймунд.

Когда в 1195 году собор в Монпелье предал анафеме всех тех князей, которые не будут наблюдать за применением в отношении еретиков и наемников постановлений Латеранского собора, то он и не подумал обратить на это внимание. У Раймунда совершенно не было религиозного фанатизма, и он поэтому не мог в угоду Церкви восстанавливать против себя своих баронов, разорять свои собственные владения и подвергать себя вторжениям соседей, которые как волки стерегли его; он не мог, конечно, рисковать всем этим для того только, чтобы восстановить в своих владениях единство веры и сделать своих подданных послушными Церкви, которая была славна только своей алчностью и нравственной распущенностью. Почти целое поколение наслаждалось веротерпимостью; страна отдыхала после длинного ряда войн, и простой здравый смысл подсказывал Раймунду, что ему следует идти по стопам отца. Окруженный одним из самых веселых и блестящих дворов Европы, любящий женщин, покровительствующий поэтам, несколько бесхарактерный, но боготворимый своими подданными, он, конечно, не мог согласиться с Римом, что главной его обязанностью было преследование своих подданных.

* * *

Педро Берругете. Святой Доминик и альбигойцы. 1418 г.

Состояние Церкви во владениях Раймунда не могло, понятно, не вызывать негодования такого Папы, как Иннокентий III. Один летописец того времени передает, что на несколько тысяч еретиков приходилось только несколько католиков; несомненно, это сообщение преувеличено, но в предшествующей главе мы видели, как быстро распространялась ересь. Состояние Тулузской епархии может показать, с каким недоверием относились тогда к Церкви и как сильно отражалась на ее благосостоянии потеря духовного престижа. Епископ Фулькранд, умерший в 1200 году, жил, за неимением средств, в чисто апостольской нищете.

Следуемую ему часть десятинного налога забрали себе светские сеньоры и монастыри; приходские священники присвоили себе его премиции; на его долю оставались лишь незначительные доходы от нескольких ферм и от общественной хлебной печи, которая принадлежала ему по феодальному праву. Крайняя нужда заставила его даже начать судебное дело против своего же капитула, чтобы добиться доходов хотя бы с одной пребенды и жить не впроголодь. Во время объездов своих приходов он был вынужден просить у сеньоров конвоя. Как ни плохо было место Фулысранда, однако после его смерти оно вызвало горячие и некрасивые споры, окончившиеся в пользу Раймунда Рабастана, архидиакона Ажанского. Этот епископ был еще беднее своего предшественника и для увеличения доходов был вынужден прибегнуть к симонии; но, когда он, чтобы покрыть издержки по процессу с одним из своих вассалов, Раймундом де Бопюи, распродал или заложил все, что оставалось еще в распоряжении Тулузской епископской кафедры, его лишили сана, назначив ему ежегодное содержание в тридцать тулузских ливров, чего было достаточно на кусок черного хлеба, и он остался вдвоем со злой служанкой. Его преемником был Фульк Марсельский, выдающийся трубадур, отрекшийся от мира и ставший аббатом Флорежа; он рассказывает, что, когда он сделался епископом, ему приходилось самому поить своих мулов, так как некому было гонять их на ближайший водопой на Гаронну. Этот Фульк был человеком горячим и мстительным; впоследствии он опустошил свою диоцезу войной.[31]

* * *

Зло постоянно росло, и легко уже было предвидеть возможность наступления такого момента, когда Римская Церковь совершенно потеряет средиземноморские провинции Франции. Но надо сказать, к чести еретиков, что им вполне был чужд дух преследования. Понятно, хищные сеньоры стремительно отнимали у духовенства церковные имения и доходы и не задумывались грабить ленивых монахов и священников, число которых постоянно уменьшалось; но в общем катары, хотя и считали себя церковью будущего, никогда не прибегали к силе для распространения своего духовного господства. Довольствуясь возможностью проповедовать и обращать в свою веру, они жили в полной дружбе со своими соседями-католиками; но Церковь не могла мириться с подобным положением вещей. Она всегда полагала, что светская власть, не преследуя других верований, тем самым преследовала свое верование; да и в силу закона ее существования она не могла разделять с кем-либо свое господство над душами людей. В данном же случае положение было еще серьезнее, так как веротерпимость, на которую жаловалась Церковь, грозила ей полным падением, и поэтому она считала себя вынужденной принять самые строгие меры не только в силу присваиваемых ею обязанностей, но и в силу простого инстинкта самосохранения.

* * *

Иннокентий III, вступивший на папский престол 22 февраля 1198 года, уже апреля писал архиепископу Оша, жалуясь на успехи ереси и высказывая опасения относительно ее торжества. Этому прелату и его собратьям было предписано со всей строгостью налагать духовные наказания, а в случае надобности прибегать к содействию князей и народа. Не только еретики должны быть преследуемы и наказуемы, но нужно также принимать строгие меры против всех, кто имеет с ними сношения или подозревается в этом. Само собой разумеется, прелаты могли на это ответить только признанием своего бессилия. Иннокентий немного подождал и сам принял на себя инициативу: 21 апреля он послал во Францию двух комиссаров, Рэнье и Ги, с грамотами к прелатам, князьям, сеньорам и ко всему народу. Всем им предлагалось немедленно принять всевозможные меры, направленные к тому, чтобы отвратить от Церкви опасность, которой ей угрожал рост катаров и вальденсов, совращавших народ подвигами показной любви к ближним и мнимой справедливости. Еретики, которые не захотят вернуться в лоно Церкви, должны быть изгоняемы и лишаемы всего своего имущества; если светские власти откажутся применять эти меры или проявят небрежность в их применении, то на них должно налагать запрет; если же они, наоборот, будут послушны и исполнительны, то давать им отпущение грехов, какое дается идущим на богомолье в Рим или на поклонение св. Иакову Компостельскому. Все же, кто будет иметь какие-либо сношения с еретиками, должны быть наказуемы как еретики. Только через шесть месяцев после этого Папа уполномочил Рэнье уничтожить зло в корне, разрешив ему реформу церквей и восстановление в них порядка; очевидно, Папа считал репрессии более важным делом.

* * *

В июле 1199 года власть Рэнье была еще более расширена, так как ему было дано звание папского легата, и, следовательно, все должны были повиноваться ему и оказывать почтение как самому Папе. Гильом, сеньор Монпелье, попросил между тем, чтобы к нему прислали легата для подавления ереси. Хотя Гильом и был глубоко верующим католиком, но это проявление религиозной ревности было вызвано побочными мотивами: ему хотелось добиться узаконения своих детей от второй жены, тогда как не был признан законным его развод с первой. Иннокентий отказал ему в присылке легата, и рвение его охладело. В то же время легат показал, что он бессилен провести реформу Церкви: он донес на двух очень высокопоставленных лиц, архиепископов Нарбонны и Оша, безнравственность и нерадение которых довели Церковь в их провинциях до самого плачевного состояния; но процесс об удалении епископов тянулся десять или двенадцать лет. Понятно, при таких условиях не могло быть и речи об общей реформе.

Можно даже сказать, что, по крайней мере, в течение некоторого времени, отдельные попытки поднять церкви лишь ухудшали положение, так как прелаты, разъяренные тем, что так много полномочий дано непосредственным представителям Рима, отказывались принимать участие в борьбе с ересью. Одно время было даже опасение, что они пойдут заодно с еретиками против Святого Престола, чтобы оградить самих себя и подчиненное им духовенство от захвата Римом.

* * *

Летом 1202 года Рэнье захворал, и его заменили два цистерцианских монаха из Фонфруа – Петр де Кастельно и Рауль, которым удалось бесконечным рядом наказаний и угрозой городу мщением короля вырвать у магистрата Тулузы клятвенное обещание отречься от ереси и изгнать еретиков; в свою очередь, они поклялись, что льготы и свободы города будут неприкосновенны. Но едва успели они удалиться, как тулузцы забыли свои обещания. Ободренные этим мнимым успехом, монахи обратились с такой же просьбой к графу Раймунду и добились его согласия; но условия, при которых им пришлось действовать, показывают, что задача их была нелегкой. Когда они попросили архиепископа Нарбоннского сопровождать их к графу Тулузскому, то он не только отказал им, но даже не оказал никакой поддержки, и лишь с большим трудом добились они от него лошадей на дорогу. Епископ города Безье также отказался сопровождать их. Они обратились к нему с просьбой вызвать консулов Безье, чтобы они отреклись от ереси и поклялись защищать Церковь; епископ не двинул пальцем и даже стал создавать всякие затруднения посланникам Папы, и хотя, в конце концов, ему было сказано, что магистраты за свою неявку будут отлучены от Церкви, он все же ничего не предпринял. А между тем ересь в Безье настолько процветала, что виконт должен был разрешить каноникам укрепить Церковь св. Петра из боязни, чтобы еретики не захватили ее силой. По всей вероятности, епископ Безье был напуган неприятностями, постигшими его соседа, каркассонского епископа Беранже, который за то, что пригрозил своей пастве духовными карами, был изгнан ею из города, и всякое сношение с ним было запрещено под страхом крупного штрафа.

* * *

Дерзость еретиков вызывала на бой энергичного Иннокентия. Сестра могущественного графа де Фуа, Эсклармонда, вместе с пятью другими знатными дамами присоединилась к ереси на публичном собрании катаров, где присутствовало много знати и рыцарей. Было замечено, что на этом собрании только один граф не дал катарским священнослужителям еретического приветствия, известного под именем veneratio. В Каркассоне, под председательством короля Арагонского, Петра Католика, состоялся большой, но безрезультатный публичный диспут между легатами и несколькими учеными еретиками. Положение было настолько безнадежно, что, по словам Иннокентия, только новый Потоп мог очистить страну и подготовить ее к принятию новых людей.[32]

* * *

Решившись испробовать крайнее средство, Папа назначил легатом "аббата аббатов", Арнольда Ситоского, начальника цистерцианского ордена, человека энергичного, непреклонного поборника старого католицизма и одаренного редкой настойчивостью. В конце мая 1204 года Иннокентий предоставил чрезвычайные полномочия комиссии, составленной из Арнольда и монахов Фонфруа. Прелаты зараженных ересью провинций получили строгие замечания, и им было приказано во всем повиноваться легатам, под страхом навлечь на себя гнев Святого Престола. Легатам было дано полномочие "разрушать повсюду, где были еретики, все, подлежащее разрушению, и насаждать все, подлежащее насаждению". Самостоятельность местных церквей была уничтожена одним росчерком пера: Рим объявил свою диктатуру.

* * *

Зная, что церковные запрещения потеряли всякое значение, Иннокентий решился прибегнуть к силе. Согласно инструкциям, данным легатам, всякий не раскаявшийся еретик должен быть передан в руки светской власти; сам он должен быть осужден на смерть, а имущество его конфисковано; сверх того, легаты должны были предложить Филиппу-Августу и его сыну, Людовику Львиное Сердце, если они будут помогать в подавлении ереси, полное отпущение грехов, как будто они совершили крестовый поход в Святую Землю; то же обещали всем сеньорам; даже и беспокойные элементы населения были побуждаемы к участию приятной перспективой богатой наживы, с одной стороны, и полного прощения грехов – с другой. Особой статьей легаты были уполномочены даже отменять все духовные наказания, которые полагались за насилие над личностью, если кто-нибудь провинится в этом при преследовании еретиков.

В то же время Иннокентий писал Филиппу-Августу, убеждая его поднять меч на волков, опустошавших стадо Господне. Если ему нельзя почему-либо идти самому, то пусть пошлет он своего сына или какого-нибудь опытного военачальника; но лишь бы он согласился применить на это власть, полученную им от неба. Папа признавал за ним право захвата и присоединения к своим владениям земель всех тех вельмож, которые откажутся помочь ему в его борьбе против еретиков.

Иннокентий поставил на карту все – и проиграл. Менее чем когда-либо желали прелаты, лишенные всякого авторитета, оказывать содействие легатам. Филипп-Август не тронулся обещанием земных и небесных благ, которыми его старались прельстить. Он уже имел отпущение грехов за крестовый поход и, по всей вероятности, находил, что оно не стоило принесенных им жертв; к тому же его недавние приобретения в Нормандии, Анжу, Пуату и Аквитании, сделанные за счет Иоанна Английского, поглощали все его внимание, и он мог бы легко потерять их, если бы в погоне за новыми завоеваниями приобрел себе новых врагов. Поэтому он не отозвался на призыв Папы.

Освобождение альбигойцев, по приговору Каркасонской инквизиции замурованных в стене.

Петр де Кастельно потерял всякую энергию и умолял, чтобы ему позволили вернуться в родное аббатство; но Папа отказал ему, утешая, что Бог вознаградит его по его стараниям, а не по их успешности. Второе обращение к Филиппу-Августу в феврале 1205 года также осталось без всякого результата. Тогда в июне следующего года Иннокентий обратился к Петру Арагонскому и уступал ему все земли, которые он завоюет у еретиков; через год он предложил ему и все их имущество. Единственным следствием этих переговоров было то, что Петр захватил замок Эскюр, принадлежавший Папе, но занятый катарами. Правда, положение дел в Тулузе изменилось, и даже были вырыты кости нескольких людей, уличенных в ереси. Но эта пустая победа была тотчас же сведена на нет муниципалитетом, издавшим закон, воспрещающий возбуждать преследования против мертвых, которые не были обвинены еще при жизни, если только они не приняли посвящения в ересь (hereticatio) на смертном одре.

* * *

Однажды, во время одного диспута, где катары, по обыкновению одержали победу, епископ Тулузский Фулыс спросил у Понса Родельского, рыцаря, известного своей мудростью и своей преданностью Церкви, почему не изгоняет он из своих владений тех, кто явно исповедует ересь? "Как же мы можем это сделать? – возразил рыцарь. – Ведь мы учились с ними, ведь у нас есть среди них родные, и, наконец, мы все видим чистоту их жизни". Рвение богословов было бессильно обратить это расположение в дикую ненависть, и мы охотно верим сообщению монаха из Во-Сернэ, что почти все местные сеньоры покровительствовали еретикам, искренне любили и отстаивали их перед Богом и Церковью.

Все, казалось, потеряно, когда один непредвиденный случай возбудил рвение и дал надежду приверженцам католицизма. В 1206 году, в середине лета, все три папских легата съехались в Монпелье и решили отказаться от своей миссии. Случайно в это же время прибыл в Монпелье, на обратном пути из Рима, испанский прелат, епископ Осмы, Диего де Азеведо; в Риме он тщетно умолял Иннокентия дозволить ему отказаться от епископской кафедры и посвятить остаток дней своих на проповедь слова Божия среди неверных.

Узнав о решении легатов, он приложил все силы, чтобы убедить их продолжить свою миссию; он посоветовал им отослать их блестящую свиту и отказаться от нынешней пышности, которой они себя окружали; он убеждал их идти на проповедь босыми и нищими, как апостолы. Легаты, в конце концов, согласились на это, но просили прелата, чтобы кто-нибудь, пользующийся авторитетом, показал им пример. Диего предложил себя. Он отослал всех своих спутников и оставил при себе только одного помощника, приора Доминика де Гузмана, который по дороге из Осмы в Рим обратил уже одного еретика в Тулузе. Арнольд вернулся в Сито, чтобы председательствовать на общем собрании ордена и набрать миссионеров, а два других легата, вместе с Диего и Домиником, начали свою новую деятельность в Карамане. Здесь они целую неделю вели диспуты с ересиархами Бодуэном и Тьерри, из которых последний, как мы уже упоминали, за несколько лет перед этим был изгнан из Нивернэ. По свидетельству современников, им удалось обратить весь простой народ, но владелец замка решительно отказался изгнать двух ученых еретиков.

* * *

Осень и зима прошли в подобных же собеседованиях. В начале весны 1207 года Арнольд окончил свое собрание и навербовал себе много добровольных помощников, среди которых было двенадцать аббатов. На лодках спустились они по Соне до Роны и пешком, без всякой свиты, выступили на поле своей новой деятельности. Здесь, разделившись на группы по два и по три, они, босые, разошлись в разные стороны и начали проповедовать по городам и весям; три месяца ходили они как настоящие апостолы и всюду на своем пути находили тысячи еретиков и единицы верных; обращения были редки, и к тому же они побуждали миссионеров-еретиков лишь к более усиленной работе.

При этом замечательно рельефно сказались кротость и терпимость катаров: ни один из монаховпроповедников не подвергся действительной опасности; а между тем это были люди, которые недавно еще взывали к наиболее могущественным государям христианского мира и увещевали их уничтожить катаров огнем и мечом. Время от времени монахи, правда, жаловались на оскорбления, но никогда им не угрожало насилие, за исключением, быть может, случая с Петром де Кастельно, который, по-видимому, возбудил к себе в Безье крайнюю ненависть. Несмотря на весьма широкие полномочия, которыми они были наделены, легаты были вынуждены обратиться к Иннокентию с просьбой, чтобы он разрешил им предоставлять право публичной проповеди достойным, по их мнению, лицам. Это свидетельствует о том, как ревностно в то время Церковь стремилась ограничить право проповеди; и благоприятный ответ Иннокентия легату был одним из крупнейших событий века, так как он дал толчок движению, породившему могущественный орден св. Доминика.