Тайна Кутузовского проспекта

— Хочу.

— А с Цвигуном тебе видаться не приходилось?

— Приходилось.

— Когда?

— По-моему, в начале семидесятых... Потом он себе подобрал бригаду писателей, они ему романы шлепали и сценарии... Настоящий разведчик, прокладывал дорогу в литературу Леониду Ильичу, великому стилисту...

— Тебе кажется, что это он прокладывал дорогу Брежневу? Или есть факты на этот счет?

— Хронология — это факты... Сначала он стал выпускать свои боевики в кино, а вскорости Брежнев захотел поучить писателей тому, как надо создавать настоящую литературу... — Степанов вздохнул. — До чего ж мы гуттаперчевы, а? Но Цвигун не производил впечатления злодея... Вполне доброжелательный мужик... Все, кто его знал, относились к нему с симпатией.

— В последние годы он не изменился?

— Вроде бы — да.

— А в чем? Глаза стали другими? Ищущими? Испуганными? Затаенными? Мерцающими? Изменилась походка? Манера речи?

— Когда я видел его в последний раз — кажется, в Доме литераторов это было, — он сидел в ресторане с друзьями, за рюмочкой и — крашеный был... Не седой, каким я его помнил, а густо-каштановый...

— Сколько ему тогда было?

— Не помню... Хотя, погоди-ка, он вроде бы с геройской звездой сидел... А ему дали Героя в шестьдесят два года, странно как-то, после юбилея...

— Брежневские книги появились уже? Я про восемьдесят первый спрашиваю, когда Зою Федорову убили...

— Боюсь соврать, Славик... Почему ты вернулся к этому делу? Отставникам разрешили работать по расшитым делам?

— Думал — да. Выяснилось — нет... Меня всегда жал один эпизод: в подъезде, где жила Зоя Алексеевна, лифтеры — во время ремонта — нашли в шахте пакеты с долларами... Не помню точно сумму, не в этом дело, завтра буду знать... Один пакет — над выходом из кабины шестого этажа, другой — на четвертом... Рядом... Очень что-то близенько, понимаешь? Словно кто-то версию нам навязывал... Мы было сунулись по начальству, да тут же сразу и обожглись... Намекнули, будто этот эпизод ушел к людям Цвигуна... И — с концами... Мой коллега — его потом из Москвы перевели — намекал, что, мол, держал в руках кончик... Какой именно — не открыл... Но вроде бы ему запретили отрабатывать ту версию...

— Почему?

— Не знаю...

— И сейчас молчит?

— Может быть, сейчас-то и сказал бы, но — умер...

— Жена? Дети?

Костенко хохотнул:

— Митя, ты нас не знаешь... И никогда не узнаешь... Мы, Митя, молчуны... Нас так жизнь научила... Чтобы жена и дети были живы, надо молчать... Намертво... Мы ж комбинаторы, ходим по темному лабиринту... И не знаем, откуда ударят... А особенно больно бьют свои, понимаешь?

Костенко вдруг резко поднялся, стремительно осмотрел зал.

— Ты что? — Степанов удивился.

— Отсюда по «межгороду» позвонить нельзя?

— Куда?

Костенко сел, как сломился:

— Хороший вопрос... Позвонить надо в Узбекистан... А куда именно — не знаю... Хотя бы на Петровку, а?

(О том, что «держал кончик», ему сказал полковник Савицкий, тот, которого — после того, как раскассировали группу — перевели в Ригу; там и умер от цирроза печени. Павлова подвинули в Узбекистан, а Павлов с Савицким крепко дружил, ему мог открыться, только ему, никому больше.)

...Как всегда, выручил майор Глинский; позвонил в крошечный кабинетик ресторанного бухгалтера через десять минут, продиктовал телефон полковника Павлова (генерала, значит, так и не дали, отметил Костенко, а ведь сулили, на кресте божились); живет в Ташкенте. «Капитан Строилов сбился с ног, вас ищет, если будет спрашивать, что сказать?» — «Промолчи». — «Он въедливый». — «А ты будь умным»...

...Услыхав сонный голос Павлова, Костенко понял, что в Ташкенте сейчас раннее утро; извинился:

— Я могу к тебе вылететь, если подтвердишь, что Савицкий рассказывал про кончик...

Зевнув, Павлов поинтересовался:

— Ты уже на пенсии?

— Да.

— А я еще нет... Так что приезжай через три месяца и двадцать семь дней...

— Будет поздно.

— Это твой вопрос, Костенко.

— Ответ понял.

— Ждал другого?

— В общем-то — да.

— Зря. Все возвращается на круги своя... Не бейся жопой об асфальт, мой тебе добрый совет...

Костенко вернулся к столу, посмотрел на пустую бутылку. Степанов понял его:

— Поздно уже... Едем ко мне на чердак. Там и добавим...

Степанов жил на двенадцатом этаже, один. Дети теперь наведывались к нему редко — свои заботы; в одной комнате пытался работать, освободив крохотный пятачок на письменном столе, захламленном старыми верстками, записями и корреспонденцией. Вторая комнатка, заваленная книгами (стеллажей не хватало), горнолыжными ботинками, альпинистскими пуховками, мыслилась как спальня, хотя обычно обваливался он у себя в кабинете на узенькую кушетку, застланную буркой, которую ему подарил на Домбае Миша Лотоков, самый ранимый и нежный черкес изо всех, кого так любил Степанов; больше разве что любил Магомета Конова, но тот не черкес, тот человек мира, личность особой ковки, таких бы менеджеров нам с миллион — не дали б завалить перестройку... За что нам такой удел: отдавать на закланье молоху нищей и злобной зависти лучших людей страны?!

— Посмотри, что в холодильнике, — сказал Степанов, — а я выдам пару звонков, газета идет в печать, мои работают до утра...

В холодильнике было три плавленых сырка, немного масла, несколько яиц и два ломтика колбасы. В морозилке лежала ледянющая бутылка «посольской», две свекольных котлеты и куриная нога.

Жаль Митьку, подумал Костенко, хотя он сам избрал свой удел. Неужели все люди творчества обречены на одиночество? Живут в себе, внутри постоянно движется что-то, ищет выхода, мучает. Я-то его не всегда могу терпеть, а как женщина? Ей другое потребно, ей хочется всегда и во всем покорной ясности, надежности, изначальных гарантий... Да, «гарантии» скорее мужское понятие, завязано на политику и бизнес... Политика — одно, мужчина и женщина — другое, непересекаемость... Кто это сказал: «Только гений не боится жены»? А-а, это Митька вспоминал Твардовского...

Костенко включил газ, вымыл сковородку, порезал тоненько плавленые сырки, положил их в расплавившееся масло (какой-то неестественный белый цвет, раньше было желтое, да и теперь на базаре бабы желтое продают, сбитень, только стоит дорого), отодвинул письма, нераспечатанные еще конверты, блокноты с летящими Митькиными записями и накрыл стол:

— Митяй, жду!

Тот пришел через пять минут, разлил по рюмкам, кивнул на маленькое поляроидное фото длинноносой голубоглазой женщины в очках:

— Давай за нее... Татьяна... Чудо... Единственная — после Нади, — кого я любил... Люблю...

— Расстались?

— Да...

— Твердо?

— Не от меня зависит... «Старость — это большое кораблекрушение...» Знаешь, чьи слова?

— Нет.

— Де Голля... Сказал моему партнеру по бизнесу Алексу Масковичу, тот у него начальником разведки Северного фронта был...

— Давай за светлую память Левушки Кочаряна жахнем, Митяй...

— Мы ж пили...

— Он заслуживает того, чтобы повторить, штучный был человек...

Жахнули; прошло медленно, с теплом. Костенко подошел к плите, разбил яйца, «сейчас сказочной яичней угощу; по-прежнему сам кормишься, бедолага; смотри, в старости надо режим блюсти, откроется язва — не встанешь».

— «Жизнь моя, иль ты приснилась мне». За одну такую строку поэт обречен на бессмертие...

Костенко поставил сковородку на стол:

— Давай с пылу, с жару... Вкусней, небось, чем если по тарелкам раскладывать...

— Ужасно рад, что ты позвонил, Славик... Я днем парю, а здесь, ночью, один, отдаю концы...

— Переезжай к нам...

— Я особь прячущаяся, Слав... Мне себя постоянно слушать надо: заворочается что внутри — я мигом к машинке... Спать вам с Манюней не дам...

— Слушай, Мить, помнишь, в восемьдесят первом, когда я позвонил после убийства Федоровой, ты сказал, чтоб я в это дело не лез, голову сломаю... Объясни, отчего так резанул?

— Думаешь, помню?

— Надо вспомнить.

— Черт его знает... Время было зыбкое, Славик... Не было в нашей истории более мягкого и безотказного человека, чем Брежнев... Когда у его сослуживца по Молдавии, у предсовмина Рудя, сын умер, Виталик, аспирант Бауманского училища, похоронен рядом с Высоцким, кстати говоря, Брежнев приехал на панихиду и плакал, как ребенок... Он злого близким не делал, Слав... Чем мог помочь — помогал, если, конечно, удавалось к нему пробиться... А — глядишь ты, и в Чехословакию войска ввел, и в Афганистан, и Сахарова при нем сослали, и Некрасова с Ростроповичем и Барышниковым страна лишилась...

— Трагедия тоталитаризма: великой страной правил неграмотный человек...

— Ты, кстати, на Ваганьковское сходи... Посмотри могилу Щелоковых... Две гильзы: и она застрелилась, и он... Там же и могилка бабки, матери его жены... Осталась сиротой, беспомощная, неухоженная... Повесилась...

— Щелоков, кстати, был не злобный... Старался добро делать... Но разве это качество определяет лидера и его команду? Добрый человек — не профессия, а данность...

— Злодей — хуже, — отрезал Степанов. — Знаешь, когда Брежнев пережил свою первую трагедию? Молодым еще человеком... Дочь, десятиклассница, сбежала из Кишинева с артистом цирка Евгением Милаевым... Да, да, тот, который потом героем соцтруда стал... Почти одногодкой Брежнева был и уволок девчонку из дома первого секретаря молдавского ЦК... Представляешь? Скандал... И, говорят, именно Щелоков предложил это дело не таить, а сразу же доложить Сталину... Расчет был сметливый — у вождя дочь Светлана номера откалывала, сын Василий пил по-черному, а Яков и вовсе в плен попал... Тиран жалел тех, кто оказывался в его ситуации, норовил приблизить — хоть в этом был человечен... Кстати, незадолго до гибели Федоровой я видел, как Цвигун в Доме кино ей руку целовал... А ведь к Федоровой, говорят, не только дочь вождя заезжала, но и те, кого она любила... И в это же время ваши забили до смерти андроповского человека в метро... Свара... А Щелоков и Цвигун — дети гнезда Леонидова... Понимаешь, какая передряга была? Видимо, поэтому я тебе и сказал это... Кстати, ты книжку Вики Федоровой читал?

— Конечно, нет!

— Могу дать.

— Где достал?

Степанов удивился:

— Разве не говорил? Вика подарила, Зоина дочь, я ж ее в Америке нашел...

Костенко отодвинул бутылку:

— Митяй, больше не пьем... Я тебя сейчас допрашивать стану, ладно? С меня даже хмель соскочил: она ж — свидетель!

Сняв пиджак, он набрал свой номер, сказал Маше, что задержится у Степанова, поинтересовался, кто звонил, удивился тому, что капитан Строилов два раза спрашивал, не терпится резвунчику, и, положив трубку, придвинулся к другу:

— Постарайся вспомнить все мелочи, имена, детали, Митяй, это для нас, легавых, главные уцепы.

...Через минуту после того, как Костенко положил трубку, неизвестный мужчина вышел из «Волги», стоявшей возле дома полковника с выключенными фарами, валко двинулся к автомату и, набрав номер, не представляясь, сказал:

— Эмиль Валерьевич, сейчас Славик у некоего Степанова... Его постоянно разыскивает капитан Строилов, мадам Машуня сама никому не звонила. Пока все...

...Выслушав сообщение боевика, Хрен поднялся с широкой тахты, застланной громадной шкурой уссурийского тигра, подошел к звукосистеме и включил запись Вагнера. Он долго стоял возле колонок, которые рождали неземной, возвышенный эффект звучания, густо, ощутимо заполнявшего квартиру: в свое время он сломал стену, разделявшую две комнаты, получился зал: тахта, небольшой секретер, шведская стенка, сделанная из карельской березы, и — все, ничего лишнего. Поэтому музыка была абсолютной, поглощающей пространство, властвующей...

Хрен сел к секретеру, подвинул стопку голубоватой финской бумаги, достал «паркер» и начал чертить схему. Сначала он написал букву «К», от нее провел линии к трем «Б», поставил в кружки буквы «Д», «Я», «Л», «С»; получилась система: Костенко — боевики — Дэйвид — Ястреб — Люда — слесарь.

Себя он обозначил «А»; завязал все линии на себе.

Да, увы, допущен ряд ошибок, я позволил себе поддаться эмоциям. Я поверил записям бесед Костенко по телефону: «катимся в пропасть, правые тащат нас к сталинизму, поворот общества к концепции люмпена: «Пусть хоть трижды гений, но если живет лучше меня — сажать его на кол, все должны быть равны». Я переоценил его критику Системы, восхваление кооперативов как единственной альтернативы выходу из тупика, я слишком доверился его нападкам на темень и остолопство миллионов наших обломовых, которые никогда не научатся работать, быдло, без кнута не умеют, прав был Сталин, знал чернь, как никто... Я плохо подготовился к операции с человеком, который держит в голове те нити к Зое, которые мне неведомы и без которых мое дело не зазвучит так, как могло бы... Почему он снова полез в расследование после нашей встречи? Что подтолкнуло его к этому? Узнал Дэйвида? Ночью? Стекла затемнены... Да и столько лет прошло... Нереально... Тогда — почему? Подтолкнул Степанов? С нейтрализацией Ястреба, Людки и слесаря все концы обрезаны, нитей, ведущих ко мне, нет... А если?

И он дописал еще несколько букв: «П», «С», «В» — Пшенкин — Строилов — Варенов. А букву «Д» обвел еще одним кружком и поставил в центр большого, с завитушками, вопросительного знака...

Смяв лист бумаги, посмотрел на свет второй — не осталось ли следов. Сколько раз корил себя за то, что приучился нажимать, как заставляли в первом классе. Посмотрел и третий лист, здесь — чисто. Первые два сжег, пепел спустил в унитаз, вернулся на тахту и, закрыв глаза, долго лежал, наслаждаясь Вагнером, потом набрал номер и сказал:

— Варенку хочу...

Ответа ждать не стал: незачем. Фирма веников не вяжет: люди получают большие деньги, но лишь по конечному результату...

4

Капитан Строилов, возглавивший группу по расследованию обстоятельств убийства Ястреба Михаила Рувимовича и Груздевой Людмилы Васильевны, был высок ростом, по-донкихотовски тощ (хотя, подумал Костенко, мы знаем рыцаря печального образа по фильму, где его сыграл Черкасов, может, в мировом кино есть другие идальго, отличные от нашего, однако теперь иного не примем, привычен), в подчеркнуто элегантном переливно-черном костюме с двумя шлицами (в таких выступают декламаторы во время скучно-официальных кремлевских концертов) и прямо-таки распахнуто-доброжелателен.

— Как я рад, что вы откликнулись на мой к вам призыв, Владислав Романович! — Он стремительно поднялся из-за стола и выбросил длинную руку навстречу Костенко.

(«Он был, как выпад на рапире, гонясь за высказанным вслед» — Костенко сразу же вспомнил пастернаковские строки о Ленине и услыхал в себе последние, провидческие слова этой поэмы, написанной в середине двадцатых: «Предвестьем льгот приходит гений и гнетом мстит за свой уход...»)