Тайна Ольги Чеховой

— Не обращай внимания! Он просто очень беспокоится, чем закончится наша история с Колчаком!

Хорошо нам, ведь мы уже знаем, чем закончилась авантюра Колчака, а Константин Книппер не знал. И очень беспокоился. Мы также знаем, что ему с женой и двумя внучками удалось перейти линию фронта и провести полтора благополучных года в качестве министра транспорта в правительстве Колчака. В их распоряжении был специально обустроенный комфортабельный вагон, личный повар и ежедневный рацион. Когда армия Колчака была разгромлена, оказалось, что и большевики не могут обойтись без Константина Книп-пера — ведь только он мог обеспечить содержание в порядке Сибирской железной дороги.

Оленька

После отъезда родителей с Адочкой Оленькина жизнь стала рассыпаться со страшной скоростью. Казалось бы, без Адочки им с Дашкой нужно меньше еды, но даже на это малое денег не хватало, да и те обесценивались чуть ли не ежедневно. А главное, исчезли мелкие подачки, которые тайком от отца иногда давала ее мама. Нужно было решать, чем заняться, чтобы заработать хотя бы на горбушку хлеба с маслом для себя и Дашки.

Но нянька не захотела сидеть у нее на шее. А может, и не очень верила в Оленькины способности в борьбе за кусок хлеба. Она просто собрала свои скромные вещички и уехала к сестре в деревню под Костромой.

Без Дашки и Адочки жизнь стала казаться какой-то призрачной. Теперь никто не требовал от Оленьки по утрам, чтобы она встала с постели, и она не вставала. Не вставала день, другой, третий — и никто этого не заметил. За эти дни она поднялась всего несколько раз, чтобы пописать, и при этом выпила немного воды из стакана для чистки зубов. Иногда Оленька слышала, как за дверью бродили Миша и Ксения, они входили, выходили, смеялись, ссорились, хлопали дверцами шкафов, спускали воду в уборной, но ни разу не поинтересовались, жива она или нет. И ей стало обидно. Она через силу откинула одеяло, собираясь встать на ноги, но покачнулась от слабости и грохнулась на пол. Этого тоже никто не заметил, хоть Миша с Ксенией шумели в комнате рядом.

Оленька решила нарушить их интимный мирок, построенный на ее изувеченной семейной жизни. Не причесавшись, она, как была в ночной рубашке, на цыпочках вышла в гостиную в надежде застать Мишу с его подружкой врасплох. И застала — они, похоже, не подозревали, что она все это время была в квартире, и сначала приняли ее за призрак. Поглядев на себя в зеркало, Оленька поняла, что именно так она и выглядела — бледная до голубизны, глаза огромные, волосы ореолом над длинным белым балахоном.

Первым пришел в себя Миша. Он, как всегда, был верен себе, — показывая на Оленьку пальцем, попятился и прошептал драматическим шепотом:

— Глянь, Ксюха, какая красавица была моя первая жена!

Особенно потрясло Оленьку даже не то, что он назвал ее первой женой, а то, что употребил для этого прошедшее время. Тем самым сообщил Ксении, что она была его женой, а теперь уже нет. Что ж, он прав, она вправду ему больше не жена, все кончено, их любви пришел конец. Это значит, ей пора убираться из этого чужого дома, из этого проклятого дома, который уничтожил их любовь — если бы она не согласилась жить у Миши, если бы не проклятие Натальи, все могло бы быть иначе. Но теперь ничего не исправить. И пора отсюда уходить. Она сложила в чемодан все, что способна была унести, и отправилась на Пречистенский бульвар.

Дорога между Патриаршими прудами и Пречистенским бульваром оказалась длинней, чем Оленька предполагала, да и идти с тяжелым чемоданом было не так-то просто. Она даже начала подумывать, не выбросить ли из чемодана кое-какие вещички не первой необходимости, а пока присела на одну из чудом сохранившихся бульварных скамеек. Потихоньку на город спускались сумерки, и нужно было идти дальше, но не было сил двигаться. Откуда-то из боковой аллеи вывернулись два парня в кепках и направились к Оленьке. Сердце ее сжалось от страха — она была наслышана о грабежах и насилиях на московских улицах. Попыталась встать со скамейки, но один из парней преградил ей дорогу.

— Куда вы спешите, барышня? Такой прекрасный вечер, а вы хотите нас покинуть!

— А что, интересно, у вас в чемоданчике? Может, откроем — посмотрим, есть ли там что-то стоящее? — совсем близко подкатился второй.

И чужие руки потянулись к чемодану, а вторая пара рук опустилась ей на плечи. Но тут за спиной Оленьки прозвучал незнакомый мужской голос:

— А ну прочь отсюда, а не то я отрублю ваши грязные лапы!

И перед Оленькой возник высокий офицер с саблей в руке. Парней в кепках как ветром сдуло, и Оленька ожидала, что ее неожиданный спаситель тоже пойдет своей дорогой, но он вложил саблю в ножны, висевшие у него на поясе, и присел рядом с ней на скамейку.

— Как вы осмелились ходить по городу с саблей? Ведь это запрещено!

— Мне не запрещено, я гражданин Австро-Венгрии.

— Как это — гражданин Австро-Венгрии?

— Бывший военнопленный, жду разрешения уехать на родину.

Тут Оленька заметила легкий акцент своего собеседника, да и внешность его сильно отличалась от российских стандартов, его скорей можно было принять за цивилизованного кавказского горца.

— А саблю вам выдали при освобождении из плена?

Австро-венгр захохотал, обнажая красивые белоснежные зубы, тоже какие-то не русские — редко у кого из ее знакомых были такие.

— Вас что, в монастыре воспитывали? Я купил ее на барахолке!

— Там что, можно купить оружие?

— Вам, конечно, нельзя. А мне, пожалуйста, хоть пулемет, были бы деньги!

— А у вас, значит, деньги были только на саблю, но не на пулемет, — заключила Оленька, собираясь уходить.

— Хотите, я провожу вас? — заторопился незнакомец и потянулся к Оленькиному чемодану. — А то ведь к такой красавице опять кто-нибудь обязательно пристанет.

Оленька подумала, а что плохого, если этот красивый австро-венгр ее проводит, — с ним и без тяжелого чемодана у нее гораздо больше шансов добраться без потерь до тети-Олиного дома. Вряд ли он сбежит с ее вещами, если ждет разрешения вернуться на родину.

— Вы кто — австрияк или венгр? — спросила она, явно позволяя иностранному подданному идти рядом с ее чемоданом в руке.

Он, конечно, понял ее правильно и возликовал:

— Конечно, венгр — разве не видно сразу? Австрийцы похожи на летучих мышей! Разрешите представиться! Бывший лейтенант разгромленной австро-венгерской армии Ференц Яроши!

— А где вы жили до войны, лейтенант Ференц Яроши? — попробовала на язык имя лейтенанта Оленька. Имя звучало вполне вкусно, особенно когда ему сопутствовало привлекательное лицо и стройная фигура. — В Вене?

— Что вы! Я граф Яроши и жил в своем поместье под Будапештом.

— А где вы будете жить, когда вам позволят вернуться на родину?

— Увы, я это узнаю, только когда вернусь на родину. Если вернусь.

— А нет опасности, что вам на родине вспорют живот, как это сделали наши крестьяне своим графьям?

— А вы осведомленная девица, госпожа… — И вежливый венгерский граф осекся, ожидая, что его спутница назовет свое имя.

«А почему бы не познакомиться с этим привлекательным венгерским графом? — подумала Оленька. — Все равно мне придется развестись с Мишкой», — и призналась:

— Меня зовут Ольга Книппер-Чехова!

— О-о! Вы родственница великого писателя?

— Это очень сложно, — засмеялась Оленька. — Даже трудно произнести: я племянница его жены и жена его племянника.

— Еще раз, пожалуйста, мне по-русски трудно понять — жена племянника или племянник жены? Кто чей племянник? Чьей жены? Вашей?

Оленьке сжалилась над бедным пленным венгром и постаралась ему разъяснить:

— Моя тетя Оля — жена, нет, вдова великого писателя, а мой муж Миша — его племянник.

Венгр из ее речи понял главное:

— Так у вас есть муж? — разочарованно спросил он. — Как же он отпустил вас в ночь одну, да еще с чемоданом?

— Он — актер, — пробормотала Оленька, — у него каждый вечер спектакль.

— Ваш муж — актер! Племянник жены? Вы хотите сказать, что вы жена гениального Михаила Чехова?

— Ну да, — пролепетала Оленька, — жена…

— Хотите, я стану перед вами на колени? — воскликнул бывший граф и плюхнулся в хорошо подтаявший жидкий снег.

Оленька посмотрела на эту сцену со стороны, и она ей понравилась.

— Встаньте, граф, — подыграла она лейтенанту австровенгерской армии так, будто сама была герцогиней из прошлой жизни. — Мой муж этого не стоит. Завтра я собираюсь подавать на развод.

Граф Яроши растерялся. Отряхивая снег с колен, он спросил:

— А вам не повредит, что я вас провожаю?

— Мне уже ничего не повредит! — продекламировала Оленька и хотела было расплакаться, но передумала, вспомнив, что слезы ее не красят.

Когда Ада открыла им дверь Ольгиной квартиры, она глазам своим не поверила — ее несчастная, обиженная судьбой сестра стояла перед ней сияющая и красивая как никогда, а за ее спиной маячил незнакомый бравый офицер. Какое-то неведомое чутье подсказало Аде, что этот вновь явленный красавец с саблей — офицер и грядущий муж Оленьки. Ее сердце стиснулось привычной досадной завистью — опять, как всегда, Оленька ее обскакала!

Ольга

Ольга никогда не обманывала себя, с младых ногтей понимая, что она далеко не красавица. И не старалась ею казаться. Она была достаточно умна и изобретательна, чтобы всегда выглядеть интересной женщиной. Ей не судилось сразу выскочить замуж по любви, как ее невестке красотке Лулу, а пришлось терпеливо ждать, когда появится ОН, способный оценить ее достоинства, и дождалась — трудно представить себе лучшую партию для нее, чем Антон Чехов. Решившись выйти за него, Ольга отмахнулась от круживших вокруг него легкомысленных актрисок, которых называла антоновками, и не испугалась нависавшей над ним угрозы смертельной болезни. По прошествии времени она даже оценила в глубине души преимущества этой страшной болезни — кто знает, сумела ли бы она с годами удержать стареющего мужа при его нестареющей склонности к антоновкам.

А теперь, даже в условиях полного крушения привычных устоев, она осталась первой дамой лучшего театра России. Жаль только, что даже этот почетный титул не смог оградить ни ее, ни ее племянниц от голодного прозябания. Подумать только, как она расплакалась, когда жених Оленьки, бывший граф Ференц Яроши, принес ей в подарок на день рождения пять куриных яиц.

— Откуда такое богатство? — спросила она, улыбаясь сквозь слезы.

— Из скромного пайка пленного офицера вражеской армии согласно условиям Версальского договора, — объяснил граф.

Расплакалась она потому, что впервые за полгода увидела куриное яйцо. Зато графа Яроши она видела каждый день — он как прилип к Оленьке в первый вечер их знакомства, так и не отлипает. Даже в контору гражданских регистраций сопровождал ее, когда она разводилась с Мишей. Так что теперь она собиралась замуж за Ференца, чтобы уехать с ним за границу.

А пока что сама Ольга готовилась к гастрольной поездке на юг России. Юг выбрал руководитель гастрольной труппы Василий Качалов, а Ольга не возражала: на юге живет хороший зритель, там можно есть яйца, запивая их молоком, а главное — она надеялась найти хоть какой-нибудь след пропавшего без вести Лёвы.

Первым городом для начала гастролей они выбрали Харьков. Ольга обожала Харьков — каштановые аллеи его парков, тихие, затененные деревьями и выстланные узорчатой керамической плиткой улицы, невысокие, элегантные дома. Они напоминали ей провинциальный немецкий городок, в который она когда-то увезла Антона умирать — тогда особенный немецкий уют слегка скрасил для нее трагизм тех дней.

Они приехали в Харьков в конце мая и были приятно поражены резким отличием настроения на весенних харьковских улицах от мрачного уныния московских. Особенно бросались в глаза выражения глаз здешних прохожих — у них был вид сытых людей, в отличие от голодного облика москвичей. Это приятное впечатление подтверждалось обилием уличных лотков, торговавших мороженым и пирожками, мимо которых порхали стайки нарядных дам в весенних туалетах и красивых шляпках. Потрясенные этим изобилием актеры МХАТа сходу так объелись мороженым и пирожками, что отказались от ужина в ресторане, а заперлись в своих гостиничных номерах и заснули блаженным сном сытых.

Благополучные жители университетского города Харькова с восторгом встретили московский театр, и все билеты были быстро распроданы. Особенно полюбился харьковчанам «Вишневый сад». Несмотря на подернутую печалью тональность спектакля, зрители вместе с актерами погружались в навсегда ушедший комфорт прежней жизни. Да-да, приходилось признать, что та, ушедшая, проклятая всеми видами искусства, жизнь была чертовски комфортной, и жаль, чертовски жаль, что она ушла навсегда.

Это чувство переполняла душу Ольги в тот день, когда она в конце второго действия произносила монолог Раневской, и вдруг с улицы раздались громкие выстрелы. Публика испуганно заколыхалась, выстрелы участились, и свет погас. Какая-то нервная дама завизжала. Через пару минут свет зажегся, в зал вошел начальник охраны и объявил:

— Только что передовые части армии генерала Деникина вошли в Харьков и вытеснили большевиков.

После недолгого потрясенного молчания зал разразился бурными аплодисментами. Раздались крики:

— Да здравствует генерал Деникин!

Труппа на сцене присоединилась к восторгу зала.

Эти харьковские гастроли навсегда остались в памяти Ольги радужной круговертью спектаклей, банкетов, парадов и парадных обедов. И конечно, невероятной сытостью, особенно чувствительной после изнурительной московской голодухи. Единственное, что омрачало светлую радость этих дней, — глухая стена в ее попытках найти хоть какой-нибудь след Лёвы. Никто ничего не слышал о прапорщике Льве Книп-пере, будто он никогда не служил в армии генерала Деникина. И хотя вокруг гибли тысячи людей, Ольга почему-то была уверена, что ее Лёва жив и нужно только его найти. И она продолжала искать — писала прошения в генералитет, пользуясь своим актерским именем, бродила среди солдатских палаток, расспрашивая солдат и офицеров. Но все бесполезно, Лёвушка сгинул без следа.

Лёва

А Лев тем временем шел пешком из Бахчисарая в Ялту в надежде пересидеть трудное время в чеховском доме тети Маши. Вот уже несколько месяцев он добирался из Екате-ринодара[4] до Бахчисарая — осталось совсем немного. Он вдоволь насмотрелся на жестокость как со стороны красных, так и со стороны белых, и не хотел участвовать в кровавой бойне российской гражданской войны. Хотя Лёва понимал, что Ольга в отчаянии ищет его по всей России, у него не было никакой возможности связаться с ней, не выдавая своего местонахождения. А он хотел скрыться и от белых, и от красных, для чего был готов даже зарыться носом в землю. А для этого Белая дача покойного дяди Антона в Ялте представлялась ему самым надежным убежищем.

Ольга

Всему приходит конец — и блаженным харьковским дням, и короткому летнему отдыху. Пора было решать, куда двигаться дальше, на север ли, обратно в Москву к родному театру, или на юг, подальше от линии фронта. Заманчиво, конечно, оказаться в родных стенах, осененных занавесом с выгравированной на нем вечной чайкой, но пугают слухи о наказаниях тем, кого можно было назвать неблагонадежными, а то еще покруче — врагами. И вспоминалось необдуманное увлечение банкетами, парадами и парадными обедами в честь победоносной армии генерала Деникина. Поди объясни заскорузлым комиссарам из ЧК, что они актеры, а не мыслители, и что ничего не имели в виду, выпивая за победоносную армию генерала Деникина. Просто всегда были рады поводу выпить.

И после долгих взвешиваний «за» и «против» было решено оставаться пока по эту сторону линии фронта и ехать в солнечный город Ростов-на-Дону, всегда славившийся благодарной театральной аудиторией. Аудитория была необходима потому, что небольшие харьковские заработки утекли за время отпуска. И опять остро встал вопрос, чем платить за обед.

Путь в Ростов не был устлан розами. Приходилось ехать в грязных грузовых теплушках, часами пережидать протекающие мимо потоки солдат и пересаживаться из одного состава в другой, перетаскивая на себе декорации и костюмы.

Но ужасней дороги в Ростов оказался для них приезд в Ростов. Ни о каких гастролях не могло быть и речи — город заполонило отступающее белое войско. Актеры даже не нашли места для ночевки, пришлось довольствоваться грязной железнодорожной платформой. Только здесь их догнало известие, что Красная армия захватила Харьков и движется на Ростов. По городу бродили страшные слухи о жестоких расправах, чинимых красноармейцами над всеми, кто не подчинился власти большевиков. Пребывая в растерянности, актеры решили немедленно бежать в Новороссийск, куда устремилась вся разгромленная белая армия. Но решить бежать — это одно, а реально бежать туда, куда устремились сотни тысяч охваченных паникой людей, дело совсем другое, это возможно разве что только пешком.

Выручило напуганную труппу именно их ужасное пристанище на перроне. Пока директор труппы Качалов бегал по военным инстанциям в надежде добыть билеты на Новороссийск для своих актеров, к платформе, где они провели очередную ужасную ночь, подкатил длинный товарный состав. Прямо перед актерами остановился вагон с полузакрытой дверью. Молодые члены труппы еще на ходу запрыгнули внутрь вагона и обнаружили, что он всего лишь наполовину заполнен углем. При всеобщем ликовании они, не дожидаясь одобрения начальства, стали грузить декорации в товарняк, стараясь не запачкать их угольной пылью.

Вернувшийся ни с чем огорченный Качалов обнаружил, что почти весь так называемый пропс[] уже не только погружен в вагон, но и прикрыт украденным где-то брезентом. Первой реакцией его было возмущение самовольными действиями актеров, потом последовал вопрос:

— А вдруг поезд идет не в Новороссийск?

— А куда же еще? — спросила Ольга, которая могла себе позволить противоречить директору. — Посмотри, что военные грузят: пушки, пулеметы и боеприпасы. Куда еще они могут их везти?

Качалов, будучи опытным руководителем и осознавая, что возможность уехать из ужасного Ростова вдохновила и сплотила его людей, не стал с ними спорить, а приказал скорее забраться в вагон и задраить двери, пока их не обнаружили. Не прошло и часа, как поезд тронулся, увозя к Черному морю счастливых безбилетных пассажиров.

Этот поезд, груженный солдатами, пушками, пулеметами и боеприпасами, не ехал, а мчался в Новороссийск, куда и прибыл к полночи. Пока солдаты разгружали пушки и пулеметы, актеры быстро вынесли из вагона свое театральное имущество и отправили в порт разведчиков для выяснения возможности уплыть из Новороссийска — куда-нибудь, лишь бы уплыть.

То, что разведчики увидели, перевернуло все их представления об ужасах войны. На их глазах большой отряд донских казаков расстрелял своих лошадей. Когда лошадиные трупы усыпали набережную, казаки прыгнули в ледяную воду и поплыли к стоявшему на якоре кораблю. Именно в эту минуту раздался гудок, и корабль, снявшись с якоря, начал удаляться от берега. Это не остановило плывущих казаков, хотя стоявшим на набережной было ясно, что им не удастся догнать уходивший в Турцию корабль. На набережной на какое-то мгновение стало очень тихо, и тут же тишину взорвали неорганизованные залпы пистолетных выстрелов. Сообразив, что это отчаявшиеся белые офицеры добровольно кончают жизнь самоубийством, чувствительные актеры-разведчики поспешили покинуть порт.

Вернувшись к своим, они подробно обрисовали увиденные ими ужасы и выдали окончательное заключение: нет никакой надежды выбраться из Новороссийска на военном корабле. Оставаться в Новороссийске тоже невозможно — части Красной армии наступают со всех сторон. Что же делать?

Ждать, когда их настигнет неминуемая гибель, было невыносимо, и какая-то неведомая сила подтолкнула Ольгу. Она поднялась с угольной кучи, на которой сидела с книгой в руке:

— Пойду-ка я и своими глазами посмотрю, что там творится.

— Только возьми с собой кого-то из молодых, — приказал Качалов. — Не стоит бродить одной среди сорвавшихся с цепи солдат.

Выйдя на набережную, Ольга убедилась в правоте заключения разведчиков — очередной нагруженный до ватерлинии корабль уходил за горизонт, оставляя на берегу обезумевшую от страха толпу. Особенно пронзили ее сердце многочисленные трупы застрелянных казаками лошадей, некоторые кони еще бились в агонии. Не в силах вынести это зрелище, Ольга резко отвернулась и зашагала прочь куда глаза глядят, а глаза ее никуда не глядели — их застилали горькие соленые слезы. Так бы она и шагала неизвестно куда, если бы ее не окликнул чей-то голос с сильным кавказским акцентом:

— Ольга Леонардовна, неужели это вы? Что вы здесь делаете?

Она обернулась и увидела знакомое лицо, но из-за исключительности ситуации не сразу смогла вспомнить имя говорившего. Явно знакомый, но не сразу узнанный ею человек спокойно сидел в шезлонге на веранде небольшого оплетенного виноградными лозами домика — уже это одно показалось Ольге невероятным в окружающем хаосе. Еще более невероятной показалась постепенно пришедшая ей на ум личность окликнувшего мужчины. Это был давний поклонник ее таланта Вахтанг — его фамилия выскочила из ее смятенной головы, — директор тбилисского драматического театра, которого она часто снабжала контрамарками на свои спектакли во время его визитов в Москву.

Вахтанг придвинул Ольге стул и сказал:

— Садитесь, дорогая Ольга Леонардовна, и скажите мне, что вас занесло в этот кромешный ад.

Выслушав ее сбивчивый рассказ, Вахтанг воскликнул:

— И Качалов с вами, и вы здесь, моя богиня! Знаете что, приезжайте-ка вы в Тифлис. Мы там организуем для вас славные гастроли.

— Что значит — приезжайте в Тифлис? — опешила Ольга. — А как мы можем попасть туда из этого сумасшедшего дома?

— Действительно, как можно попасть в Тифлис? — задумался Вахтанг. — Ладно, идите к своим, тащите сюда свой скарб, а я пока что-нибудь придумаю.