Пробуждённая луной

– Раньше мы заботились друг о друге. Теперь ты одинока.

– Даже если так! – визжит она. – Какое мне дело до остальных! У меня есть мои дети. – Она почти ласково поднимает крошечный череп, нежно поглаживает оголенную кость. Ее отрешенный взгляд полон восторга.

Пустые глазницы черепа укоризненно смотрят на меня. Я всегда знала, что она собой представляет – на что она способна. Я могла предотвратить это. Я должна была защитить ее. От самой себя.

– Ты оставила меня одну, – вдруг скулит она. – Ты оставила меня одну, как и все остальные. Только мои дети – они со мной. Они единственные…

– Ты обманула меня, вы все обманули меня, – говорю я, и мой гнев растет.

– Вот как? – шепчет она, выглядя искренне удивленной, и я понимаю, что от ее разума ничего не осталось. От нее я не получу никаких ответов. Безумие пылает в ее взгляде, и заклинание, хранящее остатки ее былой красоты, колеблется. Гниющая кожа натягивается на почти безволосой голове, глаза – две светящиеся точки во впалых глазницах.

– Нет! – визжит она, поднимая руки, чтобы спрятаться от моего взгляда.

Развратная жизнь отняла у нее все: гордость, достоинство, красоту. Я понимаю, что она привела себя в порядок только для меня. Она ждала меня, она наложила заклятие на свой истинный облик, скрыла свою уродливую внешность, которая разоблачает в ней монстра, которым она и является на самом деле: раба своих собственных сил. Я чувствую, как отчаянно она пытается удержать свою магию и сохранить маску. Перекошенный рот, с одной стороны которого текут слюни, изуродованное лицо – лишь наполовину прикрытое магией.

– Зачем ты пришла? Хочешь потешить себя тем, что со мной стало? Тогда посмотри на меня, сестра, посмотри на меня! – воет она, и ее рыдания отражаются от стен, словно хор из тысяч детских голосов. – Или жаждешь мести? – почти задыхаясь, шепчет она, и вдруг она догадывается об ужасной правде. – Вот почему ты здесь, да? Ты хочешь меня убить.

– Я должна была сделать это давным-давно, до того, как ты стала монстром, – тихо говорю я, шагая ей навстречу. Я не боюсь. Все, что я чувствую, – это печаль. Я думала, мысль о мести удовлетворит меня. Но рядом с ней, моей младшей сестрой, я чувствую только боль. И ненависть к остальным растет. Они предоставили ее самой себе. Они предали бедняжку ее собственному страху и безумию. Тысячи детей, народ семерых мужчин. Столько жертв. И она – одна из них. Сестра раскачивается взад-вперед, напевая что-то себе под нос, в глазах – затравленное выражение.

– Гретхен, – шепчу я ее имя, и ее глаза расширяются от ужаса.

– Так меня уже давно никто не называл, – шепчет она, склоняясь к своей горе обглоданных костей. – Ганс? – внезапно вопрошает ведьма, глядя на охотника. – Ганс, ты здесь? – Ее взгляд летит ко мне. – Ты убила его! Ты убила его! – кричит она. – Ты убила Ганса!

– Назад! – вопит охотник на ведьм и хватает меня за руку. В следующее мгновение тысячи детских душ вырываются из стен. Они визжат, бушуют, бросаются на меня.

– Ты убила его! – в унисон кричат они. – Ты убила Ганса!

Их холодные маленькие тельца пронзают меня насквозь. Ее боль – это моя боль, ее муки – мои муки. Мое сердце заходится криком, мышцы сводит судорогой. Охотник на ведьм что-то вопит – его меч рассекает детские души, словно дым. Непрерывный поток пожирает меня.

Пожирательница детей сидит среди костей: сломленная, потерянная, одинокая. Что моя боль против ее страданий? Охотник на ведьм пытается дотянуться до нее, разрушить ее чары, но кости под его ногами крошатся, тащат юношу вниз и удерживают на месте. Ведьму нелегко убить, даже если она такая слабая и растерянная, как Пожирательница детей. Но я знаю, что делать. Я знаю, как ее остановить. Я взываю к магии своей сестры, и она подчи-няется.

– Гретхен, – раздается звонкий голос, и тень, которая когда-то была моей сестрой, резко выпрямляется.

– Ганс? – задыхаясь, восклицает она. Призраки замолкают, останавливают свою пытку. Тяжело дыша, я набираю в легкие воздух, пытаясь заглушить отчаянный крик внутри себя. Не сейчас, не здесь! Охотник на ведьм напрягается изо всех сил, его взгляд решителен. Я знаю, что будет, но мне нельзя колебаться, нельзя медлить, нельзя сомневаться. Я сосредотачиваюсь на свечении в своей руке – и, несмотря на боль при виде моей загубленной сестры, наслаждаюсь силой.

Одна крошечная, маленькая душа проталкивается сквозь другие.

– Гретхен, сестра моя! – тихо зовет она.

– Ганс. Это действительно ты? – рыдает она. В ее глазах блестят слезы. Ведьма нерешительно протягивает свою гноящуюся руку, касается его вытянутых крошечных пальчиков и не видит ничего, кроме него. Весь ее мир. Вся ее боль.

– Гретхен, – мягко повторяет он ее имя. – Пришло время вернуться домой.

Меч охотника на ведьм вонзается в тощую грудь Пожирательницы детей. Я слышу, как ломаются ее кости, слышу ее шипящее дыхание, кровь, журчащую в ее легких. Души детей вздрагивают, словно в ожидании нового нападения. Так легко она могла все предотвратить, так легко уничтожить охотника на ведьм, но она оказалась в ловушке своего детства.

– Пойдем со мной, – зовет Ганс, и призраки исчезают. Остается только Ганс.

– Да, – шепчет Пожирательница детей, прежде чем меч пронзает ее во второй раз. Ее жесткая плоть рвется, сердце спотыкается. И вот уже она – та прекрасная девушка, которой когда-то была. Ее щеки блестят, глаза сияют. Взгляд сестры находит мой, и она, как ни странно, вдруг улыбается.

– Спасибо, – выдыхает Гретхен, и тогда охотник на ведьм финальным взмахом меча сносит ей голову с плеч. Голова ведьмы с грохотом приземляется среди черепов ее жертв. Тело заваливается на бок. Когда жизнь Гретхет уходит, магия в моей руке угасает. Ганс исчезает, ее красота меркнет.

Я в изнеможении опускаюсь на колени. Я едва вижу, как охотник на ведьм срезает с безжизненного тела кусочек кожи с меткой, я не слышу тихого гудения камней, возвещающих о смерти младшей.

Никто больше не будет сомневаться во мне, в моей мести.

Только я сама.

Молча я следую за охотником на ведьм из склепа, который был могилой моей сестры при жизни, как и башня – моей. Она, как и я, потеряла любимого человека в то время, когда мы еще не были монстрами.

– Кем был Ганс?

– Ее братом, – шепчу я. – Она пришла к нам со своим братом.

– Ты убила его?

– Нет! – выкрикиваю я, чувствуя на своих щеках слезы. – Она сама должна была это сделать. Он был не таким, как мы. Таковы правила. Если бы Гретхен этого не сделала, то она убила бы Гретхен.

– Кто – она?

Мне требуется много времени, чтобы ответить ему.

Когда я произношу эти слова, мне кажется, что я слышу давно ушедшие в прошлое крики Гретхен.

– Фея-мать – женщина, которая забирала к себе детей-фей и обучала их. Она и сама была феей – очень жестокой. Но она была единственной…

Я с трудом сглатываю.

– Фея-мать, – говорит он.

– Ее больше нет. – Я закрываю глаза. – Ее больше нет.

И вспоминаю, как мы нашли в лесу брата и сестру, державшихся за руки. Гретхен и Ганс. Он пришел с ней, он хотел защитить ее, он был ее братом.

– Гретхен так и не смогла с этим справиться.

– Она была монстром.

– Она была всего лишь той, кого сделала из нее судьба, – защищаю я ее сильнее, чем хотелось бы, думая о маленькой девочке с вьющимися кудрями и вздернутым носиком. – Ты знаешь сказку о Гензеле и Гретель? – спрашиваю я шепотом. Ему не нужно мне отвечать, он знает, что не все сказки – правда.

Не совсем, по крайней мере.

Счастливых концов нет, их никогда не было. Ни для кого из нас.

– Ты использовала это против нее. Ты использовала боль от смерти ее брата, чтобы убить ее саму. – Он смотрит на меня, я не могу выдержать этот взгляд. – Ты хороша.

Хороша? Слезы на моих щеках еще не высохли. Ничего хорошего.

– Почему ты сделала ее красивой? – слышу я его вопрос. – К чему такая милость? Я думал, ты хотела отомстить.

– Милость? – шепчу я, думая о ее попытках спрятаться, усилиях скрыть свой стыд, и это разрывает мне сердце. – Она мертва, и это все, что имеет значение.

Он долго молчит, а потом говорит больше себе, чем мне:

– Мне кажется, что она никогда не была счастливее и человечнее, чем в момент своей смерти.

Мы идем по туннелю, который теперь неуклонно ведет нас вверх. Я чувствую внутри себя отголоски всех детских душ, всю боль, которую им пришлось пережить перед смертью. Все то, что всю жизнь преследовало Гретхен. Никому не уйти от своего прошлого – никому не избежать своей вины.

Часовщик

Тик-так, тик-так. Минует час, проходит день. Одна жизнь подходит к концу, другая – начинается. И хотя смерть без устали делает свой выбор среди живых, неизменным остается одно: в какой-то момент настанет очередь каждого. Даже самые долгие жизни однажды обретают свой конец. Даже жизни ведьм. Их время пришло – я вернулась.

Когда я снова вижу дневной свет, восходящее солнце и мягко мерцающее небо, я знаю: они сделают все, чтобы меня остановить.

Я раскидываю руки и смотрю на еще зеленые долины Пандоры. Год подходит к концу, за осенью последует зима.

Сестры, я вернулась!

Вместе с охотником на ведьм я спускаюсь по склонам Семигорья, оставляя подземный город со всей его печалью позади. Мир вокруг нас пробуждается. Лепесток за лепестком раскрываются, источая нежный аромат, бутоны осенних цветов. Щебечущие птицы приветствуют запоздалый день. Их утренний концерт наполняет воздух.

– Разве это не прекрасно? – восклицаю я, переполненная чувствами. – Это все выглядит так же, как прежде. Не все меняется, охотник на ведьм, не все!

Я танцую босиком на влажной росистой траве. Стебли, исполненные благоговения, склоняются под поступью королевы. Я чувствую жизнь.

Но когда мягкие, теплые солнечные лучи еще смывают боль с моей души, на горизонте появляется темная тень. Дым, огонь, чудовищная сила.

Я замираю в своем танце.

– Что это?

– Повелительница драконов, – коротко говорит он и тянет меня за собой. – Идем.

Я следую за ним, не отрывая взгляда от большого черного дракона. Он без устали кружит по небу. Я слышу его шипение, слышу биение его могучего сердца. Одна из моих сестер сидит на нем и прислушивается к вестям о смерти Пожирательницы детей.

– Расскажи мне о ней, – призываю я охотника на ведьм.

– Ее очередь еще не пришла.

Я спотыкаюсь.

– Ты следуешь очередности?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– Мы начинаем с самых слабых. Было бы глупо убивать сильных, позволив слабым их заменить.

– Сильных – напоследок. – Я замираю. – Я была сильнейшей, но теперь – нет, так я в конце или как?

Он не оборачивается, не отвечает. Внезапно я замечаю, что он больше не держит меня за руку. С тех пор как я уничтожила Пожирательницу детей с помощью магии – не моей магии, а моей сестры. И наконец я понимаю, что он убьет меня, как только проявится моя собственная магия. Никакого риска: он не позволит мне восстановить мою силу.

– Ты убьешь меня, – шепчу я, и тогда наконец наконец – он оборачивается.

– А чего ты ожидала? – спокойно спрашивает он.

Я сглатываю. Ничего, хочу ответить я, и – всего.

– Почему они прокляли тебя? Из-за доброты и сердечности?

– Нет, – признаюсь я.

Его взгляд нежен, но решителен.

– Я не могу этого допустить.

Нет, конечно, нет. Он охотник.

– А что, если она никогда не вернется?

Не отвечая мне, он продолжает свой путь вниз, в долины Пандоры, к городам людей. Я молча следую за ним, отчаянно пытаясь понять, кто я, чего хочу и кем желаю быть.

Старого Водяного Города больше не существует. Только одна-единственная башня посреди озер напоминает о том, где он находился до того, как был разрушен в бесполезной человеческой войне. Озера наполнены слезами павших; не было победителей, только проигравшие. И пока мы идем к недавно построенному Водяному Городу на восточном берегу, я слушаю бесконечные вопли, парящие над водами, и понимаю, что мои сестры тоже участвовали в боях – одна здесь, другая там, третья повсюду. Больше нет ни единства, ни союза. Каждый сам по себе, никаких «одна за всех». Это будет их смертный приговор.

У городских ворот толпятся люди. Они стекаются сюда со всех сторон. Торговцы с гружеными телегами, крестьяне, поденщики и солдаты. Никто никого не контролирует, все могут входить и выходить. В мое время было иначе.

Десятки людей одеты в странные зеленые рубашки. У них с собой сумки и ящики, телеги, груженные всяким добром. Я понимаю, что они бегут, и задаюсь вопросом, настанет ли однажды время, лишенное войн.

– Куда они все? – спрашиваю я охотника на ведьм, следуя за ним сквозь плотную толпу. Среди бедняков я в своей рубашке никому не бросаюсь в глаза. Только охотник на ведьм в темных доспехах с хмурым взглядом и большим мечом на боку – в центре внимания.

Люди отстраняются от него, расступаются. Смолкают. Я замечаю, как они смотрят на него: со страхом и – с уважением.

– От чего они бегут? – спрашиваю я, разглядывая семью с кучей маленьких ребятишек. Похоже, уходили они в спешке. Один без обуви, двое других спят, измученные, прижавшись друг к другу. Мать плачет.

Охотник на ведьм устремляется через образовавшийся проход к воротам, зияющим в серой стене. Решетка выступает из щели в своде словно острые черные зубы. На мощеных улицах кипит жизнь. Пахнет по́том, фекалиями. Оборванные дети, играя, носятся в толпе. Перед постоялыми дворами выстраиваются очереди. Я слышу, как хозяева торгуются с беглецами. Торговля на нужде идет хорошо. Десятки киосков выстроились вдоль городской стены. Женщины и мужчины продают длинные стройные растения с зубчатыми листьями. Другие ткут из них холсты, грубые, щетинистые холсты. Руки торговцев и ткачей – израненные и красные. Но в покрытые волдырями пальцы текут золотые монеты.

– Что они продают? – спрашиваю я охотника на ведьм. Он бросает быстрый взгляд на киоски.

– Надежду, – отвечает он, – и ложь.

Несмотря на то что окружающие нас люди испытывают странное беспокойство, они меня не узнают. Они не знают, кто среди них. Не знают, кто я такая. Зато охотника на ведьм они узнают. Матери оттаскивают своих детей, кузнец останавливает свою работу, рыночные зазывалы умолкают. Только когда мы оставляем позади широкие улицы, крики торговцев и песнь наковальни раздаются вновь.

Оживленная суета остается позади, улицы становятся более узкими, пустынными и грязными. Замызганные фасады бедных домов простираются так высоко в небо, что переулки залегают в глубокой тени. Ставни захлопываются, оставшиеся люди убегают. Одна только крыса в водосточной канаве никуда не бежит, а грызет что-то, что когда-то могло быть собакой.

– Почему они боятся тебя? – спрашиваю я.

– Они боятся не меня, а гнева ведьм.

В конце темного переулка горит фонарь: он со скрипом раскачивается взад-вперед, указывая на вход в часовую мастерскую.