Шандор Ференци

В результате, в связи с тем, что накопление вызванного «активной техникой» напряжения, по-видимому, переживается пациентом как повторение предшествующих травм, приведших к формированию его невроза, — позже Ференци выскажется даже «о психоаналитическом травматизме, который хуже, чем первичная травма» — перспектива меняется на противоположную.

Отказываясь от самых щадящих форм «активного» вмешательства, он концентрирует свое внимание на том, что, по его мнению, пациент ожидает от своего аналитика, и хочет сделать технический подход достаточно мягким, чтобы не обмануть без надобности это ожидание[39]. С этих пор для Ференци важным становится «вчувствование» (Einfühlung), чтобы аналитик чувствовал вместе с пациентом и максимально тактично оценивал, когда, как и в какой форме можно сообщать что-либо последнему[40]. Это отношение эмпатии следует соединить с так называемой техникой доброты, чтобы помочь пациенту реально почувствовать мягкость и терпение со стороны аналитика. Термин «доброта» означает также «аспект аналитического понимания», подразумевающий технику, которая, подобно «эластичной ленте», делает возможными «уступки наклонностям пациента».

Далее возникает вопрос, каковы те ограничения, которые свойственны этой технике, получившей название «гибкой», или, выражаясь другими словами, до каких пределов аналитик может вести пациента с ее помощью.

Настойчиво напоминая, что вторым фундаментальным правилом психоанализа является анализ аналитика, Ференци переформулирует некоторые понятия, касающиеся специфики работы и контрпереноса психоаналитика во время лечения. При столкновении с трудными пациентами для него теперь важно постараться обнаружить движущую силу того, что он называет «метапсихологией психических процессов во время анализа». Он выдвигает идею, что аналитическая ситуация требует не только «строгого контроля собственного нарциссизма, но и внимательного наблюдения за разными аффективными реакциями»; фактически речь идет о «непрерывной флуктуации между „вчувствованием“, самонаблюдением и работой мысли». Аналитик должен уметь одновременно и слушать своего пациента, и спрашивать себя о своих объектных, нарциссических, идентификационных и интеллектуальных инвестициях.

Исходя из этого, Ференци совершает радикальный теоретико-клинический поворот, ознаменовавший окончательный перелом в его мышлении, основные вехи которого отображены в его докладе, представленном в 1929 г. на XI Международном психоаналитическом конгрессе в Оксфорде и опубликованном затем в 1930 г. под названием «Принцип релаксации и неокатарсис»[41].

Теперь речь идет о том, чтобы внедрить технику, благоприятствующую установлению «адекватной психологической атмосферы». Эта техника не должна повторять в рамках лечения те условия, которые, как ему кажется, затрагивают организацию инфантильных травм, что иногда случается при слишком строгом применении классической техники. Обязательная при любых обстоятельствах надежность аналитика, его «постоянная благожелательность» к пациенту, какие бы резкости ни проявлялись в его словах и действиях, позволяют создать новую технику, названную техникой релаксации (или неокатарсисом), включающую в себя почти безграничную толерантность (принцип дозволенности), которая представляет собой «поощрение, применяемое аналитиком для того, чтобы почувствовать и продумать до конца значимые психотравматические события»[42].

Доверие пациента к аналитику, то, что последний должен восприниматься как «надежный», а не исполненный «профессионального притворства», предполагает концепцию личной, подлинной и привилегированной связи между пациентом и его аналитиком. Все эти соображения приводят Ференци к методу дозволенности, использующему «потворство» и «нежность», которые могут доходить до обмена физическими ласками, как это происходит между матерью и ребенком.

Желание учесть изменения аналитического слушания (как со стороны аналитика и его контрпереноса, так и того, что выражает пациент), модифицировать концепцию «роли» аналитика и аналитических «рамок», придать новый смысл регрессии, которая превосходит теоретическую модель реконструкции, — все это заставляет нас задаться вопросом, не существуют ли на самом деле две разновидности анализа:

• один — «классический», основанный на отцовском аспекте отношений, на снятии вытеснения, воскрешении в памяти, реконструкции и осознании (Einsicht);

• другой — более «глубинный», ориентированный на материнский аспект отношений, регрессивный, в котором преобладает пережитый опыт, взаимодействие, довербальность и «вчувствование» (Einfühlung).

Этот второй анализ должен позволить аналитику войти в прямой контакт с ребенком в пациенте и таким образом ознакомиться с пережитыми им травмами. Нежное обращение с пациентом, исполнение роли любящего и ничего не запрещающего родителя остановило бы и нейтрализовало те несчастья, которые выпали на начало его существования. По мнению Ференци, аналитики, до того времени предпочитавшие искать фантазматическую организацию и внутрипсихическую конфликтность, не придавали должного значения реальному травматическому опыту раннего детства, даже пренебрегали им.

Поэтому Ференци начинает разрабатывать и предлагает новую теорию травматизма. Она обсуждается в последующие годы в работах, составляющих основной корпус текстов, рассказывающих об этом теоретическом открытии и свидетельствующих об исследованиях этого последнего периода. Таких текстов четыре. Два были опубликованы при его жизни: «Анализ детей и взрослых» (1931), «Смешение языка взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти» (1933); два других изданы посмертно: «Клинический дневник» (январь-октябрь 1932) (1932) и «Соображения о травматизме» (1934).

Состояния страсти и новые концепции травматизма

Еще с 1924 г., в краткой статье, озаглавленной «Спровоцированные фантазмы (действие в технике ассоциации)»[43], Ференци пробует рассматривать связи и взаимодействия, которые он видит между ранними инфантильными фантазиями, сексуальным опытом и травматизмом. Его внимание обращено главным образом на инфантильные фантазии слишком хорошо воспитанного ребенка.

В этой статье Ференци подчеркивает фантазматическое и травматическое подавление — в смысле установки барьеров перед свободным распоряжением своей бессознательной фантазматической деятельностью, — которое приводит к особой форме идеализированного воспитания, строгого и асексуального. Этот тип травматизма, связанный с первичным вытеснением (Urverdrängung) инфантильных фантазий, противопоставляется необходимому «сексуальному травматизму», связанному с инфантильным сексуальным опытом, который, не «вредя нормальности», был бы, наоборот, ее последующей гарантией.

Два разных уровня, две концепции травматического сопоставляются здесь по своему эффекту. Дети, раздавленные в своей фантазматической свободе слишком строгим воспитанием, «слишком хорошо воспитанные дети» показывают нам ту крайность, относительно которой надо оценивать возможные последствия сексуального травматизма. При условии, что он не слишком «чрезмерный», не слишком «ранний или слишком напряженный», он может стать позитивным, полезным фактором психической организации и развития ребенка.

«Сексуальный травматизм», необходимый для создания «психосексуальной нормальности», может сыграть роль антитравматического травматизма и противостоять увечному травматизму, единственному «подлинному травматизму», развивающемуся под влиянием раннего первичного вытеснения — следствия особого воспитания и особого фантазматического родительского давления. Это теоретическое положение было предвестником основных формулировок Ференци относительно травматизма, которые мы находим в его работах начиная с 1928 г.

Вначале техника релаксации — неокатрасис — должна приблизить, даже спровоцировать первоначальное вытеснение. Однако абсолютная «вседозволенность», заложенная в эту технику, то, что она нарушает фундаментальные правила «классического» курса лечения и методы установления незыблемости рамок, незаметно ведут Ференци в теоретико-клинический тупик, что в конце концов он и сам будет вынужден признать.

Поглощенный массивными регрессивными переносами, в которых символизм уже не действует, погруженный в мир, в котором слова и действия уже не имеют репрезентаций, вынужденный бороться с чередованием слияния и ненависти по отношению к себе и к другим, Ференци блестяще уловил, что он прикован к архаичной материнской позиции[44]. Касаясь впервые этих предобъектных, симбиотических и нарциссических (первичный нарциссизм) зон, в которых слова и действия, «говорить и делать», столкнулись в одном и том же способе выражения, Ференци — в отсутствие адекватного теоретического аппарата — выбирает решение в буквальном смысле слова «слушать» своего пациента: последний, становясь поистине «мудрым младенцем», находящимся в плену агрессий — соблазнов взрослого, то есть аналитика, не имеет другого выхода, как «действительно» вести себя как ребенок, выражающий нападение на него объекта, нападение, которому он «действительно» подвергается. Целиком вовлеченный в этот процесс, Ференци считает, что в этих условиях ему необходимо играть в эти состояния (через Spielanalóse, анализ посредством игры), и «вторит» своему пациенту, одновременно пытаясь «избавить» его от вреда, нанесенного ошибками аналитика и анализа.

Очень скоро, вынужденный отойти от техники релаксации (неокатарсиса), стараясь в то же время объяснить свои ошибки контрпереноса, Ференци пробует разобраться в том, что здесь находится «в работе» и что возвращает его к условиям появления первичной травмы. И тогда он делает двойной ход:

• создает другую и последнюю технику, взаимный анализ, от которой ждет выхода из этих тупиков переноса и контрпереноса;

• параллельно объясняет, что, по его мнению, ведет к формированию искусственных травматических неврозов, появляющихся во время курса лечения неожиданным и квазиэкспериментальным образом, когда «повтор, поддержанный аналитиком, получается весьма удачным»[45].

Возвращение вытесненного в сознание при помощи анализа травматических событий, вплоть до организации их повтора, чтобы затем наблюдать их с доброжелательным отстранением, проповедуемым «классической» техникой, вероятно, является процессом, идентичным по своей структуре тому, который создает и организует тот самый травматизм, у истоков которых стоит аналитик и анализ. Выражая то, что, как ему кажется, он видит перед своими глазами во время психоаналитического лечения, Ференци развивает следующую теорию:

• травматизм не вытекает ни из шока, ни из тайного инцидента молодости, ни из вытеснения какого-либо воспоминания, ни из бессознательной фантазии какой-либо травмы или соблазнительного посягательства;

• травматизм возникает рано и состоит из двух периодов; он есть результат:

а) некоторых страстных действий взрослых, их языка страсти, на котором взрослые отвечают на потребности детей в нежности и истине;

б) отрицания взрослыми психической боли, особенно боли ребенка, что может быть пережито им как «терроризм» и привести к образованию преграды на пути свободы его мысли;

с) интроекции бессознательного чувства вины взрослого, что искажает объект любви и превращает его в объект ненависти;

• травматизм можно вновь оживить и удвоить «профессиональным лицемерием» и «технической строгостью» аналитика;

• развивающийся процесс ставит жертву, истощенную своей защитой, в ситуацию, когда необходимо покориться неотвратимой судьбе: она уходит от себя самой и наблюдает травматическое событие. С этой позиции жертва в известных случаях может считать своего агрессора больным, сумасшедшим, за которым порой она даже пытается ухаживать, лечить его. Таким образом, иногда ребенок, становящийся с этих пор «мудрым младенцем», может превратиться в психиатра своих родителей.

Противопоставляя то, что есть «нежного» в инфантильном эротизме, и то, что есть «страстного» в эротизме взрослого, Ференци описывает ребенка (пациента), возбужденного и беспомощного, слишком перегруженного (внешне, и особенно внутренне), который, не обладая ни средствами разрядки, ни средствами переработки, оказывается вдруг в полном отчаянии. Эта картина позволяет автору говорить об «идентификации с агрессором» и «интроекции ребенком чувства вины взрослого», которые увеличивают смешение чувств. К «страстной любви» и к «страстным наказаниям», навязанным взрослыми, добавляется «терроризм страдания», то есть обязанность, которую должен взять на себя ребенок, быть тем, кто несет ответственность, лечит и ухаживает за ущербным родителем. Так объясняются «страстные состояния» и «страстные переносы».

Известно, какие нелестные отклики сразу же вызвали эти теоретические инновации со стороны Фрейда, видевшего в них и в сопутствующих им техниках теоретический регресс, сопровождающийся преступным отклонением от курса своего последователя и друга. Тем не менее, продолжая то, что Фрейд описывал в связи с соблазнением ребенка взрослым еще перед тем, как «отказаться» в 1897 г. от своей «невротики», Ференци фактически возвращается к поставленным, но недоработанным Фрейдом проблемам некоторых аспектов «страстного переноса»[46].

С этих пор, заново сталкиваясь с проявлением квазигипнотических состояний в рамках анализа, Ференци связывает эти «состояния транса» с повторением сексуальных и нарциссических «травм», которые, при их описании, принимают форму любовной связи с обладающим/обладаемым внутренним объектом[47]. Страстный перенос становится одним из способов, которым во время лечения реактивируются исторические «травматические» условия, приведшие к организации расщепления «Я» и к появлению «как будто бы» личности, вторичных по отношению к «терроризму страдания»; вот почему новые техники нацелены на создание оптимальных условий для трансферентного раскрытия того, что когда-то было зафиксировано на регрессивных позициях в один из эволюционных моментов, затем расщеплено и инкапсулировано.

Так, по мысли Ференци, взаимный анализ, последняя его техника, должен обеспечить понимание и частичное разрешение всех этих проблем «страстных» клинических случаев, порожденных психоаналитическим лечением. Он тесно связан с концепцией Ференци о травматизме: травматизм является результатом расщепления «Я»; расщепленная часть «Я» трудно поддается анализу; эта расщепленная часть, существующая как у аналитика, так и у пациента, действует в этих условиях как общая травматическая зона для обоих, настоящее темное пятно анализа. Цель взаимного анализа состоит в том, чтобы избавиться от этого темного пятна[48].

Ференци пробует таким образом установить связь между своими контрпереносными позициями и внутренним присутствием травматических «объектов страсти», появляющихся в анализе посредством переноса пациента, переноса, характеризующегося подражанием, подчинением и отказом от собственной ненависти. Этот «страстный» перенос устраняется тогда, когда аналитик соглашается признать и ознакомить своего пациента с собственным «страстным» отказом по отношению к последнему. Таким образом, аналитик создает условия для появления «того доверия <…> которое определяет контраст между настоящим и невыносимым травматогенным прошлым»[49].

Все же очень скоро Ференци вынужден в очередной раз сдаться перед очевидным фактом. Результатом его последней техники является усиление ситуации, против которой она изначально была разработана, — «соблазна», созданного аналитиком и анализом в отношении пациента. Впрочем, какой смысл можно придать этой странной материи, про которую так трудно узнать, как она организована и кому ее приписать — пациенту или аналитику? Ференци приходит к заключению, что взаимный анализ свидетельствует о недостаточности его личного анализа из-за контрпереносных затруднений, которые он встречает в рамках практики некоторых сложных анализов. Отсюда и болезненная и горькая констатация 3 июня 1932 г. в Клиническом дневнике[50]: «Взаимный анализ — всего лишь крайнее средство! Подлинный анализ с чужим, без всяких обязательств, был бы предпочтительней».

Радикализация и пределы техники

Серьезный урок смирения и аналитической истины, вытекающий из Клинического дневника, свидетельствует об отчаянной попытке его автора провести как можно более качественное исследование «опыта» контрпереноса и терапии. Этот документ, имевший изначально сугубо личный характер, ибо речь идет о ежедневных записях, можно понять как упрек Ференци Фрейду, как результат родительского и идеализирующего «неанализированное» — «неоконченное», или «бесконечное»[51] — негативного переноса на Фрейда, от которого его гениальный ученик и последователь желал бы получить, посредством своих технических инноваций, подкрепление материнских истоков. Это то, чего Фрейд, занятый в свою очередь собственным нерешенным контрпереносом, никогда не понял и не принял по-настоящему. С этой точки зрения очевидно, что «взаимный анализ» был начат из желания Ференци вновь оказаться рядом с Фрейдом, фантазматически поставленным в материнскую позицию, преконфликтную, преамбивалентную, близкую к первичной любви.

Поэтому неудача и драма Ференци, занятого радикализацией некоторых своих теоретико-практических положений, состоит в том, что в какие-то моменты он смешивал аналитический метод с аналитической техникой. Это смешение берет начало в слишком сильной идентификации с пациентом, который в анализе действительно становится «ребенком, отображающим нападения, „реально“ исходящие от объекта». В такие минуты страстного переноса, больше не имея возможности репрезентировать внутренние (проективные и интроективные) объекты пациента, и сам становясь внутренним объектом, Ференци блокирует процесс символизации и обработку процесса. Когда эта драматическая (психодраматическая) игра предложена пациенту, он может прибегнуть только к «отреагированию вовне» и к эвакуации внутреннего объекта, который опустошает его психическую реальность. Разделение между внутренним и внешним объектами ликвидировано. Когда смешение между аналитиком и пациентом сохраняется («взаимный анализ»), анализ порождает массивную регрессию, после которой пациенту будет очень трудно восстановиться.

Перепутав взрослую структуру с инфантильной структурой личности, Ференци низводит взрослого до ребенка и, вероятно, забывает, что перед ним инфантильные аспекты его пациента и бывшего ребенка в этом взрослом.

Похоже, Ференци абсолютно не в состоянии принять во внимание, что язык страсти — источник страстных состояний — способен нанести травму, ибо он соблазняет ребенка по мере того как передает один или несколько ему самому неизвестных смыслов, демонстрируя этим импринтинг и присутствие родительского бессознательного.

Далее, рамки уже не считаются проекционным пространством, местом трансферентной актуализации некоторых прошлых ситуаций, а являются актуальной средой, актуальным источником травматического повторения. Таким образом, Ференци начинает заниматься тем, что сегодня принято называть «процессом рамок»[52], вместе с процессом «исторических соблазнителей»[53], а при таком подходе то, что является структурным, воспринимается как генетически травматичное, и как диахроническое и приобретенное воспринимается то, что, наоборот, есть всего лишь серия дуализмов, или разделений, присущих субъекту.

Не имея в своем распоряжении понятия проективной идентификации, что позволило бы ему оторваться от некоторых «предельных» аспектов трансферентного процесса во многих из его «трудных» случаев, Ференци опирается на свои интроективные контрпереносные идентификации, чтобы «слышать» психоаналитический процесс своих пациентов и «чувствовать» то, что пациенту не удается интегрировать: ненависть, гнев, ярость, отстранение, тоску, отчаяние, беспомощность… Так, ему приходится «переживать» то, что пережил «соблазненный ребенок» (соблазненный пациент). Пытаясь вернуть это пережитое пациенту, представляя его, Ференци не понимает, что с этого момента он сам находится в положении соблазненного ребенка, ставшего, в свою очередь, настоящим «мудрым младенцем», принужденным к «сверхвзрослению» и к бессознательной идентификации с взрослым, который заботится о родителе соблазненного ребенка. Посредством взаимного анализа, став пленником инверсии, обусловленной аналитической ситуацией, Ференци понял, что его практика была не только трансгрессивной[54], но и мешала его личным интерпретационным способностям[55].

Несмотря на это, какова бы ни была ограниченность его последних исследований, большая заслуга Ференци — заслуга, которую признбют последующие поколения, — состоит в том, что он сумел раздвинуть рамки проблемы соблазна, ранее теоретически разработанной Фрейдом, и предложил ее развитие, считая травматическую этиологию результатом либо психического насилия над ребенком со стороны взрослого, либо смешения языков между ними, либо же отказа взрослого понять отчаяние ребенка. Когда эти формы психического разрыва срабатывают, дисквалифицируя и отрицая роль мышления и аффектов, это ведет к появлению в психике ребенка травмы, вызывающей расщепление. С этой точки зрения у пациентов, которыми занимается Ференци, речь идет уже не о естественной судьбе либидо, а о крайних состояниях психической, даже физической боли — агонии психической жизни.

Понятие «мудрого младенца» (1924–1932): инфантильность, травма и паралич психической жизни

В 1923 г. Ференци в краткой клинической записке «Сон о мудром младенце»[56] отмечает интерес, который представляет одно сновидение (по его мнению, оно может быть классифицировано как «типическое»). В нем действует очень маленький ребенок (новорожденный или грудной), который ведет перед взрослыми взрослые же разговоры «с высоты» своего уровня взглядов, очень глубоких: «Мы довольно часто слышим, как пациенты рассказывают сны, в которых новорожденные, очень маленькие дети или младенцы в пеленках с легкостью пишут, восхищают окружающих мудрыми речами или поддерживают беседу, требующую эрудиции, выступают, дают научные разъяснения и т. д. Содержание этих снов, думается, скрывает что-то типическое».

Ференци предлагает для этой ситуации четыре уровня интерпретации:

а) Высмеивание анализа тем, кому снится сон, из-за значения, который аналитический процесс придает детству. «Первая поверхностная интерпретация сна часто ведет к ироническому восприятию психоанализа, который, как мы знаем, придает намного большее значение и приписывает большее психическое влияние переживаниям раннего детства, чем это обычно делается. Это ироническое преувеличение интеллектуальности совсем маленьких детей, следовательно, ставит под сомнение психоаналитические сообщения на эту тему», — пишет Ференци.

б) Желание со стороны того, кому снится сон, укрепить свое превосходство над взрослым, способностям которого он завидует (когда-то это были его родители, теперь аналитик): «Желание стать ученым и превзойти „взрослых“ в мудрости и знании означает не что иное, как положение, обратное тому, в котором находится ребенок».

в) Наглядное изображение фантазии, когда-то прежде неисполнимой, иметь сексуальные отношения с той, которая кормит его грудью: «Часть сновидений такого содержания, которые мне удалось исследовать, иллюстрируются известными словами одного распутника: „Как жаль, что я не сумел получше воспользоваться своим положением сосунка!“». Здесь следует отметить, что Ференци опирается на интерпретацию, предложенную Фрейдом в комментарии ко сну, названному «Три Парки», по ассоциации пришедшей ему в голову в связи с «женской грудью, напоминающей ему одновременно о голоде и любви»: здесь имеется в виду анекдот о «молодом человеке, большом любителе женской красоты, который однажды, когда речь зашла о прекрасной кормилице, имевшейся у него в детстве, выразил сожаление, что не смог наилучшим образом воспользоваться ситуацией»[57].

г) Наконец, выражение желания вновь приобрести знания детства, которые когда-то были вытеснены: «В конце концов не следует забывать, что ребенок действительно обладает большим количеством знаний — знаний, которые позже будут погребены посредством сил вытеснения». Ференци по этому поводу добавляет в сноске, что он не думает, будто исчерпал интерпретации этого типа сна, который, наряду с прочим, иллюстрирует «реальное знание детей о сексуальности».

Итак, посредством анализа «сна о мудром младенце» Ференци в 1923 г. обращает особое внимание на логические трудности, связанные с незрелостью маленького ребенка, которая свойственна как психическому, так и физиологическому его устройству и которую, становясь взрослым, он пытается психически компенсировать. Здесь же Ференци описывает ребенка (пациента) с ярко выраженными влечениями, жизнерадостного, в полной физической силе и с хорошим психическим «здоровьем», что в каком-то смысле отражено в приведенной выше юмористической реплике распутника.

В последующие годы, опираясь на свои концепции травматизма, Ференци вновь берет за основу «мудрого младенца» и развивает это понятие в ином свете, придавая ему новый статус как в клиническом, так и в метапсихологическом плане.

Речь уже не идет об описании психической конфигурации обладающего влечениями ребенка, ставшего невротическим взрослым (носителем влечений и связанных с ними конфликтов), который во время анализа и в рамках развития своего невроза переноса предлагает придать этому последнему перспективу с точки зрения его инфантильного невроза. Для Ференци, наоборот, речь идет о том, чтобы проиллюстрировать теперь психическую конфигурацию совсем другого типа — ребенка, личность которого травмирована и нарциссически уязвлена, ставшего расщепленным взрослым по причине импринтинга его травмы, корни которой находятся, по мнению Ференци, в смешении между языком нежности, то есть языком ребенка, и языком страсти, являющимся языком взрослых.

Выявляя в рамках лечения риски, которые вызывают определенные бессознательные контротношения аналитика — если он, во время анализа, выступает как «воспитатель», увлеченный «педагогической» страстью, — Ференци проводит параллели между ребенком, травмированным «смешением языка», и пациентом, чьи старые травмы воскрешены и даже удвоены «профессиональным лицемерием» и жесткостью используемой аналитиком техники.

В таком случае, говорит Ференци, аналитический процесс имеет дело с пациентом/травмированным ребенком, который, измученный собственными защитами, уходит из своей психической сферы, испытывает нарциссическое расщепление и наблюдает травматическое событие, покоряясь неотвратимой судьбе «мудрого младенца». Ференци отмечает: «Таким образом, мы присутствуем при воспроизведении психической и физической агонии, вызывающей немыслимую и нестерпимую боль». Эта боль воспроизводит ту — из раннего детства, имевшую место в связи с травмой, которая, возможно, имела сексуальную природу; ее последствием, согласно точке зрения, которая часто фигурирует у Ференци, является «расщепление личности на одну часть, страдающую, но предельно деструктивную, и на другую — всеведущую, но бесчувственную». С этой позиции, травмированный пациент/ребенок может в известных случаях считать агрессора (в данном случае, психоаналитика) больным, сумасшедшим; иногда он даже пробует заботиться о нем, лечить его, так как раньше, являясь истинным «мудрым младенцем», возможно, был психиатром своих родителей.

В докладе «Анализ детей и взрослых»[58], с которым он выступил 6 мая 1931 г., в Вене, по случаю 75-летнего юбилея Фрейда, Ференци вновь затрагивает некоторые клинические ситуации, во время которых появляются сны о «мудром младенце».

Сравнивая отношение перенос — контрперенос с отношением нежная мать — ребенок, Ференци подчеркивает важное значение аффектов, выражаемых аналитиком: «Если в аналитической ситуации пациент чувствует себя раненным, разочарованным, слабым, он иногда начинает, как брошенный ребенок, играть сам с собой. У нас создается отчетливое впечатление, что покинутость ведет к расщеплению личности. Одна часть его личности начинает играть роль матери или отца по отношению к другой и таким способом, если можно так выразиться, аннулирует заброшенность».

Расщепление, которое Ференци называет «нарциссическим саморасщеплением», ведет к изоляции одной из частей тела (лицо, рука, палец ноги и т. д.); в этот момент она начинает представлять всего субъекта целиком. Чаще всего расщепление является внутрипсихическим состоянием и развивает в субъекте, благодаря его способностям к «аутосимволическому восприятию», одну «чувствительную, но диффузную» часть, сосуществующую с другой частью, которая «знает все», но ничего не чувствует. Об этом расщеплении, обозначенном как «первичный процесс вытеснения», можно говорить тогда, когда некоторые фантазии или пересказы снов выдвигают на первый план голову (орган мышления), отделенную от тела (соматопсихическое расщепление).

«В одном из моих случаев ум несчастного ребенка проявлялся во время анализа в фантазиях как отдельная личность, задачей которой было быстро прийти на помощь почти смертельно раненному ребенку», — рассказывает Ференци, вспоминающий в связи с этим образ «мудрого младенца».

Понятие «мудрого младенца» во второй раз упоминается Ференци в докладе «Смешение языка взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти»[59], с которым он выступает на XII Международном психоаналитическом конгрессе в Висбадене в сентябре 1932 г.

Здесь Ференци ссылается на образ «мудрого младенца», чтобы проиллюстрировать развитие гипервзрослости, вызванной психическим шоком: «Очевидно, что сильное страдание и особенно страх смерти способны воскресить и неожиданно активизировать латентные предрасположенности, еще неинвестированные, которые ждали своего созревания в полной тишине». Противопоставляя этот процесс регрессии, Ференци говорит о «травматической прогрессии», даже раннем взрослении. «Мы можем вспомнить о фруктах, которые созревают и наполняются вкусом слишком быстро, если птица повредила их своим клювом, а также об ускоренном созревании червивого фрукта. Шок может подтолкнуть какую-то часть личности к мгновенному взрослению — не только в эмоциональном, но и в интеллектуальном плане». Здесь Ференци вновь вспоминает метафору «мудрого младенца» и добавляет: «Страх перед распоясавшимися взрослыми, в каком-то смысле сумасшедшими, превращает ребенка, если можно так выразиться, в психиатра; чтобы защитить себя от опасности со стороны разнузданных взрослых, он прежде всего должен уметь идентифицироваться с ними».

В клинической заметке, датированной 24 ноября 1932 г.[60], Ференци вновь возвращается к идее «раннего взросления»: «Жизненная опасность принуждает к раннему взрослению. Очевидно, вундеркинды развивались таким образом — и не выдерживали (break down)». Несколько дней спустя, 30 ноября 1932 г., в одной самоаналитической, почти завещательной записи[61] он отмечает: «Идея wise baby (мудрого младенца) смогла осенить лишь wise baby».

Если автору метафоры «мудрого младенца» можно сделать упрек, что, начиная с 1931 г. он убирает составляющую влечений в пользу нарциссической составляющей и ставит акцент на теории инфантильности, видящей в действиях бедного, невинного и безоружного ребенка жертву мира взрослых соблазнителей, губящих его и потому являющихся психическими насильниками, все же, думаю, мы должны быть обязаны Ференци не только тем, что он дал импульс плодотворной и новаторской «теории» об «инфантильном», позволяющей исследовать статус «инфантильного» в «теории»[62], но особенно тем, что он раньше других уловил мутативное значение связи понятия травмы с понятием расщепления, сумев в то же время придать понятию «нарциссического расщепления» благородный образ.

Клинический дневник (январь — октябрь 1932): Пара травма — расщепление

Как указывает заглавие этой публикации, которому мы обязаны издателям, мы имеем дело с клиническим дневником. Таким образом, эта работа представляет собой исключительный документ, так как речь в нем идет сколь о пациентах, столь и об авторе в связи со всеми испытаниями, которые Ференци прошел в горниле психоаналитического лечения. С необычайной честностью и откровенностью день ото дня в течение нескольких месяцев он фиксирует сложности переноса и контрпереноса, вызванные работой с самыми трудными пациентами. К этому следует добавить сомнения и возобновление дискуссии, касающейся обоснованности «взаимного анализа», последней техники, которая позволила достичь многого, но все же вызывает вопросы относительно самых важных, фундаментальных параметров исследования. Вот почему эти ежедневно заполняемые страницы с редко встречающимися простотой и целомудрием передают не только чувства, впечатления, интуицию и новые идеи Ференци, но и сомнения, замешательство, неясности, даже теоретическую слабость, с которыми он сталкивается в своих исследованиях.

Интересы Ференци сосредоточены в «Дневнике» в основном вокруг трех осей:

• теоретическая ось, касающаяся травмы и ее метапсихологического статуса в патологиях в пределах классического анализа;

• техническая ось, тесно связанная с концепциями травмы, ведущая к созданию и практическому использованию «взаимного анализа»;

• наконец, личностная ось, касающаяся сути его отношений с Зигмундом Фрейдом, анализа их разногласий, а также предпринимаемых попыток их проработки.

Теоретическая ось: травма

Это главная ось «Дневника». Она связана с желанием Ференци шаг за шагом построить свои теоретические гипотезы относительно травмы. В то же время, когда он пытается наблюдать, как они могут помочь в плане управления контрпереносом при столкновении с некоторыми типами страстных переносов, он видит в них средство, помогающее в ежедневной тяжелой работе с «пограничными» пациентами. Интуитивно чувствуя экономическое и метапсихологическое значение пары травма — расщепление, Ференци видит в ней ту красную нить, которая является ключом к пониманию определенных сложных случаев, вплоть до связанных с ними переносно-контрпереносных тупиков. На протяжении всей работы над «Дневником» в центре его размышлений остается мутативное значение понятия травмы и понятия расщепления. Сейчас мы попробуем проследить главные вехи этих размышлений.

Клинические заметки от 12 января 1932 г. («Дневник» начинается с 7-го) о пациентке с инициалами Р. Н. дают Ференци повод остановиться на проблеме расщепления и попробовать очертить его контуры в метапсихологическом плане в сравнении с очертаниями травмы.

Эта пациентка, которую он называет также «Орфа», подверглась трем покушениям на сексуальное насилие (соблазнам) в период между ранним детством и предподростковым возрастом: первое случилось в возрасте полутора лет, второе — пяти, и третье, изнасилование, — в одиннадцатилетнем возрасте. Эти травмы, вписанные в психику пациентки, привели к «атомизации ее психической жизни», к настоящему раздроблению личности, пишет Ференци, считающий, что результатом фрагментации, вызванной последовательными расщеплениями, является организация «своего рода искусственной психики для тела, вынужденного жить».

Исходя из клинических принципов, разработанных во время лечения Р. Н., Ференци описывает ряд последствий расщепления, возникшего в связи с различными травматическими ситуациями, сложившимися у пациентки до наступления отрочества:

• фиксация, внутри уже взрослой личности, на «соблазненной девочке». Эта взрослая женщина предстает как преисполненная влечений; возбужденная, она может ослабить эти свои возбуждения, только контринвестируя и защищая их при помощи сомнамбулического транса истерического типа. Аналитик «с большим трудом» может «войти в контакт» с этой частью, с «чистым вытесненным аффектом», пишет Ференци: эта часть «ведет себя как истощенный ребенок, который ничего о себе не знает, который только жалуется и которого надо психически, а иногда и физически встряхнуть», добавляет он;

• разные фрагментации путем девитализации психики и обесценивания чувств, переживаний и ощущений создают личность «без души», «бездушное тело»;

• эти фрагментации могут дойти до атомизации, вплоть до распыления психической жизни.

Сегодня это напоминает «ложную самость», описанную Д. В. Винникоттом, или «как будто бы» личность. По нашему мнению, обесценивание чувств и переживаний, о которых говорит здесь Ференци, стоят у истоков девитализации либидинального совозбуждения.

С этого момента, желая придать общую структуру клинической картине, Ференци описывает эффекты разных расщеплений следующим образом:

«На первый взгляд „индивидуум“ состоит из таких частей: а) на поверхности — существо живое, способное, активное, с хорошо и даже очень хорошо, отрегулированным механизмом; б) за ним существо, которое ничего больше не хочет знать об этой жизни; в) за этим уничтоженным „Я“ пепел предшествующей душевной болезни, оживляющейся каждую ночь пламенем этого страдания; г) сама болезнь как отдельная бессознательная и бессодержательная аффективная масса, собственно говоря, остаток человеческого существа»[63].

Изучая эти заметки, можно сказать, что для Ференци расщепление, как и фрагментация, накоротко замыкаются с механизмами вытеснения. Следовательно, он понимает и лечит инфантильную амнезию как феномен, вторичный по отношению к расщеплению, настоящий Spaltung, связанный с шоковым эффектом травмы. Исключенная часть воспоминания как бы выживает тайно: будучи отщепленной от своих возможностей репрезентации невротическим способом, она не передается словами, но проявляется телесно (истерические трансы).

Та же пациентка побуждает его немного позже, 24 января 1932 г., задать себе вопрос о содержании расщеплений: «Каково содержание расщепленного „Я“? <…> Содержание расщепленного элемента — это всегда естественное развитие и спонтанность; протест против насилия и несправедливости; презрительное, даже саркастическое и ироническое подчинение, осуществленное под давлением, при полном знании того, что насилие ничего не добилось — оно изменило лишь объективные вещи, формы решений, но не самое „Я“ как таковое; самоудовлетворение от этого перформанса, ощущение, что ты выше, умнее, чем грубая сила <…>»[64].

Ференци описывает здесь один из способов «самоизлечения» путем развития у субъекта нарциссического расщепления, что делает возможным образование нарциссизма вроде бы защитного, но могущего стать и «мегаломанией». Мы увидели, в связи с метафорой «мудрого младенца», метапсихологическое значение и клинические последствия, которые Ференци присваивает понятию нарциссического расщепления.

Это описание приближается, по нашему мнению, к тому, которое сделает Хайнц Кохут тридцать лет спустя в связи с определенным нарциссическим состоянием, названным им «грандиозным „Я“»[65].

После того как Ференци описал паралич мыслительной деятельности как вторичный эффект травмы, он рассматривает в своих записях проблему отказа, видя в нем механизм, призванный усилить вытеснение[66]. Но в важной записи от 21 февраля 1932 г., озаглавленной «Фрагментация», он поднимает вопрос о работе аналитика, оказавшегося перед лицом травматического случая и расщепления: «Психические преимущества: уменьшение неудовольствия, вытекающее из особого выделения некоторых смысловых связей и отказа от этих связей. Расщепление на две личности, которые ничего не хотят знать друг о друге и которые объединяются вокруг разных стремлений, притупляет субъективный конфликт <…>. Задача аналитика: устранить расщепление»[67].

Здесь для Ференци вопрос состоит в том, чтобы «возродить» отщепленную «мертвую» часть, которая, будучи в спячке, все же еще может находиться в «агонии тревоги». Способ удаления расщепления должен быть выработан умением аналитика «осмыслить» травматическое событие, добавляет он. Иными словами, говоря современным аналитическим языком, работа аналитика состоит в том, чтобы предложить пациенту мысли и представления, способствующие — через репрезентацию слов — переквалификации аффекта. Это дает долгосрочную надежду на придание агонизирующим зонам новой символизации и новой психической составляющей. Ференци продолжает, делая следующий предварительный вывод: «Остается открытым вопрос о том, не существует ли случаев, когда воссоединение целого, расщепленного травматизмом, так невыносимо, что не происходит до конца, а пациент частично остается отмеченным невротическими чертами, вплоть до того, что еще глубже уходит в небытие или в желание не быть»[68].

Здесь еще раз надо отдать должное исключительной клинической интуиции Ференци, который подчеркивает прогностическое значение негативных процессов в психике и в анализе.

Вместе с тем, как указывается в заметке от 25 марта 1932 г., перенос и позитивные отношения, установленные с пациентом, помогают создать определенные контринвестиции, которые не могли быть сделаны в момент травмы, и позволяют таким образом постфактум значительно сократить расщепление: «В переносе предоставлена возможность оказать защиту и поддержку, отсутствовавшие в момент травмы <…>. Позитивные чувства переноса дают возможность осуществить в последующем контринвестицию, которая не могла состояться в минуту травмы <…>. Если травма поражает психику или тело без подготовки, то есть без контринвестиции, тогда она действует на тело и на разум разрушающе, пертурбационно, посредством фрагментации. Сила, стремящаяся сохранить единство фрагментов и отдельных элементов, отсутствует»[69].

Понятие «мудрого младенца» приводит Ференци в заметке от 7 апреля 1932 г. к возрождению главной идеи о «чужих расщепленных трансплантатах»: «Я обязан некоторым пациентам представлением, описанным мной в другой работе, о том, что взрослые насильно навязывают личности ребенка свою волю и особенно психические смыслы неприятного содержания; эти чужие расщепленные трансплантаты прозябают на протяжении всей жизни в другом человеке»[70].

«Чужой трансплантат», по Ференци, отвечает за процесс, который благоприятствует расщеплению, получая в результате «имплантацию в душу жертвы психических смыслов, доставляющих огорчение, причиняющих боль и напряжение»[71]. Эта имплантация приводит ребенка к интромиссии[72] соблазнительных фантазмов, которые, благодаря их первичному и сексуализированному характеру, становятся травмирующими.

Через метафору «мудрого младенца» Ференци пытается в клиническом аспекте разъяснить эффект некоторых ранних травм.

Здесь Ференци описывает ребенка (пациента), возбужденного и беззащитного, слишком перегруженного (внешне, но особенно внутренне), который, не имея в своем распоряжении ни средств разрядки, ни средств переработки, вдруг приходит в состояние абсолютной беспомощности. «Посредством своего удивительного инстинкта (он), хотя и против воли, ассимилирует безрассудные и безумные вещи, но сохраняет собственную личность, изначально отделенную от аномального. (Здесь доступ к постоянному раздвоению личности.) Элемент личности, выдворенный из собственных рамок, представляет ту настоящую первичную личность, которая постоянно протестует против любой аномальности и очень от нее страдает»[73].

Ференци считает, что на основании этих замечаний он может точно указать то психическое место, куда первоначально вписывается травма и импринтинги, подлинные мнестические следы; он пишет: «Возникает вопрос, а не следует ли каждый раз искать первичную травму в первоначальной связи с матерью, может ли травма более позднего периода, уже отягощенного появлением отца, иметь такой же эффект, если нет травматического рубца в отношении мать — ребенок», архиначального (Ururtraumatisch). Быть любимым, быть центром вселенной является естественным эмоциональным состоянием младенца — не маниакальным состоянием, а реальным фактом. Первые разочарования в любви (отнятие от груди, регулирование экскреторных функций, первые грубые порицания от посредника, угрозы, вплоть до наказания) наверняка имеют травматический эффект, мгновенно парализующий психику. Дезинтеграция, вытекающая отсюда, порождает новые психические образования. В частности, можно предположить, что в этот момент происходит расщепление[74].

Здесь можно увидеть способ, которым Ференци открывает новые пути к клиническому подходу и клинической интерпретации. Для него ясно, что сбои в материнском окружении, вплоть до провала антивозбуждающей и вмещающей способности матери — по причине слишком большого раннего соблазна, который она индуцирует, — порождают Ururtraumatisch. Это вызывает у субъекта дефекты символизации, отчуждение «Я», невозможность зарождения базового чувства близости к реальности, состояние первичного насилия, трудности аутоэротизма, становящиеся в этих условиях основой для отказов и расщеплений, составляющих, таким образом, базу для генезиса извращений и пограничных состояний.

В отсутствие адекватных концептуальных метапсихологических инструментов, которые позволили бы глубже исследовать эти клинические случаи с помощью параметров «классических» рамок, Ференци разрабатывает последнюю технику, которая могла бы, по его мнению, создать условия для близкого постижения реальности «травматического рубца в отношении мать — ребенок, архиначального (Ururtraumatisch)». Эта техника — взаимный анализ — если даже и позволяет ему добиться некоторого прогресса в понимании травматических организаций, фактически приводит лишь к малоубедительным, даже разочаровывающим результатам. Будучи не в состоянии подтвердить пригодность метода, он все же должен попытаться показать его полезность. Это вторая ось «Дневника».

Техническая ось: взаимный анализ

Как мы видели выше, этот анализ тесно связан с представлением Ференци о травме. Ференци пробует установить связь между своими контрпереносными позициями и внутренним присутствием «страстных» травматических объектов, появляющихся в анализе посредством переноса пациента — переноса, характеризующегося мимикрией, повиновением и отрицанием ненависти (в рамках негативного переноса, который не мог быть упомянут). Этот «страстный» перенос устраняется тогда, когда аналитик соглашается признать и ознакомить своего пациента с собственным «страстным» отрицанием последнего. Таким образом, аналитик создает условия для «того доверия <…>, которое определяет контраст между настоящим и невыносимым, травматогенным прошлым»[75].

Все же очень скоро Ференци вновь вынужден сдаться перед очевидным фактом.

Результатом применения этой техники взаимного анализа является укрепление ситуации, против которой она изначально была создана, — «соблазна», продуцируемого аналитиком и анализом по отношению к пациенту. Впрочем, какой смысл можно придать этой странной материи, про которую трудно понять, как она организуется и кому — пациенту или аналитику — ее приписать? Из-за контрпереносных затруднений, с которыми он сталкивается в связи с некоторыми сложными анализами, Ференци приходит к выводу, что его техническая инновация — «взаимный анализ» — фактически свидетельствует о недостаточности его личного анализа.