Данте Алигьери

— Простите меня, синьора, я так спешу нынче! До встречи! — пробормотал он виновато и быстро ретировался в ближайший переулок. Толстяк догнал его не сразу — видимо, заглаживал родственной беседой неприятное впечатление. Наконец послышались его шаги и шумное дыхание. Алигьери не обернулся, продолжая неторопливо идти.

— Еще и отворачивается! — возмутился Форезе. — Нет чтобы «спасибо» мне сказать! В следующий раз будешь сам выпутываться, посмотрим, как у тебя получится.

— Ты преувеличиваешь, Биччи, — скучающим тоном возразил Данте, — что я такого сделал? Ну не узнал ее! Разве мы часто видимся?

— Все же у тебя не армия невест, а всего одна. Мог бы и запомнить. А не восхищаться у нее на глазах Джованной.

Данте сказал, вложив в свой голос как можно больше назидательности:

— Ты же не боишься, будучи женатым, ходить к девкам. Ах, бедная твоя жена, пока ее муж поит вином падших женщин, у нее нет даже денег на дрова, ночами она дрожит от холода, протягивает руку, дабы нащупать муженька. Разумеется, его нет. Он развлекает жриц любви.

Форезе нахмурился, собираясь гневно ответить. Но добродушный характер и лень перевесили. Толстяк, привалившись к стене ближайшего дома, сделал трагическое лицо.

— О да, мы страшно бедны. — Он всхлипнул. — И к продажным дамам мне приходится ходить с единственной целью: согреться. Нелла поделилась бы со мной одеялом, но за ней строго следит ее мать. Старая карга ненавидит меня за то, что я помешал ей выдать дочку за одного из графов Твиди. Понимаешь?

Алигьери солидно кивнул.

— Только ты понимаешь меня! — прорыдал Форезе. — Кстати, — переменил он тон, — если жена не нащупала меня, это еще не значит, что я у проституток. Может, я пошел на заработки. Однажды так оно и было. Вот слушай:

Средь ночи кашель на меня нашел, Укрыться было нечем — вот причина, И я не выспался, но все едино. Чуть свет уже на промысел пошел. Понять нетрудно, до чего я зол: Ведь вместо клада — что за чертовщина! — Или хотя бы одного флорина Я Алигьеро средь могил нашел.

— Кого ты нашел? — переспросил Данте, не веря своим ушам.

— Твоего папашу, разумеется, — не моргнув глазом, ответил толстяк. — Он почему-то был завязан в узел, вот только не знаю — в Соломонов иль в какой другой.

— Иди проспись! — гневно прервал Алигьери. — Как ты смеешь смеяться над моим отцом?

— А ты над моей Неллой? — парировал Форезе.

— Я лишь говорю о твоем к ней отношении.

— Я тоже. Ты ведь ни разу не был на могиле отца. Сказать кому — так не поверят.

— Отчего ж не поверят? В людной Фьоренце нет стольких жителей, столько кривотолков и всяких измышлений возникает каждый день. Все слабы рассудком и верят всякому вранью. Даже в церквях падки лишь на остроты да на ужимки. Что уж говорить о друге? Да и друг ли ты мне? Может, просто ходишь за мной, преследуя какую-нибудь свою цель?

На этой последней фразе миролюбие Биччи наконец закончилось. Побагровев от ярости, он закричал:

— Он еще смеет подозревать меня в корысти! Да ты сам постоянно клянчишь у меня деньги! Все знают: твой папаша уговаривал старого Манетто отдать за тебя Джемму целых две недели, потому что вашему роду, кроме фамильной гордости, похвалиться нечем!

— Что ты сказал?! — Рука Данте выхватила кинжал. В этот момент в переулок с криками влетели всадники. Приятели инстинктивно вжались в стену. И вовремя: там, где они только что стояли, пронесся вороной конь. Другой заржал, резко осаженный всадником.

— Эй, Биччи! Опять слоняешься без толку? — донеслось сверху.

— Отчего же, многоуважаемый Барон, — ответствовал Форезе, аккуратно поправляя скособочившийся кафтан, — я занят крайне важным делом. Ищу свою голову, потерянную давеча где-то на этой улице.

Корсо Донати (это был именно он) захохотал:

— Я и говорю «без толку». У тебя никогда не было головы на плечах, Форезе. Или я не прав?

— Разумеется. Ты всегда прав, мессир Корсо, ибо правда любит сильных.

— Да-да. — Барон рассеянно комкал поводья. Вороной нетерпеливо переступал, ожидая команды. — А кто это с тобой? Не наш ли будущий родственник?

Алигьери сдержанно поклонился.

— Кажется, правовед… — припомнил Корсо, — полезное ремесло и весьма доходное. К чему тратишь время на дурную компанию?

Форезе скорчил обиженную гримасу:

— Э, мессир, мы все же с вами братья. Зачем поливать родню помоями?

Барон, не удостоив толстяка вниманием, продолжал внимательно разглядывать его спутника. Решив что-то для себя, он обратился к Данте неожиданно любезно:

— Сегодня во дворце Моцци собрание. Будут Фрескобальди, Донати, Портинари и многие другие уважаемые люди. Предлагаю тебе примкнуть к моим друзьям, мы как раз направляемся туда.

— Благодарю, любезнейший, — учтиво ответил Алигьери, — только боюсь, я не смогу найти себе там занятие.

— Хм! — Корсо даже свесился с лошади, чтобы посмотреть Данте прямо в лицо. — А зачем же ты учил свое правоведение? Ради корысти или для пользы отечества?

— Разумеется, второе.

— Тогда вперед. Мы будем обдумывать новые законы для милой Фьоренцы, может случится польза и от тебя. Нужно, чтобы наше законодательство пришлось по нраву многим и выгодно отличило нас от соседей.

Барон вознаградил себя за неудобную позу, разглядев явное воодушевление в глазах собеседника.

— Совершенный свод законов — к такому стоит стремиться, — подхватил Данте, — но только при чем тут соседи? Мне кажется, гораздо более прекрасным сделать общее законодательство для всей Италии.

Лицо Корсо потемнело, он снова сел прямо и крепко сжал поводья мускулистой рукой.

— Ты рассуждаешь, как гибеллин, — наконец сказал он, не скрывая разочарования. — Это странно: ты ведь из гвельфской семьи. Будем надеяться, в тебе говорит неразборчивая молодость. Мне ясно только одно: я поторопился с приглашением. Нужно узнать тебя поближе и тогда, может…

Не договорив, он пришпорил коня и поскакал по переулку. За ним последовали остальные всадники.

— Боюсь, мне будет трудно запомнить свою невесту, — задумчиво сказал Данте, глядя им вслед, — сегодня я познакомился с еще одним Донати, и это не прибавило мне уважения к вашему роду.

— Хочешь бесплатный совет? — спросил Форезе. — Бойся разозлить Корсо. Тебе это аукнется очень больно, не то что со мной, хотя я тоже умею постоять за себя. Ну, прощай.

И толстяк, возмущенно сопя, ушел.

Глава одиннадцатая

В ПРЕДДВЕРИИ ВОЙНЫ

Вернемся к «Аду Данте». Как уже говорилось, это классический боевик как в компьютерной игре, так и в варианте аниме. Данте представлен там воином, и этот факт не высосан из пальца. Наш герой владел оружием и попадал на поле брани, возможно, даже не один раз. Доподлинно известно о его участии в битве при Кампальдино.

Она произошла 11 июня 1289 года и стала одним из крупных сражений между гвельфами и гибеллинами. Флорентийские гвельфы тогда удачно сумели привлечь союзников из Пистойи, Лукки, Сиены и Прато, а главнокомандующим наняли кондотьера Аймерика ди Нарбонна (около 1260–1328). Здесь стоит пояснить, что такое «кондотьер». Слово произошло от итальянского condótto, что дословно переводится как «поведение», но в позднем Средневековье оно подразумевало поведение определенных людей в определенных обстоятельствах. Имелся в виду определенный свод правил и обязательств, которые брали на себя наемные военачальники.

Итак, кондотьеры подписывали кондотту и набирали солдат — термин произошел от soldo — мелкой итальянской монетки. Этой мелочью выплачивалось жалованье «пушечному мясу».

Кондотьерам, как и их солдатам, часто было все равно, за кого воевать, они с легкостью переходили от одной партии к другой, сражаясь со своими вчерашними работодателями. Если кондотьеру удавалось захватить город, он вполне мог стать его правителем. Собственно, знатные итальянские династии Сфорца, Малатеста, делла Скала ведут происхождение от подобных рыцарей удачи.

Неудивительно, что фигуры кондотьеров охотно романтизировались.

Аймерик де Нарбонн, командовавший Кампальдинским сражением, в Италии 1270—1280-х был воспет трубадурами как герой, хотя битвы с его участием далеко не всегда были успешными, а победы зачастую завоевывались независимо от его воинских талантов. Например, блистательный исход боя при Кампальдино, скорее всего, случился благодаря неожиданному напору Корсо Донати. А последовавшая вскоре осада Ареццо и вовсе провалилась, тем не менее флорентийцы встретили любимого кондотьера с триумфом.

Из-за бешеной популярности де Нарбонна детям в Тоскане чаще всего стали давать имя Аймерик (Америго); эта мода продержалась до XV века, когда во Флоренции родился Америго Веспуччи, в честь которого назван целый континент. В какой-то степени можно утверждать, что история Америки началась во времена Данте.

К Кампальдинскому сражению привел затянувшийся тлеющий конфликт между Флоренцией и Ареццо — этот город был известным гибеллинским центром. Мелкие набеги одного города на другой почти не прекращались. Последней каплей стало полученное аретинскими властями сообщение о том, что флорентийские гвельфы разоряют владения графа Гвидо Новелло под Ареццо и, что еще хуже, угрожают напасть на имеющую стратегическое значение крепость Биббьена-Чивителла. История с этой крепостью была туманной. Епископ Тосканы якобы согласился передать ее флорентийцам за ежегодную плату в пять тысяч золотых флоринов. Вскоре епископа убили, а отношения Флоренции и Ареццо предельно обострились и перешли в военную фазу. Хотя официальным поводом для разногласий оставалась гибеллинская составляющая аретинцев. Итак, посмотрим, как флорентийские правители сами себе объясняли эту историю.

* * *

В большом зале дворца Моцци стоял небывалый шум. Гранды и нобили, кого испокон веков отличало благородное спокойствие, будто с цепи сорвались. Они бросались обвинениями, вспоминали старые обиды, напоминая уже даже не пополан, а их жен, торговавших на Меркато-Веккьо. Только хозяин дома сохранял свою невозмутимость. Он медленно покручивал в руке изящный кубок, время от времени делая слугам незаметный знак подойти туда, где назревала ссора, и предложить отведать особенно деликатного жаркого из седла молочного ягненка.

Это помогало разрядить обстановку, но только на короткий срок. Потом кто-то отпускал едкое замечание и ситуация накалялась вновь. Что же так тревожило флорентийских аристократов?

Собственно, главная причина конфликтов не менялась уже несколько десятилетий. Гибеллины. После визита папского легата, племянника понтифика кардинала Латини, гвельфов принудили лобызаться со своими непримиримыми врагами и совместно создавать коалиционное правительство.

Римского папу Николая III прославляли как великого миротворца. Однако думающие люди видели, что его цели далеко не бескорыстны. Понтифик стремился овладеть Тосканой, да еще и дополнительно насолить Карлу Анжуйскому, боровшемуся против гибеллинской лиги.

После этого папского «мира» многие гибеллины вернулись во Флоренцию. Вот только прожил Николай III недолго. 22 августа 1280 года он скончался, и мир, шитый белыми нитками, стал на глазах разрушаться.

Двухпартийный Совет четырнадцати, состоявший из восьми гвельфов и шести гибеллинов, упразднили, и флорентийские гибеллины снова оказались вне закона.

Изгнанники привычным путем ушли из Флоренции и осели в Ареццо. Там оказалось множество влиятельных людей, в том числе известные военные деятели из рода Убальдини.

Разумеется, гвельфам претило иметь под боком такое вражеское гнездо, и они прикидывали свои силы, планируя войну с аретинцами.

Но не одни гибеллины нервировали гостей Моцци. Во Флоренции начались иные конфликты. После того как около 1282 года в Болонье были составлены «Священнейшие установления», защищающие ремесленные цехи от угнетения со стороны древней аристократии, воодушевились и флорентийские пополаны. По болонскому закону нобили не могли участвовать в управлении городом. Если же их обвиняли в оскорблении или ранении пополана — то следовало страшное наказание: вплоть до полной конфискации имущества и казни.

Этот закон вызывал зависть флорентийских пополан. Их недовольство чувствовалось в городе и раньше, но в последнее время нобили стали ощущать под собой настоящий вулкан.

— Ну вот скажи, какой бес попутал тебя хватать за нос этого змееныша делла Беллу? — раздались громкие сетования из угла, где сидел старый Фрескобальди.

Тот буркнул в ответ что-то невразумительное. На его голос тут же отреагировал один из Риччи:

— Разжегши пламя, глупо прятаться в кустах! Ты оскорбил Джанно, теперь он хочет отмщения, да только твоей смерти ему мало. Он уже стал лучшим другом во всех цехах Фьоренцы. Он добьется своего — нобилей будут гнать еще хуже, чем в Болонье! Из-за тебя пострадаем мы все. Что скажешь в свое оправдание?

Другие гости, сидящие рядом с Фрескобальди, возмущенно загомонили, поддерживая Риччи. На лице прислушивающегося к разговору Моцци отразилось страдание. Видя, что гвалт усиливается, он постучал по серебряному кубку. Шум мгновенно превратился в тихий гомон.

— Не стоит обвинять мессира Фрескобальди в наступлении конца света, — веско произнес хозяин дома, — он, без сомнения, человек сильный, но не всемогущий. Наш последний час начертан небесами. Джанно же, насколько мне известно, водил дружбу с пополанами задолго до того прискорбного случая.

Фрескобальди горестно отмахнулся:

— Да из-за того все и произошло! Во мне столько злости на него накопилось. Водится с кем ни попадя, прямо святой Франциск, друг бедных. А как на чужую землю заступать — тут сразу другие законы начинаются, ни пяди, мол, не уступлю… Жалко, не оторвал ему тогда нос, польза была бы, безносого его бы никто не стал слушать.

Затем беседа вернулась к теме гибеллинов, и в разных концах залы вновь послышались взрывы возмущения. Тому были причины. Представители враждебной партии, сгруппировавшиеся в Ареццо, наращивали силы и уже начинали внушать серьезные опасения. Они рыскали по дорогам, пугая торговцев, рушили налаженные взаимоотношения гвельфской Флоренции с Тосканой. Остановить их могла только война.

С постоянным гарнизоном в купеческой Флоренции были проблемы. Точнее сказать, в ней напрочь отсутствовало военное сословие. Банкирам казалось расточительством поддерживать солдат в мирное время. В случае надобности обычно набирались наемники из числа немцев, французов или же каталонцев.

Вот и сейчас Моцци, наслушавшись проклятий, изрыгаемых в адрес гибеллинов, предложил подсчитать: скольких затрат потребуют боевые действия.

Начали прикидывать нужное количество рейтаров. Аретинцы представляли собой серьезную военную силу, но флорентийских банкиров-гвельфов сие не пугало. Они могли позволить себе выделить большую сумму на разгром надоевшего противника.

В момент подсчетов раздался голос Корсо Донати:

— Не все меряется деньгами. Аретинцы будут защищать свою свободу и процветание. К тому же среди них много наших изгнанников из славных военных родов, которые горят мщением. Неужели вы всерьез думаете, что ваши наемники их одолеют?

Моцци внимательно посмотрел на раскрасневшееся от вина и гнева лицо Барона:

— У тебя какой-то план, Корсо? Прошу, поделись им с нами.

— План? — Корсо усмехнулся. — По-моему, правильнее назвать это здравым смыслом. Республика Фьоренца не должна отказываться от помощи своих граждан. Военные сборы уже случались в ее стенах. В нынешней же ситуации они просто необходимы.

— Разумеется, мессир Донати, — отозвался один из Риччи с некоторым удивлением, — но разве есть в вашем предложении нечто, стоящее обсуждения? Флорентийцы и так участвуют во всех военных кампаниях. Но у нас нет хороших командиров, да и воинов, если честно, тоже. Поэтому успех в любом случае обеспечивают наемники. Вам ли, разбирающемуся в ратном деле, не знать этого?

Корсо надменно вскинул голову:

— Я знаю. И уж поверьте, лучше всех, сидящих в этом зале. Говорите, флорентийцы не умеют сражаться? Посмотрите, как владеют оружием мои люди! А их наберется не одна сотня, и число это растет. Говорите, нет достойных командиров? Не буду врать, у меня за спиной пока нет выигранных сражений, но меня слушают беспрекословно. К тому же я проштудировал труды Полибия, Дионисия Галикарнасского и Тита Ливия об армии древней империи.

— Ну ничего себе! Сам себя назначил, сам себя оценил! — запальчиво перебил его Вьери Черки. — Наш Корсо точно не умрет от скромности. У меня под началом не меньше добрых конников, чем у тебя, а военных трактатов я прочитал уж точно больше твоего, ибо у меня больше времени, я не пьянствую по любому поводу, как все Донати. Но я не кричу о своих достоинствах на всех перекрестках!

Корсо смерил Вьери ледяным взглядом.

— Ну разумеется, ты скромничаешь. А то вдруг заставят воевать? Тогда тебе придется прятаться в лесах, откуда вылезли все ваши дремучие Черки, в то время когда Донати уже сто лет как блистали на славу милой Фьоренцы!

— Что?! — Взбешенный Вьери вскочил на стол и схватил один из самых тяжелых кубков, готовясь метнуть его в голову обидчика. Соседи по столу всполошились.

— Эй, Вьери! Угомонись! — закричал Риччи, выбивая опасный предмет из его руки. Окружающие подхватили скандалиста и стащили вниз. Другие гости, прекратив вкушать яства, настороженно оглядывали Корсо. Однако Барон молчал.

Моцци взирал на переполох со скорбным видом.

— Сердце мое разрывается от горечи, — заявил он. — А как еще могу я реагировать на ненависть, воцарившуюся между теми, кому назначено быть союзниками? Я только успел порадоваться воинскому рвению наших уважаемых сограждан, как они тут же начали ставить личное выше общественного…

Его перебил голос мессира Корсо:

— Кто станет главным начальником флорентийского войска?

Наступила гнетущая тишина. Шансы получить командование были и у Корсо, и у Вьери. И кого бы из них ни выбрали — другой навряд ли подчинился бы сопернику. Вражда между ними, проявляющаяся уже в юности, с годами только усилилась. Женитьба Корсо на Антонии Черки, вопреки прогнозам, только усугубила ситуацию, поскольку молодая супруга умерла вскоре после свадьбы при невыясненных обстоятельствах, оставив мужу неплохое наследство.

Все напряженно ждали. А хозяин дома медлил с ответом. Он спокойно сидел на резном стуле, поигрывая веточкой сушеного винограда. Наконец задал вопрос сам:

— Почему об этом спрашивают меня, а не градоправителей?

Тишина чуть ожила — скрипнули скамьи, кто-то хмыкнул.

— Всем кажется, что вы могли бы знать ответ на этот интересующий нас вопрос, любезный мессир Моцци, — едва улыбнувшись, заметил Риччи.

— У меня нет ответа. — Моцци кинул виноградную кисть обратно на блюдо. — Но если подумать… хорошим военачальником мог бы стать французский рыцарь Аймерик де Нарбонн… если, конечно, со мной согласятся Совет ста и сам храбрый рыцарь. Впрочем, касаемо последнего — у меня сомнений нет. Мы с Аймериком уже обсуждали этот вопрос.

— Совет ста чаще всего поддерживает решения, принятые в этом доме, — промолвил старый Фрескобальди, вновь приступая к недоеденному утиному крылышку.