Легенда старого Чеколтана

— Знакомьтесь, это моя жена, — представил Рыбаков.

— Елена Михайловна, — протянула хозяйка руку.

— Моя дочь.

— Ирина, — встала из-за стола девушка и улыбнулась так, словно и в самом деле была знакома с Виктором.

— Александр Александрович…

— С этим молодым человеком мы уже знакомы, — сказал капитан первого ранга, вставая и протягивая руку. Говорил он вроде негромко, но густой бас наполнил всю комнату.

— Нужно сказать, любознательный и храбрый молодой человек, — выражаясь несколько витиевато, хвалил Виктора Буранов. — В прошлый шторм…

Ирина умоляюще взглянула на Шорохова и незаметно прижала палец к губам.

«Так вот оно что! — подумал Виктор и кивнул головой. — А отшлепать за своевольничанье все-таки следовало бы…»

— Садитесь к столу, — прерывая разговор, пригласила Елена Михайловна.

Когда все уселись, Рыбаков сказал, обращаясь к капитану первого ранга:

— Вот лейтенант предлагает в учебном кабинете оборудовать уголок истории минного оружия в России.

— Похвально, очень похвально. Историю нужно знать, но, к сожалению, знаем мы ее очень плохо…

— Наша историчка тоже…

— Ирина, ну как ты говоришь?

— Прости, мама, мы так зовем нашу учительницу. Она тоже говорит, что свою историю мы знаем очень плохо…

— Вот видите, оказывается, это не только мое мнение, — улыбаясь в прокуренные усы, пробасил капитан первого ранга. — Действительно много, очень многого мы не знаем. Междоусобицы, татарское нашествие, войны уничтожили следы прошлого. Но ведь и о наших днях разве все нам известно? Можно сотни примеров привести. Да вот один. Техник путей сообщения Михаил Петрович Налетов силою обстоятельств попал в 1904 году в осажденный Порт-Артур, был свидетелем гибели от взрыва мины броненосца «Петропавловск», на котором погиб адмирал Степан Осипович Макаров. После этого Налетов решил сделать подводный минный заградитель, чтобы скрытно ставить мины на путях следования японских кораблей…

Шорохов читал о Налетове, но, как ни странно, во всех книгах встречал только упоминание о нем. И сейчас он слушал, боясь пошевельнуться, чтобы не пропустить ни слова.

— Представьте, техник путей сообщения, а взял на себя такую задачу, — продолжал Буранов. — И выполнил, построил заградитель, испытал, только использовать его не пришлось — Стессель и компания сдали Порт-Артур. Пришлось заградитель взорвать. Но мечту о нем Михаил Петрович не оставил — сразу же после войны начал проектировать новый заградитель, да не в 25 тонн, каким был первый, а в 740 тонн водоизмещением. Строился «Краб» — так назвали этот заградитель — в Николаеве. Сколько рогаток было на его пути — не перечесть, семь лет тянулось строительство. И все же вошел в строй — ставил минные заграждения. На его минах немецкий крейсер «Бреслау» подорвался. У Налетова много других изобретений, умер он совсем недавно, в 1938 году, почти семидесятилетним стариком, работая до последнего дня. А что мы знаем о нем? Шесть строчек в Большой Советской Энциклопедии, причем даже даты строительства «Краба» там указаны не точно. Да еще в некоторых книжках по развитию подводного оружия он упоминается, вот и все.

Буранов вынул из кармана обкуренную, уже знакомую Шорохову трубочку, повертел ее в руках, снова спрятал.

— Скажите, мол, это пример полувековой давности? Хорошо, вот более свежий. Мы все, за исключением разве Ирины, современники его. Возьмите случай с партизанским отрядом Дубовика. Расскажите-ка об этом, Алексей Петрович!

— Собственно говоря, я ничего не знаю, — отозвался Рыбаков.

— Ну, как же! — воскликнул Александр Александрович. — В период оккупации здесь, в горах, был создан небольшой партизанский отряд. Возглавил его замечательный человек, бывший моряк, один из героев гражданской войны Иван Иванович Дубовик. Когда был создан объединенный штаб партизанских отрядов, Дубовику приказано было переправиться на Большую землю, и сделать это поручили Алексею Петровичу…

— Когда наш катер, — начал Рыбаков, — подошел к условленному месту, я на шлюпке с двумя матросами направился к берегу. Там есть небольшая бухточка, даже не бухточка, а так — крохотный заливчик. Вот и берег. Мы даем условный сигнал, получаем ответ и в ту же минуту видим вспышку, похожую на выстрел из пистолета. Почти мгновенно вслед за этим громыхнул взрыв. После этого мы несколько раз подавали сигналы, но ответа не получили. На следующую ночь обследовали берег — ничего, кроме опаленных взрывом скал. Что там случилось, куда делся Дубовик — неизвестно.

— А вот еще один случай, — снова заговорил Буранов. — Однажды при разборе захваченных у фашистов архивов я встретил запись о том, что небольшая самоходная баржа вышла в «Зет». Затем попались еще несколько документов об этом же. Выяснилось, что некоторые баржи грузились взрывчаткой. Потом нашли копию препроводиловки о том, что направляется в штаб Гиммлера отчет о какой-то лаборатории «Зет». Отчета найти не удалось. Возможно, лаборатория «Зет» и пункты назначения барж со взрывчаткой — одно и то же. Но где находилась эта лаборатория, чем она занималась — пока неизвестно.

— Неужели и узнать о ней ничего нельзя? — спросила Ирина.

— Пока — ничего, — развел руками Буранов.

Он, виновато взглянув на хозяйку, закурил-таки свою трубочку и, пустив клуб дыма к потолку, продолжал:

— Вот и о судьбе Федора Тарасовича Иванченко…

При этих словах Шорохов вздрогнул и пристально взглянул на капитана первого ранга.

— …ничего не смог узнать. Я многих из этого отряда знал, некоторые товарищи вспоминают огромного, почти саженного роста моряка. Но какова его судьба, что с ним случилось — неизвестно. Теперь я даже не знаю, что и сказать той девушке. Да не так девушку жаль, как ее мать — сильно она убивается о сыне…

— Оля тоже очень хочет выяснить все о судьбе брата. Она из-за этого и на практику приехала сюда, — вставил Виктор.

— Оля? Да, да, ее так зовут… Так, значит, вы познакомились с ней?

Познакомился! Да теперь он и минуты не может прожить без того, чтобы не подумать об Оле. С каким нетерпением он всегда ожидает встречи с ней, и когда находится около — кажется, ничего для него больше не существует. Да и без нее он старается все делать так, как будто она находится здесь же, рядом, наблюдает за каждым его движением. И, может быть, поэтому в последнее время все так спорится в руках Виктора.

А вчера… Вчера они, как обычно, встретились на набережной Приморского бульвара. Виктору так много хотелось сказать Оле, но от волнения он не мог подобрать слов. Оля стояла рядом и тоже молчала, а он все время мысленно повторял: «Сейчас скажу… Сейчас скажу!» — и продолжал молчать.

Внизу плескалось темное море, едва заметный ветерок овевал лица. Вдали неожиданно замигал огонек — корабль передавал на рейдовый пост сигналы. Это словно придало решимости Шорохову. Он повернулся к Оле, положил ей руки на плечи и прошептал едва слышно:

— Оля!.. Оля, я люблю тебя. Я больше не могу без тебя, не могу, чтобы не видеть тебя, твоих глаз, не слышать твоего голоса…

Сказал и оробел. А Оля спрятала лицо у него на груди и молчала. Виктор гладил ее волосы, целовал шею и беспрерывно спрашивал:

— Ну, а ты? Ты любишь?..

— Что ж, в этих делах, как говорится, советчиков нет, но девушка мне понравилась, скромная… — продолжал Буранов.

— Ирина, тебе нужно еще к экзаменам готовиться. Иди, дочка! — перебила его Елена Михайловна.

Девушка встала, сказала всем «до свидания» и ушла в другую комнату.

Мужчины еще долго разговаривали, вспоминая дела минувших дней, бои и походы, живых и погибших друзей. Впрочем, вспоминали только Рыбаков и Александр Александрович, а Елена Михайловна и Шорохов слушали, и Виктор не раз и не два пожалел, что он поздно родился и ему не пришлось участвовать в боях вместе с сидящими с ним за одним столом офицерами.

— Я сейчас пишу книгу о боевых делах нашего флота, — говорил Буранов. — Не знаю, удастся ли мне закончить ее. Помогайте мне, друзья!.. Записывайте все, что услышите или узнаете о боевых делах моряков, об их подвигах… А тебе мой наказ, — взглянул он на Рыбакова, — напиши книгу о минерах. Кому, как не тебе поведать о них миру!..

— Да некогда же…

— И умереть будет некогда. Собирай материалы, записывай все, что помнишь, все, что знаешь. Пригодится.

Потом Рыбаков и капитан первого ранга подбирали книги по истории минного дела. И уже когда Шорохов собрался уходить, Рыбаков сказал:

— Завтра группа катеров уходит на траление. Командир части разрешил пойти вам на одном из тральщиков.

Губы у Шорохова невольно растянулись в широкую радостную улыбку.

* * *

Тральщики должны выйти в море после обеда, но уже рано утром Шорохов был на катерах. Он только успел бросить в почтовый ящик открытку.

«Оля, — писал Виктор, — так случилось, что я несколько дней не смогу прийти. Не волнуйся, все хорошо».

Готовя тральщик к походу, Виктор работал вместе с моряками. И может быть потому, что перед ним всегда сияли глаза Оли, а в ушах звучало чуть слышное: «Я тоже… тоже люблю тебя», все, за что бы ни брался Виктор — то ли за приборы, то ли за трал, — получалось у него ловко, споро.

— А лейтенант-то не из белоручек, знает дело, — услышал он позади себя негромко сказанные слова одного из моряков и даже покраснел от удовольствия — что может быть дороже такой похвалы!

Приготовления окончены. Оставалось несколько минут до выхода в море, когда Виктора пригласил командир тральщика.

— Не везет вам, товарищ лейтенант. Только сейчас получено приказание: немедленно явиться к Рыбакову…

Виктор шел и ломал голову: что такое могло случиться? Что-нибудь в учебном кабинете? Но он только вечером там был, проверил все приборы, подготовил к практическим занятиям торпеду. Да и Бондарук с Ковалем там остались. Колокольников вчера из отпуска приехал.

В общем, что бы ни случилось, а выход в море сорвался, опять придется за схему сесть. Впрочем, теперь он возьмется за оформление уголка истории минного оружия.

Как все-таки хотелось выйти в море, на боевое траление! И уже Шорохов представлял, как он на шлюпке пошел бы к мине, как прикрепил бы к ней подрывной патрон. Ведь этого ему ни разу не приходилось делать. Правда, во время прохождения практики на тральщиках он один раз ходил к подрезанной тралом мине, но тогда патрон прикреплял старшина группы минеров, а Шорохов сидел на веслах.

Да мало ли что могло быть в боевом походе, но об этом теперь можно только мечтать — тральщики уйдут в море без него…

…Шорохов постучал в дверь кабинета, вошел, доложил о прибытии.

— Садитесь! — пригласил Рыбаков и спросил: — Очень хотелось в море пойти?

— Хотелось… — ответил Виктор.

— Как Оля? Наверно, встреча назначена…

Шорохов взглянул на Рыбакова, не понимая, куда он клонит, но тот понимающе улыбнулся.

— Назначена… Но, понимаете, это и для нее нужно… Вернее, не для нее, а для меня… В общем, как бы вам объяснить? Должен же я себя проверить, сделать что-нибудь…

— Настоящее?

— Настоящее!.. Читал я где-то: у каждого должна быть своя terra incognita — своя неведомая земля, каждый должен открыть ее. А как же иначе? Вот и я хочу на чем-нибудь серьезном себя испытать…

— По-моему, испытание у вас было, и вы его выдержали.

Виктор удивленно взглянул на Рыбакова.

— Ваша работа в учебном кабинете, — улыбнулся капитан третьего ранга. — Сначала вы туда шли без охоты, на чертежи и макеты смотрели как на обузу, а теперь?

Действительно, теперь Шорохов до поздней ночи просиживает в кабинете.

— Но я понимаю, это не то, что вам хочется, — продолжал Рыбаков, вставая. Встал и Шорохов. — Что ж, служба еще только начинается, еще представится возможность открыть свою неведомую землю, и не раз… Вас я вызвал вот по какому делу: необходимо отбыть в бухту Караташ…

— Караташ? Черный… черный…

— Черный Камень, так это название переводится. Вечером туда идет катер. Возьмете все необходимое, выпишите инструмент и отправляйтесь.

— Есть! Разрешите узнать о задании?

— Сегодня утром на стройке ковш экскаватора вынул крупнокалиберный снаряд. Командование поставило перед нами задачу: обследовать место строительства, берега бухты и, если встретятся взрывоопасные предметы — уничтожить. Туда уже выехал старший техник-лейтенант Бондарук вместе с Ковалем и Колокольниковым.

— Все ясно! Что там за стройка, если не секрет?

— Какой же секрет, если вы теперь там работать будете! На берегу бухты Караташ обнаружено крупное рудное месторождение. О нем знали и раньше, но оно почему-то считалось очаговым, не имеющим промышленного значения, добыча руды велась полукустарным способом, руда эта считалась не особенно ценной. В период оккупации немцы вели там какие-то работы, но, по-видимому, прекратили. А сейчас там начато строительство обогатительного комбината, расширяется шоссейная, подводится железная дорога, и, возможно, будет углубляться вход в бухту, чтобы сделать ее доступной для кораблей. Ну и вполне понятно — нужно обеспечить безопасность работы строителей.

* * *

Катер вышел из порта вечером. На западе сбежались оплавленные жаром заката тучи. Они темнели, густели, пока, наконец, не загнали узкую полосу зари в море, и оно сразу же остыло, потускнело.

А потом и тучи и море исчезли, растворились в темноте берега, да и огни города скрылись за горбатым мысом. Казалось, в мире ничего не осталось, кроме приглушенного рокота моторов да голубоватого сияния звезд.

Шорохов стоял на самом носу катеьра, навстречу ему неслась темнота, ветер от быстрого хода упруго давил в лицо, груд. И вдруг у него возникло такое ощущение, словно он летит между морем и небом и трудно понять, где верх, где низ — звездная глубина отражалась в неподвижно застывшем море. Было немного жутко и радостно, будто в хорошем, счастливом сне, после которого долго ходишь улыбаясь.

— Курс — триста! — донеслось с мостика.

Катер стал медленно поворачиваться вправо. Ощущение полета исчезло, но очарование сказочно красивой ночи осталось. Все так же мерцали в вышине бесконечно далекие огоньки, и быстро мчащийся катер перемешивал их отражение. А позади искрилось море, светлая дорога тянулась почти до горизонта.

Вот уже и ручка ковша Большой Медведицы поднялась высоко, вытянувшись почти до зенита, а Шорохов все не уходил в кубрик. Он стоял и смотрел в темноту ночи, и в мыслях его мелькали воспоминания детства, юности, учебы, и часто-часто вставало перед ним бесконечно дорогое Олино лицо с чуть припухшими губами и голубыми, точно степные дали, глазами.

В каюту Шорохов спустился за полночь. Лег на койку и сразу же заснул. Проснулся он оттого, что прекратился уже ставший привычным шум мотора. Виктор оделся и поднялся на палубу.

Наступило утро, но теперь вместо ночной темноты все заволокло серой влажной пеленой тумана. Складки его казались ощутимо тяжелыми, они стлались по воде, наползали на нос и корму катера, каплями оседали на рубке.

— При такой видимости разве найдешь вход в эту чертову щель, — проворчал командир катера. — Придется отстаиваться…

Шорохов промолчал, глядя на серую, потерявшую все краски воду. Незаметно для глаза картина начала меняться: море все больше и больше светлело, туман наливался молочной белизной, становился каким-то матово-прозрачным. Поднялся ветер; он перемешивал глыбы тумана, разрывал их на куски, и вот вверху появилось окно в яркую синеву неба; оно медленно ширилось, все дальше и дальше отгоняя клубящуюся молочно-белую пелену. И море словно вдруг ожило — засверкало, заискрилось солнечными бликами. Неожиданно из туманного облака вынырнула темная гряда скал, скрылась, снова показалась, уже освещенная косыми лучами солнца. Скоро туман растаял совсем, и только кое-где еще плыли его призрачные струйки.

Зарокотал мотор, и катер двинулся прямо к берегу, на, казалось, сплошную каменную стену.

«Куда же он идет?» — подумал Шорохов.

Но скалы словно немного раздвинулись, катер вошел в образовавшийся просвет, а через несколько минут очутился в небольшой бухте, со всех сторон огражденной скалами.

И такая тишина стояла вокруг, таким покоем веяло от воды, от мрачноватых сизых скал, так успокаивающе пофыркивал экскаватор на стройке, что просто не верилось, как мог попасть сюда неразорвавшийся снаряд.

Бондарук, Коваль и Колокольников встречали Шорохова. Они были в одинаковых темно-синих комбинезонах, одинаковых беретах, только у Бондарука к берету прикреплена офицерская эмблема. Поздоровались, а затем Бондарук сказал:

— Если ты, товарищ лейтенант, не очень устал, приступим к делу…

…Снаряд еще вчера был обезврежен, отвезен на безопасное расстояние, а сейчас моряки проверяли каждый сантиметр почвы. Переодевшись в такой же, как и у всех, комбинезон, Шорохов взял в руки прибор.

Не одну сотню метров прошагал Виктор, и только однажды стрелки дернулись вправо, но оказалось, что это старая, изъеденная ржавчиной, вдавленная в землю и заросшая травой консервная банка.

— Наверно, тот снаряд сюда как-то случайно попал, — сказал Шорохов, когда все четверо уселись на гранитный обломок скалы.