Умереть на рассвете

— Украсть, что ли?.. — в задумчивости изрек Иван.

— Как это — украсть? — всполошилась мать. — Поймают — в тюрьму посадят.

— Это он шутки шуткует, — успокоила Марфа свекровь и с опаской улыбнулась мужу: — Ниче, картошка и лук есть, до осени протянем, не привыкать.

— Можно корье драть. Шорники черемуху да иву берут кожи дубить, — подсказал отец. — За два пуда ивового корья фунт соли дают, а за дубовое корье — еще больше. Сколько, не знаю — хреново у нас с дубами. Картошку скоро огруживать надобно, а там сенокос, можно в батраки идти. На хутора куда — в тот же Романов, к Оленичевым или к Очеленковым, там работники всегда нужны. Кормежка бесплатная, ночлег. А по осени рожь убирать наймешься. Там, глядишь, заработаешь пудов тридцать, а то и боле.

Иван почувствовал себя так, словно ему на голову вылили ушат холодной воды. Это что же такое? Родной отец предлагает идти в батраки? Ему, кто воевал за Советскую власть? Отмахнувшись от укоризненного взгляда матери, кивнул жене на бутыль — наливай, мол. Кажется, глоток самогонки — то, чего не хватало. Но, как только поднес стакан — в нос шибануло сивухой, пить расхотелось. Удивившись самому себе — на фронте, бывало, голимый спирт пили, махоркой закусывали — и ничего. А уж самогонки-то, какой только ни доводилось пить — и яблочную и ржаную. И даже довелось попробовать барские вина, из графских подвалов… Кислятина! А самогонка, она, конечно, дрянь, но пить можно.

— Ты, Ванюшка, не переживай, — вздохнула мать. — Мы-то еще ничего живем, с голодухи не пухнем, как другие. У Яшки лошадь есть. Старая, правда, зато в армию не взяли! Яшка с нас немного за пахоту берет — полпуда с десятины.

— С отца да с матери берет? Вот куркуль! — удивился Иван.

— А как не брать-то? — заступилась Марфа за сына. — Лошадь-то у него своя, не казенная. Нам дай, тому дай, еще и соседи просят. Так вот и выкручиваемся помаленьку. — Может, в городе пойти работу искать? — размыслил Иван вслух.

— Да где ты ее найдешь-то? — усмехнулся отец. — В городе-то таких, как ты, знаешь сколько? Солдаты-то уже с прошлого года все идут и идут, работы просят. Была бы у нас лошадь, можно на заработки податься. Вон Спиридон Кочетов, в прошлом годе в Пошехонье ездил, всю зиму бревна возил, так еще одну лошадь купил.

— Ну, вы тут сидите, а нам с Марфой на огород пора, — закряхтела Ульяна, поднимаясь из-за стола. — Солнце-то вон уже где. Все добрые люди работают.

Супруга дернула щекой и засуетилась, убирая со стола. Отец, ухватив недопитый сыном самогон, быстро опрокинул стакан. Окончательно окосев, развалился на скамейке и попытался ухватить Марфу за обтянутую выцветшим ситцем задницу. Та равнодушно и привычно вильнула, стряхивая руку, а мать словно и не заметила.

"Может, у нее не только с комбедовцами чего было? — хмыкнул Иван про себя. — Может, еще и с батькой?"

— Не бзди, Ванька, на твой век баб хватит! — засмеялся отец. — Верно, Марфа?

— Да пошел ты! — выругалась баба и выскочила из избы.

— Ой, дурак старый! — плюнула мать в сердцах. — Намелешь тут бочку арестантов!

— Чё бочку-то? Хе-хе-хе… Сама-то сколько раз с батькой моим на сеновале валялась, а? А Яшка от меня али от батьки?

— А хоть бы и от батьки твово! — разозлилась мать. — Яшка-то самогоновку не лакает, как ты. И хозяин хороший, не то что всякие-разные!

Повернувшись к Ивану, виновато улыбнулась сыну:

— А ты, Ванюшка, не слушай его. Нажрется, так и мелет языком-то, мелет. У, падеретина! Вот так вот, взяла бы ухват, да дала бы тебе по башке-то!

Николаев-старший сложил руки на груди и запел, гнусаво и противно:

— Эх, ё…ли по рамам — вылетали косяки!

Неужели нас посадят за такие пустяки?!

Стукнув кулаком по столу, запел еще противнее:

— От полиции скрывалси, Во дворе с теленком спал! Б… корова доказала — бык пришел, арестовал!

— Э, старый пень, — беззлобно сказала мать, укутываясь в платок. — Всю ночь его карало, а туда ж… Куда и влезает-то? Ты, Ваня, не будь таким, как батька-то.

Ивану было грустно и смешно. Мать ему говорит, как непутевому парню, а не мужику, тридцати с лишним лет, который прошел и Крым и Рым.

— Из-за лесу выезжаить конная полиция, Становитесь девки задом, будить репетиция!

Отец, допев складуху, свалился со скамьи на пол и захрапел.

— Ой, Вань, ты его на брюхо положи, — запричитала мать. — А самогоновку-то эту надо подале прибрать. Найдет, выжрет всю. Околел бы, от самогоновки-то, так я бы и реветь-то не стала! Похоронила бы, да и ладно, без него и жить лучше.

Оставив отца спать, Иван решил пройтись по деревне, посмотреть — что там и как. Набросив на плечи шинель и, по въевшейся в плоть и кровь привычке, сунул за пояс армейский наган, пошел от одной околицы до другой. Иван шел, осматривая покосившиеся дома, заброшенные колодцы. По сравнению с девятьсот седьмым или даже семнадцатым годом — грустное зрелище. Парочка построек, выглядевших приличнее — под железными крышами и с крашеными ставнями, дело почти не меняло. От гулянки стало тоскливо. Так тоскливо, что пожалел недопитый самогон, и накатилась досада на отца.

"Вот сволочь старая, — подумал Иван. — Бабу мою драл, самогон выжрал". Но, рассудив здраво, решил, что обижаться грех — не пропадать же добру? (Хоть самогонке бесхозной, хоть бабе.)

— Эй, мужик! Стой, кому говорят! Документы покажи! — услышал Иван грозный окрик и нехотя поднял глаза на смирную кобыленку, на которой сидел некто в кожаной тужурке. Судя по ремню с провисшей кобурой — начальник. Под фуражкой с синей звездой имелась и морда — толстая, с короткими белесыми усиками. Таких вот, толстомордых и наглых начальников Иван не любил. Вроде плохого ничего они ему не сделали, а все равно не любил.

— Ты чё, оглох?! — рыкнул толстомордый. — Я кому сказал — документы покажи!

— А ты что за прыщ, чтобы я тебе документы показывал, а? — усмехнулся Иван, не особо испугавшись. Судя по чалой лошадке — это и был начальник тутошней милиции. Ну, не хрен и начальник!

— Тебе по уставу положено — прежде чем документы требовать, самому представиться надо!

— Ты чё, мужик, против Советской власти идешь? — вызверился толстомордый, кладя руку на кобуру. — А ну-ка, руки живо поднял и встал смирно! Э, да ты че…

На начальника смотрело дуло нагана. Иван, не расстававшийся с оружием ни днем, ни ночью, выхватил свой револьвер раньше, чем начволмил отстегнул непослушный клапан.

— Ну вот, а теперь с лошади слезай, мандат показывай, — приказал Николаев толстомордому.

Зотин слез с кобылы с кряхтением, как столетний старик. Чувствовалось, что ему страшно, но продолжал хорохориться. Разворачивая мандат, милиционер пригрозил:

— Ты знаешь, что тебе будет за угрозу оружием представителю власти? Под трибунал пойдешь!

— Я же не знаю, кто ты такой — может, бандит с большой дороги?! — возразил Николаев, забирая мандат: — Щас прочитаю, там и решим… Так… предьявитель сего, Зотин Владимир Иванович, действительно является начальником Абакановского волостного отделения милиции Череповецкого уездупрамилиции Череповецкой губернской милиции Народного комиссариата внутренних… Подпись — начальник отдела управления Череповецкого губисполкома Курманов. Курманов… — раздумчиво повторил Иван, возвращая мандат Зотину. — Это не Лешка, тьфу, не Алексей ли Николаич будет?

— Ну, — настороженно кивнул начволмил, забирая документ и посматривая на оружие, которое Николаев до сих пор не выпустил из рук.

— Вона… — протянул Иван, убирая наган и доставая свои документы: — Ну, тогда, мил-друг, извини! Вот справка моя.

Зотин, жадно схватив бумажку, зашевелил губами, читая. С трудом осилив сведения о том, что справка выдана демобилизованному командиру взвода РККА, не то чтобы подобрел, но успокоился. А успокоившись, обнаглел:

— Оружие сдай и шагом марш со мной, в волость!

— А чего я там не видел? — хмыкнул Иван. — Никак контрреволюцию мне пришить хочешь? Нет, мил-друг, не выйдет. Справку ты мою видел, а на оружие у меня тоже документ имеется. Вишь, оружие-то у меня какое?

Начволмил отшатнулся, когда Иван вновь выхватил револьвер, но, углядев серебряную пластинку на рукоятке, украшенной гравировкой: "Командиру взвода РККА тов. Николаеву И. А. от командующего фронтом М.В. Фрунзе", сник и зачмокал толстыми губами.

— Видал? Ты что, начальник милиции, против товарища Фрунзе? Или супротив самого товарища Троцкого? Али ты демобилизованных красных командиров не любишь?

— А! — протянул начволмил после паузы. — Ну, тогда — да. Тогда — ошибочка вышла…

Иван кивнул и, слегка повеселев, решил подшутить над милицейским начальником.

— Я, товарищ, на тебя жалобу напишу! — неожиданно строго изрек бывший комвзвода.

— За что? — опешил тот.

— Как за что? Во-первых, за то, что револьвером мне в харю тыкал, не представившись как положено. Я ж человек темный, тебя в личность не знаю. А вдруг ты бандит? А ежели бы я тебя пристрелил? Это что ж, из-за тебя я должен под расстрельную статью идти? Ну, под расстрел бы меня, красного командира, не подвели, но и в допре из-за тебя сидеть невелика радость. А во-вторых, за хамство, проявленное по отношению к рядовому гражданину, которого рабоче-крестьянская милиция должна всемерно защищать. А в-третьих, за самогонку, которую ты сегодня с утра пораньше выпил у неизвестной мне гражданочки деревни Демьянка!

— Ну, ты, мужик, даешь… я хотел сказать, — поправился начмил, — ты, товарищ Николаев, кругом неправ! Не обязан я представляться, коли подозрительную личность вижу, понял? И самогонку не пил!

— Вот видишь! Бывший красноармеец с фронтов Гражданской войны пришел, на которых кровь проливал, а ему наган в харю — подозрительная, мол, личность! Мне-то что, по политической части мне все равно ничего не будет. Я ведь на голову раненый, у меня и справка есть. Под политику меня и Чека подвести не сможет. Не, теперь-то точно на тебя жалобу накатаю — и Курманову и в губком партии! Курманов-то Алексей — мой старый фронтовой друг.

— Ладно, ладно, товарищ, — затряс ручонками Зотин. — Ты меня не видел, я тебя не знаю. Прости, уж так вышло. У Алексея Николаевича Курманова дел непочатый край — чего ему с каждой жалобой разбираться?

— Ну, подумать надо, — почесал Иван затылок, делая вид, что думает. На самом-то деле он не собирался ничего писать, а уж тем паче жалобиться. Только знал эту породу мелких начальников, которые при первой же возможности постараются напакостить. Решившись, махнул рукой: — Ладно, уговорил.

— Да ты и сам, говорят, в ВЧК служил, пока не выгнали? — обронил Зотин, с любопытством посматривая на отставного солдата.

"А начмил-то не так прост", — хмыкнул про себя Иван, но вслух сказал:

— Не выгнали, гражданин начальник волостной милиции, а я сам как есть добровольно ушел в Красную Армию! — со значением поднял палец. — Потому, коли я ныне обратно в Чека попрошусь, они меня к себе взять должны. И не просто должны взять — а обязаны!

— В Чека, говорят, паек в два раза выше, чем у нас, и жалованье не в пример больше, — неожиданно вздохнул Зотин.

Отставной комвзвода РККА посмотрел на растерянное лицо начальника волостной милиции. Вроде, несмотря на белесые усики и толстомордость, в нем проснулось что-то человеческое. Неожиданно для себя Иван Афиногенович предложил:

— Ты это… товарищ Зотин… вот что… Давай-ка, в деревню вернемся да выпьем за знакомство. Ты ж небось лучше меня знаешь, где самогоночку можно найти?

— Так я вроде на службе, — сдвинул Зотин фуражку и с сомнением почесал за ухом. — Вдруг начуездмил с проверкой?

— Так ты на службе и выпей, — посоветовал Иван. — Кто тебя проверять-то станет? В нашу деревню из Череповца никто не приедет. А коли в волость прибудут, так скажешь — ездил, мол, с новоприбывшим демобилизованным солдатом знакомиться на предмет изъятия оружия! Да, можешь даже рапорт написать — так, мол, и так, проверено оружие у гражданина Ивана Николаева, демобилизованного красного командира, но обнаружено, что оным оружием гражданин владеет законно, потому что оно является наградным и именным. Тебя потом начальство за бдительность похвалит. Может, премию выпишет.

— Эва как загнул, — с уважением посмотрел милиционер на солдата. — Ишь, на предмет изъятия! Надо запомнить. Может, и впрямь похвалит.

— Запоминай, не жалко, — великодушно разрешил Николаев. — Можешь на бумажку записать. Я, когда в трансчека служил, насобачился рапорта писать. Такие заковыристые бу-маги сочинял, что без косушки не разберешь! Ну так как насчет вьшить-то?

— К Фроське пошли, — решительно заявил милиционер. — У нее самогонка самая лучшая, двойной выгонки. Я ейную бутыль как-то в город возил, начальству в подарок. Так мне наш начуездмил сказал — продирает, мол, лучше всякой водки! Даже разрешил самогонный аппарат не изымать.

Самогонки Фроська выставила целую бутыль, а из закуски только пучок зеленого лука. Зотин, оглядев стол, скривился:

— Ты чё, Фросенька, закусить-то че-нить дашь?

— А ты чего, жрать ко мне пришел? Со своей жратвой надо ходить! — рыкнула баба. — Если бы не Иван Афиногеныч, так тебя бы и на порог не пустила. Ишь, ездят тут.

Зотин, собрался обидеться за нелюбезный прием, но передумал.

— Фрось, не серчай, — заюлил начволмил.

— Больно надо, — фыркнула Фроська, поглядывая на Ивана.

Коротконогий и толстопузый Зотин, хотя и был начальником, но рядом со статным солдатом проигрывал.

"Вот я тебя, заразу, под статью как-нибудь подведу, за самогоноварение! Замучаешься штрафы платить!" — мстительно подумал Зотин, перехватив взгляд подруги, брошенный на Ивана Афиногеновича.

— Фрося, а в лавке на деньги купить чего-нибудь можно? — поинтересовался Николаев, присаживаясь на хлипкий городской стул, невесть каким макаром оказавшийся в крестьянской избе.

— Ну, если купилка есть, я бы сбегала, — сказала молодуха, обводя взглядом мужиков.

Начволмил зашмыгал носом и отвел глаза. Фроська понимающе хмыкнула — еще бы, с его-то нищенским жалованьем да тремя ребятишками…

Николаев, усмехнулся и полез в карман. Вчера, когда разбирал сидор, оставил часть денег дома (тратить-то на что?), а пару "лимонов" совзнаками сунул в карман — как чувствовал, что понадобятся. Вроде пока совзнаки принимают. Вытащив из кармана все бумажки, вложил их в горячую ладошку Ефросиньи. Сжимая бабе пальчики, проникновенно попросил:

— Нам с товарищем начволмилом возьми закусить да себе чё-нить вкусное прикупи. И сдачи не надо.

Едва успели мужики выпить по второй-третьей, как прибежала запыхавшаяся Фроська. Выкладывая на стол немудреные покупки — городскую булку, ливерную колбасу и с фунт окаменевших пряников, похвасталась:

— А я-то такое слышала! Говорят, скоро самогонку всем гнать разрешат, а тем, у кого аппараты конфисковали, обратно их возвернут.

Зотин поперхнулся самогонкой. Откашлявшись и кое-как восстановив дыхание, спросил:

— Это где ж ты такое услышала?

— В лавке и услышала, — сообщила молодуха. — Говорят, у амбаров мужики собрались, хотят с тебя штрафы обратно вытрясти.

— Мать твою так! — всполошился начволмил. — Это что ж, бунт против Советской власти? Так мне ж надо в город ехать, начальству докладывать да чоновцев поднимать…

— Чего это сразу в город, к начальству? — хмыкнул Николаев. — Может, они просто так собрались? Фрося, ты сама-то мужиков видела?

— Сама не видела, врать не буду, — помотала головой Фроська, пытавшаяся размочить в молоке пряник. Захрустев, выругалась: — Вот ить, лавочник-то, собака худая — вечно черствые возит.

— Это он в городе скупает по дешевке, а вам перепродает, — объяснил Иван.

— Да что вы о всякой ерунде-тο болтаете! — возмутился Зотин. — Тут вон, бунт на носу, а вы…

— Да погоди ты, какой бунт, — отмахнулся Иван. — Был бы бунт, давно бы сюда пришли, тебя за одно место взяли. Сиди, как сидел, самогонку пей.

Начальник волостной милиции немного успокоился, но на месте ему не сиделось.

— Слышь, Фрось, а у каких амбаров мужики собрались?

— У тех, что к Осеевской ближе, — сообщила молодуха, подавляя смешок.

— А у тех, что по дороге к Абаканову, никого нет? — поинтересовался Зотин и потянулся к фуражке. — Поеду-ка я по делам, в волость!

— А мне что, одному тут пить? — возмутился Иван. — Я ж один не пью.

— Да ты не переживай, — успокоила Фроська, подсаживаясь к столу. — Я с тобой рядышком посижу.

— Чего ж рядышком-то? — возмутился начволмил. — У тебя вон в огороде дел много. Вон шла бы картошку окучивать. Товарищ Николаев без тебя выпьет.

— Подождут дела-тο мои, — отмахнулась баба. — Корова в стаде, овцы в загоне, а картошку еще огруживать рано. Авось по глоточку с родичем выпью, так ничего не будет. А ты чего, возревновал никак?