До сих пор, поскольку речь шла о крупных процессах, в числе жертв "большого террора" назывались преимущественно видные деятели партии и государства: наркомы, члены Политбюро и ЦК, маршалы, командармы, профессоры... Их было много, не одна тысяча, но ведь объективные цифры называют сотни тысяч и даже миллионы расстрелянных, брошенных в тюрьмы и лагеря.

Только в последние годы вначале стыдливо, а затем все более открыто стали писать о том, что в подавляющем большинстве своем в ежовщину (как и ранее, во времена Генриха Ягоды, и позднее, при Лаврентии Берия и Викторе Абакумове) пострадали от массовых репрессий люди вовсе не именитые: крестьяне, рабочие, мелкие служащие, почти все к тому же - беспартийные. Этих-то за что?

Вопрос поставлен неправильно. Следует спросить не за что, а зачем, с какой целью.

Цель простая и грубая. Читатель, безусловно, заметит то место в повествовании Полянского, где Ежов на следствии с гордостью говорит следователю о заслугах НКВД в строительстве гигантов первых пятилеток и т.п.

Это сущая правда. Заслуга НКВД и лично генерального комиссара госбезопасности Ежова в этом несомненна. Пора наконец не только признать, но накрепко и навсегда запомнить: возводили домны Магнитогорска, верфи Комсомольска-на-Амуре, плотину Днепрогэса, копали тоннели московского метро и канала Москва - Волга, прокладывали рельсы БАМа (перечень можно продолжать на нескольких страницах) вовсе не "комсомольцы-добровольцы", о которых сложены песни и сняты кинофильмы, - хотя таковые в этом деле и участвовали, - но сотни тысяч и миллионы заключенных лагерей системы НКВД.

Вот для чего арестовывали обыкновенных рабочих и крестьян по политическим статьям. Одних наркомов, секретарей обкомов и командармов для освоения золотых приисков Колымы и лесных массивов Воркуты не хватило бы. Да и руки у них были не те...

Еще одно преступление совершил Ежов. По его собственному признанию на следствии (об этом есть в книге Полянского), он почистил четырнадцать тысяч чекистов, но недостаточно почистил.

Справедливость требует признать, что, скорее всего, большинство этих чекистов замарали свои руки и совесть преступлениями против общества, народа и государства. Правда, ни Ягода, ни Леплевский, ни Агранов, ни Заковский и прочие никакими шпионами не были, и никакого заговора против Сталина и Советской власти не замышляли. Но расстреляли их именно по фальсифицированным делам, а не за действительные грехи. Иначе говоря, даже в этом деле бал правил не закон, а беззаконие.

Но среди этих четырнадцати тысяч было по меньшей мере несколько сот, а я полагаю, что гораздо больше - три-четыре тысячи честных людей, добросовестно исполнявших свой воинский долг (а сотрудники госбезопасности являются по своему статусу военнослужащими) перед Родиной, имевших реальные, а не вымышленные заслуги. Достаточно назвать того же Артура Христиановича Артузова и его ближайших многолетних сотрудников.

Были расстреляны три руководителя внешней разведки в разные годы Михаил Трилиссер, Станислав Мессинг, Артур Артузов, начальники Разведывательного управления РККА Ян Берзин и Семен Урицкий, их заместители, начальники отделов.

Иначе говоря, надо осознать, что за время "большого террора" невиданному разгрому подверглась советская внешняя и военная разведка и контрразведка. Такого не смогли бы совершить спецслужбы всех враждебных Советскому Союзу империалистических и фашистских государств (включая немецкие гестапо и СД), вместе взятые.

По очень приблизительному подсчету было уничтожено до семидесяти процентов советских разведчиков как в центральном аппарате НКВД и Наркомате обороны СССР, так и работающих за кордоном, в том числе золотой элиты резведки - нелегалов. Дело дошло до того, что за два года до нападения Германии на СССР в Берлине работало всего-навсего два сотрудника советской внешней разведки НКВД, из которых один к тому же не знал немецкого языка! По той же причине была утеряна оперативная связь со многими ценными агентами за рубежом, во многих случаях восстановить ее оказалось уже невозможно.

Еще 10 июля 1931 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение, что ни одного коммуниста, работающего в органах ОГПУ в центре и на местах, нельзя было арестовывать без ведома и согласия ЦК ВКП(б).

Интересно, на скольких из 14 тысяч чекистов, которых почистил Ежов (а подавляющее большинство из них были члены партии и совсем немногие, самые молодые - комсомола), он получил письменное согласие ЦК?

На своих бывших заместителей, наркомов в республиках, комиссаров ГБ первого ранга, возможно, и получал. Ну а на остальных 13 с лишним тысяч?

Наконец, и это очень важно, массовые репрессии отторгли от Москвы и коммунистической идеи множество честных людей во многих странах мира, ранее относившихся к нашей стране с искренней симпатией, веривших, что в СССР действительно строится первое в мире государство трудящихся, где покончено с эксплуатацией человека человеком, где царствуют подлинная свобода, равенство и братство.

Эти исторические заслуги кровавого карлика никогда не забудет его Отечество. И это при всем при том, что железный сталинский нарком, живое воплощение "стальных ежовых рукавиц" был всего-навсего послушной игрушкой марионеткой в руках своего Хозяина и созданной им Системы подавления в лагерях всего человеческого.

Быть может, у Ежова по сравнению с его предшественником Ягодой и преемником Берия было одно-единственное достоинство, впрочем, весьма сомнительного толка. Он был фанатичным сталинистом, ни мгновения не сомневающимся в абсолютной правоте Хозяина, всегда убежденным, что все, что он делает, это на благо, во имя достижения великой цели, которая, как свято верили коммунисты того поколения, оправдывает средства. Ягода же и Берия были циниками и прагматиками, они смертельно боялись Сталина, но никогда не считали его полубогом. Ягода, сам старый член еще РСДРП, был прекрасно осведомлен о второстепенной по сравнению с тем же Троцким роли Сталина в октябрьском перевороте и Гражданской войне, Берия не хуже знал о также далеко не решающей роли Сосо Джугашвили в истории революционного движения в Закавказье.

Эту сторону характера Ежова, как мне кажется, прекрасно проследил в ее развитии Алексей Полянский, что придает его книге дополнительную ценность.

В отличие от тех же Ягоды и Берия, Ежов не был стяжателем, уже став секретарем ЦК и наркомом, в быту был достаточно скромным, удовлетворялся должностным окладом и официально положенными привилегиями. Установленный документально и множеством свидетелей порок - пристрастие к спиртному тяжким грехом на Руси никогда не считался, тяжело пил, к примеру, бывший Председатель Совнаркома СССР Алексей Рыков, но в вину ему этого не ставили, расстреляли не за этот порок - за вымышленные преступления. К тому же водка по тем временам продавалась воистину по смешной цене...

Все остальное о личности Николая Ивановича Ежова, человека страшного и жалкого одновременно, читатель узнает из предлагаемой его вниманию книги Алексея Полянского*.

Теодор Гладков

ЕЖОВ

Когда хотят убить собаку, говорят, что она бешеная.

Народное изречение

Полувековое молчание

С Александром Михайловичем я познакомился в самом начале семидесятых в Сыктывкаре, куда приехал в командировку начинающим журналистом. Встретился с ним на дне рождения у моего коллеги, которому он приходился дальним родственником.

Александру Михайловичу было уже прилично за семьдесят, но для своих лет выглядел он прекрасно, был энергичен, бодр и, не отставая от молодых, поднял за юбиляра несколько стопок водки. Михалыч, так называли его в компании, находясь на пенсии, продолжал работать, занимая не престижную в то время должность бухгалтера в городской больнице.

Из разговора с ним я узнал, что он семнадцать лет провел в сталинских лагерях, был реабилитирован, а потом обосновался в Сыктывкаре, где осело много бывших репрессированных.

- Меня арестовали в августе тридцать седьмого, тогда я был секретарем райкома в Ростове, - не спеша рассказывал Александр Михайлович. - Думал, что быстро отпустят, разберутся. Да не тут-то было. А еще надеялся, что Николай за меня заступится.

- Какой Николай?

- Ежов Николай Иванович, он тогда НКВД возглавлял.

- А вы что, были с ним знакомы?

- В двадцатых годах в Семипалатинске вместе работали, дружили.

- Ну и зверюга, говорят, он был, - вмешался в разговор один из гостей.

Александр Михайлович с минуту помолчал, как бы размышляя.

- Да я бы так не сказал. Потом, наверное, озверел, когда его на НКВД поставили. А раньше душа-человек был. Тогда от него слова плохого никто не слышал. Хлебосол. Последним мог поделиться.

- Да забыл он тебя просто, Михалыч, вот и не вступился, - снова встрял захмелевший гость.

- Нет, забыть он меня не мог. Когда я из Астрахани, а потом из Ростова в Москву в командировки приезжал, он меня принимал, домой в гости приглашал. К октябрьским пару раз открытки присылал, а он тогда уже в ЦК работал, кадрами командовал. И жена моя его знала. Сразу же после моего ареста письмо ему написала, просила о помощи. Может быть, оно и не дошло до него. Сколько людей ему писало!

- А мог бы он тогда вас освободить? - спросил я.

- Нет. Я уже потом, в лагере, пришел к такому выводу. Сталин поручил ему не спасать, а истреблять врагов народа. Но я никогда Николая за это не винил. Посади тогда другого на его место, он бы то же самое делал. Разве можно ругать веревку за то, что на ней людей вешают...

Вспомнил я об этом разговоре в конце восьмидесятых, когда у нас в печати начали появляться статьи о "сталинском наркоме" Николае Ежове. Это, наверное, одна из самых зловещих и вместе с тем загадочных фигур нашей истории. Его имя стало нарицательным и понятие "ежовщина" ассоциируется с наиболее жестоким периодом сталинских репрессий.

В античные времена существовал закон "Осуждения памяти": имена тех, кто совершал преступление против народа, предавали вечному забвению. Так хотели поступить и с безумцем Геростратом, который, пожелав обессмертить свое имя, сжег одно из семи чудес света - храм Артемиды Эфесской.

Но этот закон оказался нежизнеспособным. История неизбежно восстанавливала имена преступников, изменников или просто оклеветанных своими же сподвижниками людей, которые пытались предать забвению или олицетворяли наихудшие пороки человечества. Так родилось воистину крылатое выражение: "Геростратова слава"...

Этого не учли те, кто пытался фальсифицировать историю нашей страны и выкинуть из нее все, что невыгодно было демонстрировать.

Что большинство наших людей знало до конца восьмидесятых годов о Льве Троцком, Григории Зиновьеве, Григории Каменеве, Николае Бухарине, Алексее Рыкове? Двурушники, шпионы, фашистские наймиты, провокаторы, вредители, вступившие в партию, чтобы в угоду мировой буржуазии разложить ее изнутри. Только так можно было воспринимать их, читая газеты тридцатых годов. Во всех учебниках истории, даже после ХХ съезда КПСС, имена этих людей упоминались лишь в тех случаях, когда они выступали против политики партии. Наверное, невозможно их полностью оправдать, но то, что это были соратники Ленина, принимавшие активное участие в революционной борьбе, а потом воспротивившиеся сталинскому диктату в партии, отрицать нельзя. Но политическая литература и периодика довоенных лет находилась, главным образом, в спецхранах библиотек. Не было допуска даже к их фотографиям. С некоторых групповых фотографий их просто убрали, как, например, Троцкого и Каменева, запечатленных рядом с Лениным.

Ежова тоже убрали с фотографий. О нем вообще писали очень мало и при жизни, не считая пустых панегириков, и после смерти. Полвека в нашей печати не было никакой информации о Ежове. Казалось бы, закон "Осуждения памяти" сработал на имени, в течение двух лет наводившем ужас на жителей шестой части планеты, навсегда предав его забвению. Но история еще раз показала, вопреки своим "творцам", что ничто и никогда не должно забываться. Новации периода Михаила Горбачева позволили приоткрыть завесу над событиями тридцатых годов. В газетах и журналах стали появляться статьи о Ежове, в которых его не называли иначе как "палач", "убийца", "пигмей", "кровавый карлик", "карлик-чудовище". (Знакомое единодушие, только с другим знаком...)

Давно подмечено тяготение России к крайностям: есть только черный и белый цвет. Любая историческая личность - или ангел, или дьявол. Если бы меня спросили, когда я заканчивал школу: "Какие хорошие цари, а какие плохие?" - я бы, наверное, ответил: "Хорошие - Иван Грозный и Петр Первый: один русские земли объединил, а другой флот создал и Петербург построил; а плохие конечно же два Николая: первый декабристов повесил, Пушкина с Лермонтовым не любил, даже дуэли им подстроил, а второй революционеров преследовал и рабочих на Сенатской площади расстрелял". - "А Екатерина Вторая что хорошего для России сделала?" - "Хорошего? - изумился бы я. - Да она же великому революционеру Пугачеву голову отрубила".

И не моя вина в том, что я, как и мои сверстники, так примитивно рассуждал об истории. Чем кормили, на том и выросли. Так и получилось в нашей истории - одни цари великие, другие кровавые. И не только цари. Ленин с Дзержинским страну от врагов отстояли, в их честь и города названы, и памятники стоят, а Сталин с Ежовым народ истребляли - им позор и проклятие. Но так не бывает. У каждого человека, как говорил Александр Исаевич Солженицын, есть что-то и от дьявола и от ангела*, и это проявляется в различных ситуациях. Не был великим гуманистом и борцом за справедливость Дзержинский, так же как патологическим садистом и законченным подлецом не был Ежов. Останься Николай Иванович на всю жизнь портным или слесарем наверное, и мухи бы не обидел.

О Ежове сохранилось очень мало сведений. Архивные материалы или в основной массе своей уничтожили, или надежно спрятали. Грифы секретности снимают у нас очень неохотно: как бы потом чего не вышло. За пятьдесят лет ушли из жизни практически все, кто лично знал Ежова. Написанное о нем в тридцатых было полнейшим официозом и не дает представления о "железном наркоме". За рубежом о Ежове тоже писали мало - слишком быстро произошли восход и закат его карьеры. Основные источники сведений о "сталинской команде", Троцкий и его окружение, не знали Ежова. Никто из высокопоставленных перебежчиков и невозвращенцев, вроде Бориса Бажанова, Григория Беседовского, Александра Бармина, Вальтера Кривицкого, Александра Орлова1, тоже хорошо не знал Ежова. Дефицит информации порождает домыслы. Так случилось и с Ежовым. С легкой руки одного автора он осиротел в раннем детстве, но другой писал, что родная мать пережила Ежова почти на двадцать лет. Кое-кто из его биографов пишет, что молодой питерский рабочий Николай Ежов в толпе единомышленников в феврале семнадцатого громит магазины на Невском, однако по документальным данным - он солдат русской армии, служит в это время в запасных частях в Витебске.

Но почти все авторы, без ссылок на источники, характеризуют Ежова как злобного, глупого, примитивного и ничтожного человека. Вот и объяснение причин репрессий - недоглядела тогда партия, промахнулась и поставила во главе госбезопасности дураков и человеконенавистников. Они дров и наломали. Все как будто на своих местах! Надо же, обмануть таких доверчивых людей, как Иосиф Сталин, Никита Хрущев, Георгий Маленков, Вячеслав Молотов, Климент Ворошилов. А кто-то до сих пор верит в это. И пишет в "Известиях" некая З. Артемьева из Калуги: "Внутренняя политика государства служила большинству народа, а гибло в лагерях и тюрьмах меньшинство... Что до Николая Ежова, Лаврентия Берия и прочих, то они были врагами, а не коммунистами".

Значит, если бы вместо врагов Ягоды, Ежова, Берия НКВД возглавляли, например, такие честные коммунисты и достойные продолжатели дела Ленина, как Михаил Суслов, Леонид Брежнев, Алексей Косыгин, то сколько народу можно было бы спасти, и Сталина потом ругать не за что было бы. Если бы... Но не так все просто. Во все времена при властителях находились "козлы отпущения", которые отвечали за все "ошибки и неудачи".

По приведенному фрагменту письма трудно судить об интеллектуальном уровне З. Артемьевой из Калуги и о степени ее подготовки в области общественных наук. Конечно, в том, что она так рассуждает, не вина ее, а беда. Но как понять нашего известного ученого-философа Ричарда Ивановича Косолапова, в свое время занимавшего руководящие посты в партийной прессе, который считает, что ко "вредительско-разрушительной" роли террора (то есть необоснованным репрессиям. - А.П.) причастны "новые, порожденные уже советской действительностью формы классовой борьбы". К этим формам он относит "проникновение в правоохранительные органы чужеродных элементов, которые как раз к тому и стремились, чтобы дискредитировать, обескровить советскую власть, зачастую разя доверенным ею мечом тех, кто был ей предан".

Стало быть, преступления периода великой чистки совершались Ежовым и его подручными без ведома Сталина, который, как разъясняет Косолапов, "далеко не всегда владел ситуацией"*, сложившейся в органах.

Более глубоко и правильно, по мнению автора, рассматривал одну из основных причин репрессий один из бывших руководителей госбезопасности генерал-майор в отставке, кандидат исторических наук Вадим Николаевич Удилов: "Сейчас, похоже, никто не сомневается в том, что репрессии и притеснения узаконил Сталин. Но, как мне думается, узурпаторский режим, с отливами и приливами, сохранялся так долго прежде всего благодаря сталинскому окружению. Уловив в Сталине повышенную подозрительность, люди из окружения Сталина каждый по своей линии старались выявить побольше врагов народа, членов троцкистско-зиновьевского блока, шпионов и т. п., чтобы угодить Хозяину. Конечно, о подобных устремлениях партийно-государственной верхушки стало хорошо известно карательным органам НКВД, где к тому времени в следственные подразделения были введены новые (как правило, из числа партийных и комсомольских функционеров младшего и среднего звена), но рьяные исполнители, заплечных дел мастера, готовые на все"**.

Власти можно добиться тремя способами: получить по наследству, что бывает при монархах, путем избрания народом и, наконец, захватом. Большевики в 1917 году пришли к власти третьим путем. А в этом случае власть удержать сложнее, когда за ней не стоят традиционный институт монархии и Церковь или значительная часть населения, отдавшая свои голоса. И единственное, что остается, - это насилие, или, как обозвали его большевики, диктатура пролетариата.

Кроме того, у власти оказался не один человек, а партия, точнее, группа лиц, составлявшая ее руководство. Ленина тогда нельзя было назвать харизматическим лидером. В России до революции его практически не знали, он возглавлял большевиков, находящихся в эмиграции. Большевики в России больше тяготели к Якову Свердлову, а "межрайонцы", примкнувшие к большевикам незадолго до октябрьских событий, по-прежнему считали своим лидером Троцкого. Конфликт участников этого триумвирата был неизбежен; к тому же Свердлов довольно странно повел себя сразу же после покушения Фани Каплан на Ленина*. Но сначала борьба с эсерами и анархистами, потом Гражданская война сплотили большевиков. После победы Красной Армии Свердлова уже не было в живых, а Ленин тяжело заболел и фактически устранился от управления государством. Тут и вступил в борьбу за власть Сталин, который контролировал партаппарат, ставший его орудием.

Партия для Сталина была его обществом, окружением тех, кто имел для него значение. В 1921 году в одной из своих незаконченных работ он писал: "Компартия как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, направляющий орган последнего и одухотворяющий их деятельность"**. Как считает известный американский ученый-советолог, Роберт Такер, "настоящими большевиками были те, кто видел Сталина таким, каким он видел себя, и соответственно выражали ему безграничную преданность"***.

Сталин хотел создать именно такую партию и в итоге создал - послушную, исполнительную, обожествившую его и преклоняющуюся перед ним. Но с зиновьевыми, каменевыми, бухариными, рыковыми и томскими такая партия невозможна. Он для них - первый среди равных, они еще и усмехнутся, услышав, как кто-нибудь назовет его выдающимся революционером. Нет, богом для них он никогда не будет. Нужны другие люди, "ставшие революционерами" уже после революции. Ждановы, маленковы, берии, хрущевы, ежовы будут его преданными учениками и станут новой когортой руководителей партии. Эти не подведут, будут смотреть ему в рот, возносить. Такими нужно обновить партию. И оправдание своим действиям Сталин нашел у Ленина.

На ХV съезде ВКП(б), когда исключили из партии лидеров левой оппозиции, Сталин напомнил, что в 1903 году пришло время русским марксистам перейти к смертельной борьбе против них. Тогда у марксистов было шесть лидеров: Георгий Плеханов, Вера Засулич, Л. (Юлий) Мартов, Владимир Ленин, Павел Аксельрод и Александр Потресов. Резкий поворот оказался "смертельным" для пятерых из шестерки, и лишь Ленин, один из самых молодых, остался лидером. Вопреки многочисленным предсказаниям, подчеркнул Сталин, партия не только не погибла, лишившись прежних лидеров, но вышла на новую дорогу большевизма и привела тогда пролетариат к революции. Примерно то же, продолжал Сталин, произошло и в 1907-1908 годах, когда резкий поворот от легальной борьбы к затяжной, упорной, каждодневной революционной работе оказался "смертельным" для таких видных большевиков, как Алексинский, Богданов, Рожков. "Чего добивался тогда Ленин? Только одного: поскорее освободить партию от неустойчивых и хныкающих элементов, чтобы они не путались под ногами. Вот как росла, товарищи, наша партия"*.

Используя методы внутрипартийной борьбы Ленина, Сталин нанес удар и по нему, разгромив его бывшие кадры. В ходе чисток было ликвидировано подавляющее большинство соратников Ленина. Из семи человек, вставших у власти сразу после смерти Ленина - Бухарина, Каменева, Рыкова, Сталина, Томского, Троцкого, Зиновьева, - в живых остался только Сталин, и для него это было всего лишь повторением происшедшего при Ленине инцидента в 1903 году*.

Сталину нужна была своя команда. Он подобрал ее из помощников, аппаратных чиновников, к которым долго присматривался: исполнительных, аккуратных, обязательных, усердных, а главное, преданных ему, Сталину. Потом он постепенно выдвигал их на руководящие посты в партии, укрепляя таким образом свои позиции. Ими стали Георгий Маленков, Лев Мехлис, Матвей Шкирятов, Николай Ежов. Не забывал Сталин и о периферии, направляя туда на ключевые посты своих ставленников - Никиту Хрущева, Андрея Андреева, Андрея Жданова.

"Не только оппозиционно настроенные старые большевики, - пишет Роберт Такер, - но и очень многие сторонники Сталина в двадцатые годы, занявшие в период первой пятилетки более или менее значительные посты, понимали, что Сталин, как руководитель, допустил немало промахов, и знали некоторые факты из истории партии, которые Сталину необходимо было скрыть. Другое дело, новые кадры из партийных и непартийных большевиков, выращиваемые этим политическим садовником на народной почве, - зачастую благодаря своей молодости, а большей частью из-за скромного крестьянского происхождения, они могли иметь лишь смутные подозрения, а чаще всего не имели никакого представления о чем-то таком, что могло бы как-то скомпрометировать гениального вождя?"**

Эти люди готовы были растерзать любого, кто хоть на йоту усомнится в правильности политики Сталина, которая представлялась им как генеральная линия партии. А неугодных Сталину людей по мере усиления его власти становилось все больше и больше.

"Неспособный видеть в своих действиях ничего, заслуживающего критики, - отмечает Роберт Такер, - Сталин не мог не считать тех, кто ему не верил и осуждал его политику, злоумышленниками, непременно пытающимися саботировать социалистическое строительство, всячески вредить и порочить его, как руководителя. В рютиных он видел только контрреволюционеров-террори стов, вредителей, врагов народа, внешне лояльных и потому более опасных. Он знал, что недовольных много, - это означало, что многие строят заговорщические планы уничтожения Сталина и всей системы.

Естественно, главными заговорщиками для него были те, кого он считал своими личными врагами"*.

На самом деле был один заговор - заговор одиночки. Никто не знал о планах Сталина, но ему были нужны сообщники, которых для верности он старался "повязать кровью" арестованных, включал в тройки, привлекал к допросам подследственных. В постоянном страхе он держал и своих соратников, многие из которых впоследствии были ликвидированы. Он намекал своим сподвижникам на компрометирующие их показания, отдаляя от себя на какое-то время, как Молотова и Ворошилова.

В то же время Сталин внушил народу, что сам он к террору не имеет никакого отношения, а осуществляющие репрессии люди даже не информируют его об этом. И этому верили Илья Эренбург, Всеволод Мейерхольд, Исаак Бабель. А что же тогда говорить о рабоче-крестьянской массе!

Для осуществления своих планов Сталину требовалась организация, перед которой можно было ставить задачи по поэтапной ликвидации его противников. Партийные органы для этого не очень подходили. Самое большее, что они могли, - это уничтожить человека морально - исключить из партии, выгнать с работы. Они не могли проводить аресты, допросы, судебные процессы, исполнение приговоров. Эти функции Сталин возложил на органы государственной безопасности, деятельности которых он предавал исключительно большое значение, демонстрируя внимание к их сотрудникам.

Но чекистам доставались не только большие зарплаты и всяческие привилегии. В годы репрессий больше других наркоматов в процентном отношении пострадал сам НКВД. Здесь постоянно раскрывались заговоры и проводились чистки. В период ежовщины все 18 комиссаров государственной безопасности первого и второго ранга, служивших при Ягоде, были расстреляны, из 122 высших офицеров в звании майор и старший майор госбезопасности только 21 остались на своей должности2*.

Существенно был почищен и аппарат разведки, особенно ее руководящее звено. Кадровый голод привел к тому, что в 1939 году руководителем иностранного отдела Главного управления государственной безопасности (ИНО ГУГБ) НКВД СССР (советской внешней разведки) стал тридцатидвухлетний Павел Фитин, никогда не работавший на рубежом и окончивший спецшколу за несколько месяцев до назначения.

Не случайно, что за время репрессий (а их, очевидно, следует обозначить периодом с 1934 года, когда был убит Киров, по 1953 год, когда умер Сталин) из шести руководителей НКВД-НКГБ-МГБ пятеро - Генрих Ягода, Николай Ежов, Лаврентий Берия, Всеволод Меркулов и Виктор Абакумов - были расстреляны. Только одному Семену Игнатьеву удалось выжить, да и то, возможно, потому, что на его руководство госбезопасностью за 1951-1953 годы пришлась смерть Сталина.

Это означало, что руководитель сталинской карательной службы автоматически приговаривался к смерти и, как правило, недолго возглавлял это ведомство. "Первый чекист Союза" одновременно был как полезен, так и опасен для Сталина. Не был исключением и Николай Иванович Ежов.

Злой мальчик

О детских годах Ежова и его семье сведений практически нет. Известно, что он родился в Санкт-Петербурге 1 мая (17 апреля) 1895 года, как он сам потом писал, в рабочей семье. О родителях его ничего не известно. Попытки некоторых исследователей выяснить что-то по архивным материалам пока не привели к успеху. В справочнике "Весь Санкт-Петербург" за 1895 год фигурировало семь Ежовых. По имени подходил только один - Иван Васильевич держатель питейного заведения в доме № 14 по Шестой роте. Но тогда в справочник заносили только состоятельных людей, в крайнем случае среднего достатка. Поэтому, если родитель будущего наркома был рабочим на заводе или кустарем, он мог туда и не попасть. Кроме того, родители Ежова, по некоторым данным, вскоре после его рождения уехали в Сувалинскую губернию Царства Польского, но вскоре вернулись в столицу. А И.В. Ежов никуда из этого города не выезжал.

Еще одна интересная деталь. Татарский исследователь Б. Султанбеков в своем очерке о Ежове ссылается на анкету делегата III областной партийной конференции коммунистов Татарстана в июне 1921 года, заполненную собственноручно Николаем Ивановичем, в которой он указал, что, кроме русского, владеет польским и литовским языками. Прочитав об этом, я вспомнил свой давний разговор о Ежове в Сыктывкаре, когда мой собеседник назвал его "чухонцем", принятым до революции пренебрежительным собирательным названием финнов и прибалтов. Мать Ежова, по некоторым данным, родилась в Прибалтике, но где, неизвестно. Она вполне могла быть литовкой и иногда говорить с детьми на своем родном языке. Поскольку семья некоторое время жила в Польше, родители Ежова могли выучить этот язык, а от них могли узнать и дети. А возможно, проходя службу в армии в местах проживания поляков и литовцев, он мог обучиться языкам в разговорах с ними. Не исключено, что начинающий партийный работник Ежов, владея по обиходному польским и литовским, захотел поднять свой престиж и похвастаться перед организаторами конференции знанием двух иностранных языков. Позже, став известным в партийных органах, он этого уже никогда не делал.

О составе семьи Ежовых точных данных обнаружить не удалось. Известно, что мать его звали Антонина Антоновна. О ее судьбе практически нет сведений, но известно, что в 1939 году она еще была жива. Брат Ежова, Илья Иванович, был арестован в апреле 1939 года и расстрелян в январе 1940 года. Сестра - Евдокия Ивановна Бабулина-Ежова умерла в Москве в 1958 году.

В литературе о детстве Ежова упомянула только Елена Александровна Скрябина в своей автобиографической книге "Страницы жизни": "От одной знакомой, родители которой были домовладельцами в старом Петербурге, узнали, что одно время у них работал дворником отец Ежова. Сын мальчишка-подросток, отличавшийся отвратительным характером, наводящий ужас на детей этого дома. Любимым занятием его было истязать животных и гоняться за малолетними детишками, чтобы причинить им какой-нибудь вред. Дети, и маленькие и постарше, бросались врассыпную при его появлении. Та же знакомая уверяла меня, что он даже был подвергнут психиатрическому лечению".

Можно принять версию Скрябиной, что это был "тот самый мальчик". Дворников не заносили в справочники, но данные о них все же собирались в районных управах. Поэтому отсутствие подтверждающих эту версию материалов в Санкт-Петербурге вполне можно объяснить тем, что сам Ежов, уже находясь у власти, дал команду изъять их. Возможно, ему не хотелось быть сыном дворника, который, конечно, не эксплуататор, но и не пролетарий. Образ дореволюционного дворника вошел в сознание того поколения как образ человека продажного, пресмыкающегося перед богатыми, помогающего полиции следить за "ненадежными" элементами. Если Ежов-старший действительно был дворником, то, возможно, его сыну, ставшему крупным партийным функционером, не нужен был такой папа, поэтому о нем он молчал.

В дальнейшем, заполняя анкеты, в графе "образование" Ежов писал "незаконченное низшее", что означало - два или три класса школы. Но для партийных руководителей того времени это было нередкостью: два класса было у Климента Ворошилова, Лазарь Каганович тоже не закончил средней школы.

По скупым сведениям о Ежове его современников можно заключить, что самообразованием Ежов не занимался, читал в основном партийную периодику, был ограниченным человеком, совершенно не разбирался в истории и литературе, но иногда обнаруживал поверхностные знания по той или иной проблеме. Он обладал природным умом, хитростью и смекалкой, хорошей памятью. Имел абсолютный слух и хороший голос и любил петь. Хотел даже попасть на сцену, но его не взяли из-за маленького роста (151 сантиметр).

Низкий рост и хлипкое телосложение он старался компенсировать целеустремленностью, усердием, настойчивостью, исполнительностью.

В 1910 году Ежова отдали учеником слесаря, как он сам указывал в анкетах, на Путиловский завод. Но в архивах этого завода сведений о Ежове нет. Или он, находясь у власти, изъял оттуда эти документы, или на Путиловском заводе никогда не работал, а включил его в свою биографию как факт участия в революционной стачечной борьбе Питера. Если бы он там действительно работал, в тридцатые годы на заводе обязательно бы создали что-то вроде мини-музея Ежова и каждое торжество на этом предприятии не обходилось бы без здравиц в адрес великого земляка и сослуживца и воспоминаний его бывших коллег. Но, по сведениям некоторых работавших на этом заводе людей в то время, этого не было. И вообще, тогда не акцентировалось внимание на том, что Ежов родился и вырос в "колыбели революции". Видимо, он сам по каким-то причинам был заинтересован в этом.

В 1913 году Ежова призвали в царскую армию, о чем он сам неоднократно писал в автобиографиях и анкетах. Но из-за малого роста службу он проходил в нестроевых частях, главным образом в ремонтных оружейных мастерских.

Академик И. Минц в вышедшей в 1937 году книге "Великая Октябрьская революция в СССР" написал статью о революционном прошлом Ежова. Но наш уважаемый историк, видимо действуя в духе того времени, несколько приукрасил этот этап биографии наркома. В то время, да и после, такое широко практиковалось в отношении партийных руководителей и правительства.

И. Минц указывает в биографии, что Ежов был уволен с Путиловского завода "за борьбу против империалистической войны". По всей видимости, если Ежова и увольняли с завода, то не за это, поскольку в то время он проходил службу в армии.

А вот как описывает И. Минц революционные подвиги Ежова в армии: "В Витебске был создан военно-революционный комитет. Крепостью большевиков в Витебске были 5-е артиллерийские мастерские Северного флота. Здесь работал путиловский рабочий Н.И. Ежов, уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны. Ежов был послан в армию в запасной батальон. Путиловцы в батальоне устроили забастовку - не вышли на занятия и уговорили остальных солдат остаться в казарме. Батальон временно расформировали, а зачинщиков забастовки вместе с Ежовым бросили в военно-каторжные тюрьмы, штрафной батальон. Боясь отправки на фронт революционно настроенных солдат, офицеры перевели их в нестроевую команду. Среди переведенных оказалось человек тридцать путиловцев. Они организовали выступления солдат против офицеров, едва не закончившиеся убийством начальника команды. В 1916 году в команду приехал начальник артиллерийских мастерских. Ему нужны были токари и слесари. Вместе с другими рабочими взяли и Ежова. Живой, напористый, он с самой революции 1917 года с головой ушел в организаторскую работу. Ежов, создавая Красную гвардию, сам подбирал участников, сам обучал, доставал оружие. Витебский военно-революционный комитет после восстания в Петрограде не пропустил ни одного отряда на помощь Временному правительству". Из изложенного следует, что Ежов, вступивший в партию большевиков в мае 1917 года, был организатором Красной гвардии Витебска. И это - за несколько месяцев до Октябрьской революции! Отсюда, казалось бы, должно вытекать активное участие в революционных событиях и, разумеется, на командных должностях, но этого почему-то не последовало.

Зато Валентин Ковалев в своей книге "Два сталинских наркома" так описывает участие Ежова в революционных событиях:

"Февральскую революцию встретил восторженно... Вместе со всеми громил витрины фешенебельных магазинов на Невском проспекте, кричал на многотысячных митингах на Знаменской площади, бросал камни в сверкающие стекла петроградских дворцов.

Временное правительство пыталось стабилизировать обстановку, ограничить безудержную вакханалию анархии. Но вкусившая вольницы толпа не поддавалась. Среди тех, кто всячески сопротивлялся слабым попыткам новых властей навести порядок и как-то организовать общественную жизнь, был и Николай Ежов. Он твердо знал: его место с теми, кто выступает за продолжение революции, против сонного царства порядка и спокойствия. И молодой рабочий сделал выбор: в мае 1917 года он становится членом партии большевиков.

С этого момента жизнь заурядного парня с городской окраины наполняется новым, доселе неведомым смыслом. Он быстро схватывает азы партийных представлений о классовой борьбе, активно участвует в революционных событиях Октября".

Возможно, рассуждения автора о формировании революционных взглядов Ежова и верны, но в отношении его участия в революционных событиях в Петербурге он ошибается. Даже И. Минц не приписал этого всесильному в то время наркому. Документально известно, что ни в феврале, ни в октябре 1917 года Ежова не было в Петрограде, он проходил военную службу в Витебске.

Правда, Ежов сам иногда запутывает своих будущих биографов, указывая при заполнении анкет противоречивые данные о себе.

Итак, в уже упомянутой нами анкете участника конференции коммунистов Татарии Ежов указывает, что военную службу проходил в Вышнем Волочке (1 год), в Витебске (1 год), в Москве (2 года). Отвечая на вопрос о пребывании за границей, Ежов указал Тильзит (ныне город Советск Калининградской области). Военная служба Ежова в Москве и Вышнем Волочке больше нигде не упоминается, так же как находившийся в то время в Восточной Пруссии Тильзит. Но в Тильзит он действительно мог выезжать во время службы в армии, тем более что тот расположен на самой границе с Литвой.

В том же, 1921 году, заполняя лист по учету кадров, Ежов сделает следующую запись: "До 1917 года работал слесарем на заводе..." (название не указано, возможно, имелись в виду армейские мастерские. - А.П.). О военной службе он ничего не указывает.

В сущности, революционная работа Ежова представляется весьма скромной, и, по всей видимости, никакого активного участия в революции он не принимал. С мая по сентябрь 1917 года в Витебске он отсутствует, и неизвестно, где он находился и чем занимался, а потом работает слесарем в мастерских Витебского железнодорожного узла. В январе 1918 года Ежов снова куда-то уезжает. Но вряд ли выполняет партийные задания, поскольку в сентябре этого же года появляется в деревне Ключино под Вышним Волочком, где устраивается на стекольный завод, принадлежавший раньше В.А. Волотину. Правда, через некоторое время рабочего-большевика изберут членом завкома.

В апреле 1919 года Ежова призвали в Красную Армию, но, наверное, опять же из-за роста послали не на фронт, а на базу радиоформирований, которая создавалась в Саратове. Его сначала зачислили красноармейцем в роту переменного состава и предполагалось, что он закончит краткосрочную школу военных радистов. Но по каким-то причинам Ежову не дали закончить учебу и 1 сентября 1919 года назначили переписчиком (писарем) при комиссаре управления базы, а 18 октября он стал комиссаром школы радистов, где совсем недавно обучался. Это было первой ступенькой в партийной карьере Ежова.

Летом 1919 года в связи с наступлением Колчака базу эвакуировали в Арзамас, а затем в Казань.

Начальником базы был окончивший в свое время Казанский университет бывший подпоручик Углов, а школу возглавлял также бывший подпоручик А.Я. Магнушевский - оба блестящие специалисты в области радиодела. В школе преподавали в основном молодые способные инженеры и студенты старших курсов, не успевшие из-за войны закончить образование. Это был первый опыт общения Ежова с интеллигенцией, что в определенной степени повлияло на его развитие.

На базе и в школе о Ежове сложилось хорошее мнение. Он держался скромно, в работу преподавателей не вмешивался, не скрывая, что ничего не понимает в радиотехнике. Он был на хорошем счету у начальства, и претензий к нему не было, и вдруг...