Галина Волчек как правило вне правил

Двусмысленность детского существования прекратилась в 13 лет, когда Вера Исааковна произнесла с привычными металлическими нотками:

— Ты должна выбрать, с кем оставаться жить: со мной или с отцом.

И голос этой совсем не сентиментальной женщины дрогнул:

— Мы развелись.

Галя поняла, что она страдает, хотя всячески скрывает это. И все же выбрала отца — свой мужской идеал на всю жизнь, который она так и не встретила. Вырвавшись из ежовых рукавиц материнского воспитания, она глотнула свободы со всеми ее упоительными пороками. Оставила ненавистную школу и перешла в экстернат. Научилась курить. Она любит повторять, что, вырвавшись из-под материнской опеки, попробовала все.

— Все? — уточняю я, рискуя поставить ее в неловкое положение.

— Абсолютно все, — отрезает она жестко, давая понять, что тема закрыта и что не следует рассчитывать на более откровенный ответ. — В моем возрасте было бы смешно предаваться такого рода воспоминаниям — где, когда, с кем и как я была в первый раз. Это всегда очень фальшиво — не откровенность, а пошловатая игра в откровенность.

1946 год

{МОСКВА. ПОЛЯНКА}

Галя и отец в комнате. Он смотрит на нее внимательно, хотя только что вернулся со студии и снимает серый макинтош. Она провожает глазами его зеленую шляпу, приземлившуюся на верхней полке вешалки.

— Что случилось? — спрашивает Борис Волчек дочь.

— Ничего.

А губы уже набухли. Слезы дрожат в глазах. Он опускается перед девочкой на корточки. Осторожно поправляет воротничок платья. Она смотрит в сторону.

— Ну что произошло, Галя?

С няней Таней

Вообще, тот факт, что девочка из киношной среды, выросшая в доме, где жили сплошные кинознаменитости, не двинула в кино, вызывает удивление. Ведь целыми днями подружки мигрировали из квартиры Волчек в квартиру Ромма и обратно. Она отлично помнит, как дядя Миша, который для всех был суперавторитетным Михаилом Ильичом, приезжал вечером со съемок и садился за круглый стол.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: — А стол у Роммов накрыт был всегда — с него не убирали чашки, сахарницу, хлеб, сыр, сладкое. Только время от времени грели чайник. И каждый раз была одна и та же мизансцена, в которую иногда добавлялись новые персонажи, а так неизменно — круглый стол, за столом Ромм, Наташка и я. Полулежа на тахте, всегда за пасьянсом Кузьмина, ее в доме звали Леля. Именно за этим столом я впервые услышала имя Станиславского, а рассказ Ромма о фильме «Месье Верду» с Чаплином настолько потряс меня, что мне никогда не захотелось увидеть этот гениальный фильм, чтобы не испортить впечатление от гениального моноспектакля Ромма.

Но у того, что Галина Волчек не осталась в мире кино, есть несколько объяснений. Во-первых, о потомственности в профессии в доме Бориса Волчека, пожалуй, вопрос не стоял. Во-вторых, он не хотел, чтобы дочь работала в кино, зная, какой ценой достается известность и кинослава. И, наконец, он не уважал протекционизм и использование родственных связей в делах.

Для самой же Гали кино не было привлекательным в силу своей ежедневной и ежечасной доступности. Камера, экспозиция, съемка, пробы, команда «мотор» были для нее так же привычны, как чайник на плите. Тем более что любую знаменитость можно было потрогать руками и нахально посидеть у него на шее. В Алма-Ате, в эвакуации, знаменитый Николай Крючков сажал киношных детишек на танк во время перекура на съемках фильма «Парень из нашего города».

Когда ей было 8 лет, она посмотрела все трофейные картины, которые для профессиональной информации крутили на Алма-Атинской киностудии. Этот мир был знаком и не тянул ее, в отличие от театрального, где Волчек не имела ни одной знакомой живой души.

— И неужели вам не хотелось сняться в кино? — спрашиваю я ее.

— Хотелось. Один раз. После того как моя подружка Наташка Ромм снялась в роли актрисы Кузьминой — то есть сыграла собственную мать в раннем детстве. И тогда я чуть не плача пришла к отцу — он только вернулся с работы.

— Что случилось? — спросил Борис Волчек дочь.

— Ничего.

А губы уже набухли. Слезы дрожали в глазах. Он опустился перед девочкой на корточки. Осторожно поправил воротничок платья. Она смотрела в сторону.

— Ну что произошло, Галя?

— Почему ты меня не снял в кино? А дядя Миша Наташку снял.

— А разве ты похожа на Кузьмину? — ответил ей отец.

И вот еще один киноэпизод из биографии Галины Волчек раннего периода. Это было в Ялте, где Михаил Ромм со своим оператором Борисом Волчеком снимал картину «Адмирал Ушаков». Отправляясь в киноэкспедицию в южный город, киношники взяли с собой детей, и тех пронырливые ассистенты Ромма тут же приспособили на съемки для массовки.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: — Я помню, снималась сцена в порту, и толпа южан должна была приветствовать русский флот. Нас нарядили в яркие костюмы, повязали платки… В общем, мы с Наташкой что есть сил изображали коллективную радость. «Ура!»— кричали мы вместе с толпой, и вдруг Ромм увидел нас. Он так начал хохотать. «Выведите их отсюда, — сказал он, отсмеявшись, ассистентам, — эти девчонки нам все съемки испортят».

Однако детские неудачные опыты получили серьезное и многообещающее продолжение в юности.

1947

{МОСКВА. ДОМ НА ПОЛЯНКЕ}

Снова знаменитый двор знаменитого дома на Полянке. Расклеены и распахнуты все окна. Галдеж детей во дворе. Старушки на лавочке перемывают кости местным модницам и обсуждают проходящие парочки. Из окна на третьем этаже свесилась и неотрывно смотрит куда-то в сторону крупная тетка. Впрочем, свесилась — это слишком мягко сказано. Обладательница бюста размера ХХL, туго стянутого ярким сатиновым халатом, чуть не целиком высунулась из окна, чтобы получше рассмотреть то, что пока еще никто не видит.

А там не спеша к своему подъезду идет Галя Волчек, неестественным образом располневшая. На ней отцовский длинный серый плащ, под которым… Ужас на лице соседки.

— Вот оно, мужское воспитание и современная молодежь! — кричит она и бросается к телефону.

Я пытаюсь представить Галину Борисовну в 13-летнем возрасте — широкий, по-подростковому расплывшийся по лицу нос, упертый взгляд. Одета, не наверное, а совершенно точно, в духе времени — то есть как все: юбка без возраста, пуговки кофточки трещат на вдруг выросшей груди. Она уже стесняется мужских взглядов. Во всяком случае, оказавшись в лифте с соседом — режиссером Юлием Райзманом, сказавшим ей: «Не худей, мужчинам нравятся полные», — она готова провалиться сквозь землю.

Но не в этом дело — мужчины, половозрелые и не совсем, в ее жизни появятся позже. Тогда же ее волновала вопиющая несправедливость по отношению ко всем, в том числе и к себе. Чересчур любопытная до чужой жизни соседка распускала про дочку оператора Волчека сплетни.

С двоюродным братом Романом Волчеком

— Галина Борисовна, вы помните эту историю?

— Еще бы. У нее была предыстория. У меня есть двоюродный брат Рома, он старше меня на семь лет. Но, несмотря на разницу в возрасте, так заметную в детстве, мы очень дружили. Были как товарищи. Однажды сидели с ним возле дома, смеялись, Ромка приобнял меня за плечо. А когда я вернулась домой, моя Таня ворчала: «Говорят, ты с парнями в обнимку ходишь? Что ж ты, Галька, делаешь?»

Реакция последовала мгновенно. Выяснив источник дезинформации, она решила повоспитывать сплетницу и не нашла ничего лучше, как под ее окнами сыграть роль беременной пионерки. Она напялила плащ отца, выпросила у няньки деньги на арбуз. Купила его, засунула под плащ и в таком виде гуляла под окнами дворовой сплетницы.

— Вот оно, мужское воспитание и современная молодежь! — закричала та и бросилась к телефону, чтобы рассказать всему дому, до какой жизни докатилось семейство Волчек. — Бедный Борис Израилевич, — тянула притворно она в трубку, а на лице при этом было злорадство.

Нет, сплетница была недалека от истины — Волчек действительно была беременна. Но не ребенком, а театром. В ней, не находя выхода, билась большая актриса. Когда она засунула купленный арбуз под плащ и подошла к дому, то окончательно вжилась в образ. Она шла медленно, останавливалась, хватала рукой воздух, как бы желая найти опору. Выразительно вздыхала. Прогулка будущей роженицы на свежем воздухе шла по классической схеме в исполнении 13-летней девочки. Это был протест против несправедливости, который просыпался в ней, и последствия его были непредсказуемы.

«Вот тебе! Получай! Таких, как ты, надо учить», — думала она про себя. И в этот момент юную артистку Волчек потеснила Волчек-режиссер.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: «А что, если, — подумала я, — взять сейчас и уронить арбуз? Пусть на ее глазах мой „живот“ разлетится вдребезги!» Но арбуз стало жалко.

Чем дальше, тем острее будет ее реакция на несправедливость, и она так и не научится мириться с ней, принимать за норму, как это привыкли делать многие.

И с таким независимым характером эта дурочка собиралась в артистки?

Отношения с народным образованием у нее испортились после четвертого класса. Именно тогда она получила свою последнюю похвальную грамоту, разделившую школьную жизнь на два цвета — белый до и черный после. Она, взрослый человек, до сих пор с ужасом вспоминает завуча 585-й московской школы — маленького роста, приземистую женщину с колючими глазами, прошивавшими учеников насквозь, отчего те чувствовали себя полными ничтожествами. Комплексы из зачаточного состояния вырастали до глобальных размеров.

С отцом. Сигарета — пока еще шутка…

«За что меня так ненавидит завучиха? Что я сделала такого?» — спрашивала она себя не раз. Незначительные прогулы, тройки по точным наукам и пятерки по сочинениям вряд ли могли заставить училку взять курс на уничтожение ученицы Волчек — девочки из приличной, интеллигентной семьи.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: — Знаешь, я и сама точно не только тебе, а и себе ответить не могу, за что она меня так ненавидела. Очевидно, я для нее была идеальным образцом того, каким не должен быть нормальный советский ученик. А она для меня была типичным представителем такого ненавистного, несвободного совка.

Это теперь она способна хоть как-то сформулировать свои чувства. Тогда же ничего, кроме ожесточения и неосознанного протеста, она в себе не ощущала. Протест выражался традиционно-банально: девочка ненавидела школу, не хотела туда идти по утрам, имела два дневника: для школы и для матери. Завуч, имя которой она запомнила на всю жизнь — Зинаида Ивановна, — отравила ей последние школьные годы.

В памяти осталось лишь одно светлое пятно — кабинет литературы и учительница Анна Дмитриевна Тютчева. Она ставила двойки за банальное мышление и пятерки за собственный и отличный от учебника взгляд на свой предмет. Даже если в сочинении было полно грамматических ошибок, его автор всегда мог рассчитывать на «отлично» за позицию.

И тем не менее она возненавидела школу и решила уйти из нее после восьмого класса.

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: — А на что я могла рассчитывать? Только на школу рабочей молодежи в Грохольском переулке. Я поступила туда. Но что-то мне не понравилось — надо было ходить каждый вечер, учить математику, в которой я ничего не смыслила. Я была типичный гуманитарий. Любила бегать в Третьяковку и даже помню, какая картина появилась там первая — «Искушение» Шильдера. Однако аттестат-то нужен был — кровь из носа: без него же не принимали документы в театральный.

И тогда в жизни Гали Волчек появился человек, которому она благодарна и по сей день. Справедливости ради стоит сказать, что сначала, до него, возник соседский парень — Изя Ольшанский. У него также не сложились отношения со школой рабочей молодежи, но он оказался более активным строителем собственной жизни, чем его подружка по несчастью. Этот самый Изя, который потом работал на «Мосфильме», а через несколько лет эмигрировал в Германию, разузнал, что на далекой московской окраине, а именно в Перове, есть школа-экстернат, где можно сдать экзамены за девятый и десятый классы. И не просто сдать, а что есть там учитель Михаил Миронович, который за символическую плату помогает подготовиться к этим самым ненавистным экзаменам. Ко всем, кроме химии. И здесь история входит в свою драматическую часть, полную необъяснимых и, как покажет время, мистических вещей.

Середина 40-х. Надпись на обороте фотографии: «На память дорогим бабуле и дедуле от Гали. Бабуля и дедуля, это я снималась на теннисном корде». Орфография сохранена.

Хоста, 1946 год

1951

{МОСКВА. УЛИЦА ПЕРОВСКАЯ. ШКОЛА-ЭКСТЕРНАТ}

— Берите билет и готовьтесь, — говорит учительница строгим голосом, не предполагающим возражения. Галя Волчек вместе с пятеркой таких же дрожащих, как она, берет белую бумажку со стола.

— А мне готовиться не надо.

— Как, не надо? — Удивленные глаза учительницы поверх очков.

— Не надо, — повторяет экзаменуемая, стремительно подходит к доске и быстро-быстро исписывает ее химическими формулами.

Итак, Михаил Миронович сделал все, что от него требовалось, — помог Гале Волчек пройти физические и математические круги ада. Оставался последний — химический, пугающий ее так и не освоенной таблицей Менделеева. Самое интересное, что о Менделееве Галя знала много — что он чемоданы делал, был тестем поэта Блока и даже читал его стихи наизусть. Что касается его химических открытий, то они были недоступны ее гуманитарному сознанию. Она готова была скорее раствориться в соляной кислоте, чем что-то постичь про возможности этой самой кислоты вступать в двух- и трехвалентные соединения. Перспектива отсутствия оценки по химии и как результат — аттестата зрелости мучила ее и загоняла в тупик.

В таком состоянии девочка безнадежно листала учебник, и вдруг…

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: — В полной безнадеге листаю, листаю и вдруг вижу название «Теория электролитической диссоциации». Мне так понравилось сочетание слов, а кантиленность названия вообще звучала как песня. И вдруг меня шибануло — я выучу это наизусть.

20 мая 1948 года.

Подпись на обороте: «С экзамена».

Она творчески подошла к вопросу. Позвонила знакомому парню, который учился в Горном институте, и попросила его достать брошюру по теме этой самой электролитической диссоциации.