- Думал, что возни больше будет, - сказал Каукалов, - а он как куренок - сдох, даже не колыхнулся.

- Своей кровью он нам сиденья не испачкает?

- Замоем. - Каукалов освободил руки от лески, подул на вдавленные красные следы. Потом одной рукой дернул водителя за воротник, натягивая ему на голову пиджак.

- Может, документы посмотрим? Что там у него... Вдруг пригодятся?

- Зачем нам его жалкие ксивы? Мы же не менты.

- А вдруг? - Голос у Ильи неожиданно сыро просел, сделался смятым, перешел на шепот, Аронов скорчился на сиденье и схватился обеими руками за горло. - Хх-х-х-хы! - родил он шипящий, какой-то змеиный звук, переместил руки вверх, прикрывая рот, останавливая еду, все теплое, забродившее, с отчетливо лопающимися пузырями (он слышал этот мерзкий звук), что скопились у него внутри, и теперь неожиданно двинувшимися вверх. - Хх-х-хы! - Аронов едва сдержал рвоту.

Каукалов отпустил мертвеца - леску он не стал вытаскивать из полуперерезанной шеи, и она там окровяненными тараканьими усами торчала в разные стороны из распаха пиджака, - и со всего маху ударил Аронова кулаком по спине. У того что-то екнуло внутри, он дернул головой, застонал. В следующий миг ему сделалось легче.

- Слабак! - недовольно пробормотал Каукалов.

На него самого все происходящее никак не подействовало, и на мертвеца, высунувшего из распаха свой длинный унылый нос, он смотрел спокойно.

Приоткрыв дверцу машины, Каукалов выглянул наружу. В проезде никого, ни единой живой души. "Вымуштровали марьинских лохов, удовлетворенно отметил он, - они после восьми вечера на улицу уже носа не кажут, сидят, как тараканы, - каждый в своем мусорном ведре..."

- А ну, помоги мне перетянуть его на заднее сиденье, - попросил он Аронова. - И быстрей, быстрей! Если задержимся здесь - засветимся.

Аронов согласно покивал, сделал несколько судорожных глотательных движений, загоняя внутрь то, что попыталось вылезти наружу, просипел что-то невнятно и, стыдясь своей слабости, стыдясь Каукалова, взялся за ноги убитого водителя, сдернул их с педалей; Каукалов, засопев от натуги, подхватил мертвеца под мышки, переволок его на заднее сиденье, тот медленно пополз набок.

- Сейчас все испачкает кровью! - Каукалов брезгливо поморщился. Йэх! - Он выровнял водителя, поглубже натянул ему на голову пиджак, приказал напарнику: - Держи его так, не давай заваливаться!

Илья послушно выполнил распоряжение, он вообще с сегодняшнего вечера признал старшинство Каукалова над собой - тот был опытнее, злее, храбрее, сильнее Аронова. В глотке у Ильи что-то булькнуло, он схватился одной рукой за горло, сделал несколько глотательных движений, другой крепко держал труп за плечо.

Каукалов проворно переместился за руль, вслепую пошарил внизу - в кармане двери у такого аккуратиста, как убитый владелец машины, обязательно должна быть тряпка, - и не ошибся, выдернул из пластмассового кармана тщательно сложенный чистый клетчатый лохмот, протер им круг руля, на котором чернело несколько блестких капель крови, потом махнул тряпкой по сиденью и вновь выругался:

- Накровянил кругом, гад! - Быстро толкнул рычажок скорости вперед, скомандовал сам себе, будто космонавт Гагарин: - Поехали!

Когда вырулили на Шереметьевскую улицу, освещенную малость лучше, чем проезды Марьиной Рощи, хотя все равно слабо, тускло, с купеческим скупердяйством, Илья испугался:

- А нас не засекут?

- Кто? Не боись, родимый, не засекут... На улице - глянь-ка, ни людей, ни машин, - Каукалов привычно отвернул обшлаг куртки, посмотрел на "ориент-колледж": стрелки показывали десять минут двенадцатого. Оторвался от руля, развернулся всем корпусом, толкнул рукой в заваливающегося владельца машины, прикрикнул на напарника: - Держи его крепче, сказал же тебе! Иначе хрен машину отмоем!

Аронов, который с трудом боролся с подступающим удушьем, с тошнотой и не заметил, как выпустил убитого, очнулся и, горячечно поблескивая влажными черными глазами, наклонился, схватил покойника за запястье, крепко сжал и вновь поспешно отодвинулся от него. Держал убитого на расстоянии, одной рукой. Каукалов грубо захохотал:

- Не бойся, он не кусачий!

Словно бы в ответ на его слова в убитом, родившись где-то внутри, в груди, в животе, также раздался скрипучий могильный смех. Аронов ощутил, как от сильного, какого-то обморочного страха у него на голове дыбом поднялись волосы, и он ещё дальше отодвинулся от убитого. Смех повторился леденящий, тяжелый, его испугался не только Аронов, - испугался и Каукалов. Лицо его вытянулось, посинело, рот открылся сам по себе, он приник к рулю, совсем прилип к нему и, если бы не рулевая колонка, наверное, вообще бы выдавил ветровое стекло.

За смехом из мертвеца наружу выпростался стон - затяжной, живой, страшный, Аронов почувствовал, что его трясет - сами по себе приподнимаются и опускаются плечи, дрожат руки, потряхивает ноги, челюсть отвисла и из открытого рта на модную, с замшевыми вставками, куртку течет слюна, пальцы просто пляшут, и ему становится уже невмоготу держать убитого, тот валится, давит на него.

Аронов понял, что из него вот-вот выплеснется отчаянный крик, он уже не в силах стискивать его зубами, крик растет, вместе с ним растет и пухнет, словно на дрожжах, рвота. Сопротивляясь из последних сил, давясь, Аронов схватился за горло, икнул, мертвец навалился на него ещё плотнее, стал тяжелее, и Аронова вырвало.

Все, что ещё полминуты назад было внутри него, очутилось на брюках, на полу автомобиля. Резко запахло кислым. Аронов ошеломленно помотал головой и попросил стиснутым чужим голосом:

- Останови машину!

- Тьфу! - отплюнулся Каукалов. Он, похоже, уже пришел в себя и вел теперь "девятку" уверенной рукой.

- Останови! - снова попросил Аронов.

Каукалов сбросил газ, перевел скорость на нейтралку и надавил на педаль тормоза. Аронов вслепую нащупал ручку двери, открыл, вывалился наружу. Выдернув из кармана платок, смахнул рвоту с брюк и склонился над выбоиной в асфальте.

- Хы-ы-ы! - На асфальт шлепнулась лепешка из противно пахнущей жеванины, потом выплеснулось что-то зеленое, и Аронов едва не задохнулся от обжегшей рот горечи - его рвало желчью.

Отвернувшись от напарника, Каукалов ухватил убитого водителя за воротник натянутого на голову пиджака и попытался вернуть его в сидячее положение. Каукалов был покрепче Илюшки, хотя тоже чувствовал себя паршиво.

Отблевавшись, Аронов с трудом влез в машину - он не только лишился содержимого своего желудка, он совершенно лишился сил. Вместо голоса у него теперь было слабенькое старческое сипение.

- Терпи, - сказал ему Каукалов и оглянулся назад - нет ли кого, не приближается ли какая-нибудь подозрительная машина, патрульная из муниципальной милиции или гаишная, - нет, ничего опасного не было, пронеслись лишь два "мерседеса" из ночного Останкина, один впритык к другому, и все. - Для первого раза это нормально. Говорят, так со всеми бывает.

- А с тобой почему не было? - с трудом выговаривал Аронов.

- Потому и не было... - Каукалов споткнулся на секунду, - не знал, стоит об этом сообщать или не стоит, облизал губы и продолжил: - Потому и не было, что это не в первый раз.

В ответ Аронов неопределенно мотнул головой, он находился в том состоянии, когда люди совершенно не соображают, что говорят и что делают.

- Куда мы дальше? - отдышавшись, спросил Аронов.

- Все, уже почти приехали...

Через минуту машина вползла на длинный, круто выгнутый мост, аркой взметнувшийся над железнодорожными путями, и остановилась... Каукалов выбрался из автомобиля, огляделся, невольно хмыкнул: в том, что парализованная страхом Москва становится в поздние часы пустынной, будто по городу прошелся мор, есть свои положительные стороны.

- Вылезай! - скомандовал он Илюшке. - Освободимся от пассажира - и тебе сразу станет легче. - Каукалов усмехнулся.

Аронову было так жаль себя, что он готов был разрыдаться. И в ту же пору был очень далек от того, чтобы в чем-то обвинить своего приятеля. Он, жалобно скорчившись на сиденье, продолжал держать обеими вытянутыми руками заваливающегося набок убитого человека.

Вдруг Каукалов рассмеялся, Аронов вздрогнул и пришел в себя, обвел пространство влажными черными глазами, потом вылез из машины.

- Надо же - никого кругом, ни единой души, - оглядевшись, проговорил он сдавленным голосом, тряхнул головой. - Вот так Москва - столица нашей Родины!

- А ты думал! За что боролись - на то и напоролись. - Каукалов ухватил убитого под мышки, развернул спиной к открытой двери. - Помогай! натужившись, просипел он, пятясь, сделал несколько шагов к парапету моста. - Зар-раза, только что теплый был, а уже остыл. Неувертливый, как бревно.

Аронов подцепил убитого под ноги, помог выволочь из машины. Вдвоем подтащили труп к парапету, вначале забросили на него ноги убитого, потом, кряхтя, туловище и с силой пихнули вниз, на смутно посвечивающие в темноте сталью железнодорожные рельсы.

Труп кулем понесся вниз, почти беззвучно приземлился, звякнуло только что-то остро - то ли расколовшиеся в кармане очки, то ли выскочившая авторучка с металлическим колпачком, угодившая на рельсы, то ли ключи, то ли вообще какая-нибудь железная побрякушка, совершенно лишняя, ненужная в личном хозяйстве, но тем не менее бряцающая сталью в карманах, - и все. Каукалов оттолкнулся от перил моста:

- Смываемся отсюда!

Он сел на водительское место, Аронов разместился сзади.

- А чего не рядом со мною? - удивленно спросил Каукалов.

- Да от меня пахнет сильно, - жалобно сморщившись, проговорил Аронов.

- Пахнуть будет везде одинаково, что на переднем сиденье, что на заднем... Пока ты не высохнешь. Гораздо сильнее твоей блевотины - запах крови. Садись! - Каукалов хлопнул рукой по сиденью рядом.

- Нет, я пока тут отдышусь... А потом пересяду.

Каукалов лихо, прямо на мосту, развернул машину, понесся вниз, резко затормозив, свернул вправо, в темный, без единого фонаря, переулок, с грохотом, будто пушечное ядро, проскочил по нему, свернул влево, потом ещё раз, на полном газу, едва не опрокинувшись набок, свернул.

- Ты чего? - встревожился Аронов.

- Да показалось, что сзади милицейская машина - решил оторваться. Каукалов влетел в какой-то двор и остановился. Заглушил мотор.

- Ну как? - шепотом спросил Аронов, испуганно втянув голову в плечи.

- Тихо. Замри! Давай послушаем.

Минут десять они сидели неподвижно, с трудом зажимая в себе тяжелое дыхание. Потом Каукалов тихо, по слогам, произнес: "Ни-ко-го" и включил мотор.

- Вообще-то ты был прав, - сказал он Аронову. - У этого лоха надо было забрать документы. Чтобы машины подольше не хватились. А с другой стороны... - он включил скорость и тронулся с места, - с другой стороны, грех оставлять его без документов. Без документов его ведь похоронят, как НЛО - неопознанный летающий объект. - Каукалов хрипло рассмеялся.

- Посмотри-ка сюда. - Аронов тронул его пальцами за плечо.

Каукалов оглянулся. Илюшка держал в руке тощенькую пачечку денег - в основном мятые тысячерублевые бумажки.

- Что это?

- Результат побочного промысла. Это я у него в кармане взял. И это... - Аронов показал запаянный в пластик розовый прямоугольник технический паспорт машины.

Каукалов одобрительно похмыкал в кулак - оказывается, корешок-то не только блевать способен.

- Молодец! - похвалил Каукалов и резко, по самую пятку, утопил педаль газа. Машина, едва не выпрыгнув у него из-под зада, рванулась со двора прочь. - Хо-роша, кобылка! - восхитился Каукалов. - Себе бы её оставить! Если бы да кабы... К сожалению, нельзя, не подоспел ещё наш с тобою, Илюха, черед...

Через сорок минут, замыв предварительно мокрыми тряпками пятна крови, оставшиеся в машине после убийства, они были у деда Арнаутова - старого каукаловского знакомого: Арнаутов приезжал в армию к внуку, такому же, как и Каукалов, салаге, сопливому первогодку, познакомился с армейскими порядками, выпил с новобранцами водки и велел внуку держаться Каукалова. После чего отбыл в Первопрестольную.

Спустя два месяца арнаутовский внук был отозван в Москву - дед устроил его в институт, связанный с восточными языками и военной дипломатией, а ещё через два месяца сделал внуку новый перевод - в Институт международных отношений.

Поехав в отпуск, Каукалов позвонил младшему Арнаутову, в разговоре поинтересовался: с чего была затеяна вся та чехарда? Ведь гораздо проще было устроиться сразу в престижный мидовский институт. Младший Арнаутов, относившийся к Каукалову открыто и сердечно, не стал ничего скрывать, ответил, довольный собой и своим предприимчивым дедушкой:

- Раньше у моего дедухена не было столько денег.

Все понятно: раньше не было, а сейчас - есть.

Вот с дедом-то Каукалов и решил провернуть кое-какие дела предварительная беседа на этот счет с ним уже состоялась.

Старик Арнаутов выглянул из двери недовольный, с насупленными бровями, цепкий, быстроглазый.

- Чего так поздно, молодые люди?

Каукалов виновато переступил с ноги на ногу, потупился, будто нашкодивший школьник.

- Так получилось... Извините!

- Извините, извините... - пробурчал старик Арнаутов, кинул Каукалову связку ключей: - Забирайся в гараж, а я тем временем валенки надену. Где гараж, знаешь?

- Знаю.

Валенками у деда Арнаутова оказались модные дорогие кроссовки "рибок". Гаражом же - довольно дешевый металлический бокс, стоявший во дворе дома в длинном ряду таких же боксов, собранных наспех какими-то умельцами лет десять назад - часть дверей в боксах покрылась ржавью, стены просели, скособочились. Каукалов открыл замок арнаутовского бокса и быстро загнал машину внутрь. Радостно потер руки, толкнул локтем Аронова.

- Ну вот, Илюш, и конец нашим приключениям. Осталось только получить бабки и - привет, буфет! - Он снова толкнул локтем Аронова.

Тот выдернул из кармана пачку денег, взятую у убитого водителя.

- Это тоже надо разделить пополам.

Каукалов решительно отстранил деньги рукой.

- Это ты оставь себе! Как память о боевом крещении.

Старик Арнаутов вошел в бокс и тоже потер руки.

- Ну, что за колченогий дилижанс вы тут пригнали? Показывайте!

Каукалов преобразился на глазах, Аронов изумился - он не считал своего приятеля способным к лицедейству, а тот, словно актер из какого-то погорелого театра, изменился до неузнаваемости.

- Обижаете! Какой же это колченогий дилижанс? - Каукалов сделал рукой широкий жест. - Дилижанс этот может дать фору любому "мерседес-бенцу".

- Ага, "бемцу"! - не удержался от подковырки старик Арнаутов, хмыкнул в кулак. - По "бенцу" - "бемц"! Все смешалось в доме Облонских. Так, кажется, у Пушкина сказано?

- У Толстого, - вежливо поправил Аронов.

Старик, даже не глянув в его сторону, отрезал:

- А мне все равно! - Обошел машину кругом, просипел брюзгливо: Старая!

- Побойтесь бога! - не теряя веселого тона, вскричал Каукалов. - Лак ещё не вытерся. Хозяин у автомобиля был редкостный чистюля, за автомобилем следил, как за собственным здоровьем...

- Ага, потому с машиной и расстался, - снова подковырнул Арнаутов.

- Новая это машина, новая!

- Новой она будет завтра, - сказал старик, вытащил из кармана очки и натянул их на нос. - А сегодня она ещё старая, - внимательно посмотрел сквозь чистые толстые стекла очков на Каукалова. - Ну, что, Евгений Витаминыч?

- Вениаминович, - машинально поправил Каукалов.

- Хорошо, пусть будет Витаминыч, - старик Арнаутов рассмеялся. - Ну что, хлопаем по рукам?

- Четыре тысячи долларов, как и договорились.

- Три. Товар не тот, - сказал Арнаутов, - да и с прицепом он...

- С каким прицепом?