Франциск Ассизский

По словам Джордана, были «еще разные другие смуты». Вероятно, находясь на Востоке, Франциск не мог знать всего. Зато по возвращении он испытал потрясение от увиденного. Мы уже упоминали, как он влез на крышу только что построенного капитального дома для братьев и в ярости начал скидывать вниз новую черепицу, а перед тем выгнал на улицу всех братьев, даже тех, кто болел и лежал в постели. Один из таких больных оставил свое свидетельство об этом случае.

Дом, послуживший предметом раздора, стоял не в Ассизи, а в Болонье, куда незадачливый миссионер попал вскоре после того, как высадился на берегах Венеции. И наибольший гнев Франциска вызвала вовсе не капитальность и какая-то особенная дороговизна постройки, а тот факт, что один из братьев открыл в этом доме школу, где собирался учить других братьев. Судя по всему, этот брат хотел таким образом «социализировать» францисканцев, а может, просто реализовал какие-то личные амбиции. Намерения у него могли быть самыми благими, но в любом случае это не имело ничего общего с идеалами Франциска.

Эпизод с разрушением крыши часто упоминается в кратких биографиях. Вырванный из контекста, он рисует нашего героя как эксцентричного персонажа, который доносит до людей свои идеи посредством шоу. Но, зная всю предысторию, можно увидеть человека, доведенного до крайней степени отчаяния. Он создал прекрасное идеальное общество, а теперь какие-то случайные люди пользуются им для решения своих проблем. И он не знает, как противостоять этому.

Тема манипулирования идеалами, где Франциск предстает в роли жертвы, получила неожиданно широкий резонанс и даже прибавила святому из Ассизи дополнительной популярности за пределами католического сообщества. Образ возвышенного борца за идеалы мира и нестяжания противопоставлялся «продажной Римской курии», которая будто бы так и искала возможности «продавить» его достижения под свои нужды. Главная заслуга в популяризации этого сюжета принадлежит уже упоминавшемуся Полю Сабатье. Будучи писателем, без сомнения, выдающимся, дважды номинантом Нобелевской премии, он придерживался протестантской идеологии и не испытывал к католицизму особенных симпатий. Поэтому, несмотря на ряд фундаментальных исследований и открытие недостающей части «Легенды трех спутников», его книга «Vie de S. Frangois d’Assise» попала в список книг, запрещенных католической церковью. Возможно, именно этот факт привел к тому, что Франциск Ассизский так полюбился русской интеллигенции рубежа XIX–XX веков. Его воспринимали как пострадавшего от католичества, то есть почти своего.

На самом деле Франциска вряд ли бы канонизировали, находись он в оппозиции папе. Да и факты говорят о его бесконечной преданности Святому престолу. Придя в отчаяние от увиденного, он находит в Болонье своего покровителя, кардинала Уголино, и жалуется ему. Церковный иерарх тут же успокаивает нашего героя: дом с черепичной крышей вовсе не принадлежит ордену Братьев меньших, это собственность Римской курии. Скорее всего, именно кардинал дает Франциску совет обратиться напрямую к папе с просьбой навести порядок в братстве. Сабатье же, назвав эту встречу «тайной истории», предполагает некие коварные замыслы со стороны Уголино и пишет о тревогах Франциска по этому поводу. Но если бы французский писатель оказался прав, он не попросил бы понтифика сделать кардинала Остии (Уголино) заместителем папы по делам францисканцев, «к которому я мог бы обратиться, когда нужно, и который вместо тебя выслушает и обсудит мои дела и дела моих братьев». К тому же после разговора с Гонорием III Франциск смог добиться отмены почти всех неприятных нововведений, сделанных братьями в его отсутствие. Нищие дамы перестали подчиняться бенедиктинскому уставу, а Иоанну де Капелле не разрешили учредить орден прокаженных.

К сожалению, глубинный конфликт оставался неразрешенным. Не Римская курия «продавливала» нашего героя, а сами братья — обычные люди, не поэты и святые. Поначалу Франциску удалось полностью убедить их в своей правоте, но время, увы, работало против его идеалистических устремлений.

Орден продолжал расти, становясь международной организацией. Управлять им с помощью харизмы становилось все более проблематичным. Франциск продолжал ощущать себя маленькой черной курицей, у которой много храбрости, но слишком маленькие крылья, чтобы укрыть даже тех цыплят, которые уже есть, а ведь постоянно прибавляются новые.

Кардинал Уголино, которого папа назначил протектором францисканского ордена, много сделал для его упорядочения. Многочисленные поселения францисканцев объединились в конвенты[101], во главе которых стояли гвардианы[102] или кустоды. Конвенты, в свою очередь, были собраны в так называемые провинции, управляемые провинциалами, которым Франциск передал полномочия принимать в орден новых членов. Вскоре появилась папская булла от 22 сентября 1220 года, «на имя Франциска, и приоров и кустодов братьев миноритов». В ней впервые говорилось о новициате. Теперь желающих вступить в орден Братьев меньших обязывали к испытательному сроку в виде годичного послушничества. Пройдя его, кандидаты больше не имели права уходить в другой монашеский орден.

В булле оговаривался еще один интересный момент: лицам, не вступившим в орден, запрещалось носить одежду, напоминающую одежду францисканцев.

Монашеская униформа, называемая «хабит», имела большое значение как для самих орденов, так и для людей, которые их воспринимали. Монахи часто получали неформальные прозвища, происходящие от какого-либо элемента одежды. Например, кармелитов называли «сороками» за их смешные манто. Братья милосердия, носящие скапулиры[103] особой формы, получили прозвище «брусочков». А название ордена капуцинов, созданного в 1525 году, как еще одна ветвь францисканства, вообще произошло от насмешливого прозвища.

С самого начала уникальной чертой францисканского костюма стала, конечно же, веревка, которой Франциск подпоясался после символического отказа от пояса. Из-за нее францисканцев звали «кордельерами»[104].

Но и не такой уникальный капюшон тоже является частью францисканского образа. Считается, что Франциск носил его, желая походить на свою любимую птицу — хохлатого жаворонка. В «Зерцале совершенства»[105] есть такая фраза: «Капюшон у него (жаворонка. — А. В.), как у монаха, и птица эта скромна… Одеяние жаворонка, а именно его перья по цвету схожи с землей: он наставляет монахов облачаться не в роскошные и яркие, но в скромные по цене одежды, по цвету схожие с землей, ибо она — самый смиренный элемент». Капюшон присутствует на самых ранних изображениях Франциска и братьев, как правило, он остроконечный. Именно такой, как носят современные капуцины.

В ассизском музее можно увидеть одежду святого Франциска, которая послужила образцом для одеяний остальных братьев. Она землисто-коричневая. Нынешние францисканцы чаще всего носят серые рясы. Это тоже имеет свой смысл и традицию. Дело в том, что понятие «землистый цвет» очень приблизительное. В разных областях почвы разные, да еще одна и та же земля выглядит совершенно по-разному во время засухи и после дождя. Такая же картина наблюдалась и у францисканцев, рясы которых могли сильно отличаться по цветовым оттенкам. Разные общины сами выбирали себе сукно, а иногда шили из принесенного в дар. Так происходило достаточно долго, практически до 1517 года, когда францисканский орден официально разделился на обсервантов[106] и конвентуалов. На волне очередного устрожения решили привести монашеское облачение к цветовому единству. Для этого выбрали серый цвет, символизирующий пепел покаяния и прах, из которого сотворены все люди. По легенде, сукно именно такого цвета Франциск, умирая, просил привезти Джакомину деи Сеттесоли. Ему хотелось после смерти быть завернутым в плащаницу цвета праха.

Мы углубились в историю францисканского костюма не случайно. Говоря о монахах и монашестве, редко вспоминают, что внешний вид в этой области человеческой жизни тоже бывает весьма важен, порой даже более чем у людей светских. Ведь в миру не нужно нагружать одежду каким-то духовным смыслом, кроме того, ряса францисканца — это в своем роде верительная грамота. Естественно, находилось немало охотников, желающих в одежде скромного монаха из ордена, известного своей честностью и строгостью жизни, втереться в чужой дом, а там, усыпив бдительность доверчивых людей, распорядиться чужим имуществом. А позор падает на ни в чем не повинный орден. Поэтому так значима эта папская булла о запрете использования францисканского костюма случайными людьми. В ней транслируется желание Святого престола защищать «бренд» францисканства от подделки, что говорит о принятии францисканской идеологии, а вовсе не о желании «продавить» ее основателя.

Но даже заступничество папы не избавляет Франциска от духовного кризиса и горьких разочарований. В том же 1220 году он навсегда снимает с себя руководство орденом и поручает его одному из своих первых сподвижников, господину Петру, то есть Петру Каттани. Кандидатура была очень подходящей. Большая духовная близость нашему герою сочеталась в господине Петре с фундаментальным юридическим образованием, которое могло помочь в утрясании всякого рода административных вопросов. К сожалению, Каттани занимал пост главы ордена всего несколько месяцев. 10 марта 1221 года он умер. Генеральным викарием стал брат Илья Кортонский, пользовавшийся доверием и любовью Франциска. Илья не был настолько радикален в вопросах аскезы, как Франциск, но его административные способности были неоспоримы.

РАДОСТЬ И СЛЕЗЫ

Уже много говорилось об идеалах Франциска. Они были удивительно притягательны для самых разных людей. И в то же время неудобны и непонятны настолько, что люди, отказавшиеся от всего ради Франциска и не сомневающиеся в его святости, пытались отредактировать его учение.

А что оно представляло собой в реальности? Мы уже сравнивали францисканскую жизнь с ролевой игрой по Евангелию — но только всерьез и до самой смерти. Кому-то может не понравиться подобное сравнение, но частица правды в нем есть. Еще можно вспомнить в связи с этим методику актерского мастерства, которую применял Константин Сергеевич Станиславский. Ее суть в том, что актер пытается войти в образ своего героя не путем размышления о его характере, а через телесные проявления, порой вроде бы мелкие и незначительные. И в первом, и во втором сравнениях речь идет только о методике, технике, а вовсе не о глубинной сути францисканской духовности. Какова же эта суть?

Вот официальное определение из современных францисканских источников:

«В основе францисканской духовности лежит евангельский идеал и подражание Христу, воплощенные в жизни, деятельности и мысли св. Франциска. Францисканцы верят в Бога единого в Пресвятой Троице, Который есть Высшее Благо и Любовь, Творец всего мира и любящий Отец. Своими молитвами и всей своей жизнью они поклоняются Ему и славят Его с сердцами, полными радости и благодарения. В каждом человеке, особенно в бедном, несчастном, покинутом, они видят брата, достойного любви, уважения и человеческого тепла. Окружающий мир для францисканцев — это средство и путь приближения человека к Богу; в этом — источник францисканской радости, миротворческой миссии и братского отношения к природе».

В этом абзаце дважды встречается слово «радость». Причем одна из них — какая-то особая, «францисканская». Именно она и есть то ценное и уникальное, что до сих пор продолжает вызывать отклик в душах людей. Большинство, как правило, понимает ее интуитивно и приблизительно. Она подобна солнечному лучу, который невозможно потрогать, но зато он может согреть. Кажется, что подобное ощущение не стоит даже пытаться сформулировать словами. А между тем оно уже прекрасно сформулировано в источнике. Правда, это «Цветочки», которые, как мы помним, являются скорее поэзией, чем историческим документом. Но ведь и речь в данном случае идет не о материальных вещах. Поэтому стоит процитировать здесь фрагмент из «Цветочков» о совершенной радости, целиком без сокращений[107]:

«Однажды, в зимнюю пору, святой Франциск, идя с братом Львом из Перуджи к Святой Марии Ангелов и сильно страдая от жестокой стужи, окликнул брата Льва, шедшего немного впереди, и сказал так: «Брат Лев, дай Бог, чтобы меньшие братья, в какой бы стране ни находились, подавали великий пример святости и доброе назидание; однако запиши и отметь хорошенько, что не в этом совершенная радость». Идя дальше, святой Франциск окликнул его вторично: «Брат Лев, пусть бы меньший брат возвращал зрение слепым, исцелял расслабленных, изгонял бесов, возвращал слух глухим, силу ходить — хромым, дар речи — немым, и даже большее сумел бы делать — воскрешать умершего четыре дня тому назад; запиши, что не в этом совершенная радость». И, пройдя еще немного, святой Франциск громко вскричал: «Брат Лев, если бы меньший брат познал все языки и все науки, и все писания, так что мог бы пророчествовать и раскрывать не только грядущее, но даже тайны совести и души, запиши, что не в этом совершенная радость». Пройдя еще немного дальше, святой Франциск еще раз восклицает громко: «Брат Лев, овечка Божия, пусть меньший брат говорит языком ангелов и познает движения звезд и свойства растений; и пусть ему откроются все сокровища земные, пусть узнает он свойства птиц и рыб, и всех животных, и людей, и деревьев, и камней, и корней, и вод; запиши, что не в этом совершенная радость». И, пройдя еще немного, святой Франциск восклицает громко: «Брат Лев, пусть научился бы меньший брат так хорошо проповедовать, что обратил бы в веру Христову всех неверных; запиши, что не в этом совершенная радость».

И, когда он говорил таким образом на протяжении двух миль, брат Лев с великим изумлением спросил его и сказал: «Отец, я прошу тебя во Имя Божие, скажи мне, в чем же совершенная радость?» И святой Франциск отвечал ему: «Когда мы придем к Святой Марии Ангелов вот так, промоченные дождем и прохваченные стужей, запачканные грязью и измученные голодом, и постучимся в ворота обители, а придет рассерженный привратник и скажет: «Кто вы такие?» А мы скажем: «Мы двое из ваших братьев»; а тот скажет: «Вы говорите неправду, вы двое бродяг, вы шляетесь по свету и морочите людей, отнимая милостыню у бедных, убирайтесь вы прочь»; и не отворит нам, а заставит нас стоять за воротами под снегом и на дожде, терпя холод и голод, до самой ночи; тогда-то, если мы терпеливо, не возмущаясь и не ропща на него, перенесем эти оскорбления, всю эту ярость и угрозы и помыслим смиренно и с любовию, что этот привратник на самом-то деле знает нас, а что Бог понуждает его говорить против нас, запиши, брат Лев, что тут и есть совершенная радость. И если мы будем продолжать стучаться, и он, разгневанный, выйдет и прогонит нас с ругательствами и пощечинами, словно надоедливых бродяг, говоря: «Убирайтесь прочь, гнусные воришки, ступайте в ночлежный дом, потому что здесь для вас нет ни трапезы, ни гостиницы»; если мы это перенесем терпеливо и с весельем и добрым чувством любви, запиши, брат Лев, что в этом-то и будет совершенная радость. И если все же мы, принуждаемые голодом, холодом и близостью ночи, будем стучаться и, обливаясь слезами, будем умолять именем Бога отворить нам и впустить нас, а привратник, еще более возмущенный, скажет: «Этакие надоедливые бродяги, я им воздам по заслугам»; и выйдет за ворота с узловатой палкой, и схватит нас за капюшон, и швырнет нас на землю в снег, и обобьет о нас эту палку; если мы все это перенесем с терпением и радостью, помышляя о муках благословенного Христа, каковые и мы должны переносить ради Него; о брат Лев, запиши, что в этом будет совершенная радость. А теперь, брат Лев, выслушай заключение. Превыше всех милостей и даров Духа Святого, которые Христос уделил друзьям своим, одно — побеждать себя самого и добровольно, из любви ко Христу, переносить муки, обиды, поношения и лишения; ведь из всех других даров Божиих мы ни одним не можем похваляться, ибо они не наши, но Божии; как говорит апостол: «Что у тебя есть, чего бы ты не получил от Бога? А если ты все это получил от Бога, то почему же ты похваляешься этим, как будто сам сотворил это?» (1 Кор. 4:7). Но крестом мук своих и скорбей мы можем похваляться, потому что они наши, и о том апостол говорит: «Одним только хочу я похваляться — Крестом Господа нашего Иисуса Христа» (Гал. 6:14)».

Этот текст в полной мере выражает метафору жизни святого Франциска, ключ к постижению францисканской радости.

Можно сказать, что это уже и не про радость даже, а про некую высшую свободу, защищающую от любых земных страхов. Такой была доктрина нашего героя, именно она привлекала красотой, отталкивала суровостью и вызывала жгучее желание создать какую-нибудь версию-лайт, пригодную для обычных, несвятых людей.

А сам Франциск, владел ли он искусством этой радости и свободы? В Ассизи продаются сувениры с изображениями счастливых улыбающихся монахов в коричневых капюшонах. Но жития говорят о плаче святого. Частыми горькими слезами современники иногда даже объясняют болезнь его глаз.

Действительно, наш герой очень редко пребывал в гармонии. Его мучили тяжелые психологические состояния. Вообще, с точки зрения объективной до цинизма официальной медицины, внешние проявления жизни Франциска могут сойти за банальные симптомы душевной болезни: начиная от внезапного прозрения у могилы апостола Петра и увлечения нищей жизнью до необычных поступков, поздних видений, даже стигматов. Русский врач-психиатр Николай Николаевич Топорков (1873–1935) в своем труде «Религиозные движения и душевное расстройство» попытался объяснить тяжелым психическим диагнозом все духовные достижения Франциска Ассизского:

«Большинство таинственных фактов из жизни Франциска — его видения, мистические беседы с Христом, борьба с демонами и пр., — находят себе легкое объяснение в тех аналогиях, которые дает нам клиника душевных болезней… В биографии св. Франциска много данных, имеющих глубокий психиатрический интерес. Не претендуя на точную клиническую квалификацию наблюдавшихся у него болезненных явлений, возьмем только то бесспорное, что вытекает из его жизнеописания. Ярко, пластично изображены состояния маниакального возбуждения Франциска. Здесь имеется резкая переоценка собственной личности, резкое двигательное возбуждение. Очень характерны состояния эйфории и глубокий контраст между ними и тяжелыми внешними условиями, при которых они имеют место. Не менее характерно описаны состояния депрессии; острая душевная боль, неспособность реагировать в такие периоды на какие бы то ни было свежие, бодрящие впечатления. Не подлежит сомнению, что Франциск нередко испытывал обманы органов чувств: зрения и слуха, а также общего чувства, и что наплыв обманов органов чувств был связан иногда с состояниями тревоги, страха. Уже после того как у Франциска имели место все описанные явления, когда он был уже отмечен печатью душевного расстройства, он стал во главе религиозного движения, которое носит, несомненно, признаки психопатической эпидемии».

Исследования профессора Топоркова вполне научны. Однако научное мировоззрение не является синонимом истины точно так же, как не являются ею и интуитивное мировоззрение, религиозные и философские системы. Религия, философия, наука, эмпирическая реальность — все они представляют лишь разные пути к единой цели — постижению тайны бытия.

В таком слиянии материального и духовного, научно обоснованного и мистического существует и наше тело. Есть целая область, вполне признаваемая официальной медициной, — психосоматика. Известно, что разного рода мышечные зажимы и психологические комплексы способны стать причиной физиологических заболеваний. И наоборот: позитивный настрой повышает шансы больного на выздоровление. Поэтому для биографа интересно медицинское исследование совсем иного рода. Интересно поставить нашему герою не психиатрический, а физиологический диагноз. Понять, как болезни корректировали его жизнь, а главное — отследить периоды духовных кризисов по общей картине здоровья. Автор совместно с врачом одной из московских клиник, Дмитрием Михайловичем Максименко, попыталась провести такое исследование.

Конечно, точный диагноз нашему герою поставить нелегко, однако при анализе письменных свидетельств можно все-таки попробовать сделать довольно конкретные выводы.

Помня о происхождении нашего героя, логично предположить, что в детстве он не испытывал физических лишений и рос здоровым нормальным ребенком, которого обходили стороной заболевания, распространенные в то время. Дети из бедных семей часто имели отклонения в развитии, вызванные недостаточным или неполноценным питанием, — от рахита и других авитаминозов до кретинизма. Впервые с проблемами здоровья Франциск столкнулся после заключения в перуджинской тюрьме. Разумеется, тюремные условия далеки от здорового образа жизни, но если вспомнить факты, получается, что болел он, уже вернувшись домой. А находясь в заключении, наоборот, чувствовал себя настолько бодрым, что постоянно пел и поддерживал товарищей, упавших духом. Конечно, он мог серьезно заболеть к концу заточения. Одна из версий говорит, будто его и освободили-то по болезни. Но именно то время, пока он лежал дома в весьма тяжелом состоянии, стало для него также и духовным кризисом, выйти из которого он смог лишь полностью перечеркнув прежнюю жизнь. Изменив себя духовно, он полностью выздоровел физически.

Чем конкретно он тогда болел? Некоторые источники упоминают лихорадку. Скорее всего, она стала следствием истощения во время нахождения в плену. Могла быть и травма, наложившаяся на плохие условия. В любом случае позже он смог полностью восстановить свои силы, иначе бы вряд ли смог думать о рыцарском походе. Этот факт говорит о крепости здоровья молодого Франциска. Именно это чрезмерное здоровье, эта витальность в какой-то момент начали сильно раздражать его своей слишком земной энергией. И он, подобно другим аскетам, занялся умерщвлением плоти.

Первым средством смирения тела, разумеется, стал суровый и продолжительный пост. Подвиги Франциска в этом отношении порой были столь экстремальны, что вызывали удивление и глубокое почтение к нему даже среди подвижников. Власяницы, постоянные епитимьи, невзгоды, нищая жизнь, утомление от проповеднической деятельности (в день приходилось посещать по четыре-пять деревень), ночевки на голой земле и питание — самое плохое, какое можно было себе представить. Ведь даже нищие питались чем Бог послал, а рьяный аскет-неофит поначалу и милостыню подвергал тщательной проверке, отбирая самое худшее. Обращает на себя внимание его удивительная выносливость. Он не только долгое время выдерживал все эти красочно описываемые биографами лишения, но при том еще постоянно занимался каким-либо трудом, и «никто не смел пребывать в праздности при нем, ибо немедленно получал строгое внушение». Иммунитет Франциска тоже явно был очень силен, иначе бы при таком тесном контакте с прокаженными он точно не уберегся бы от инфекции. Можно сказать, он создал свой орден и развивал его первое время, будучи исключительно крепким и здоровым человеком. Но после какого-то момента мы видим совсем другого Франциска, буквально разваливающегося на наших глазах от многочисленных тяжелых хворей.

Конечно, легче всего прийти к выводу, что Франциск наконец-то «довел» себя и его организм не вынес сверхнагрузок. Но хронологически резкая утрата здоровья, похоже, совпадает со вторым серьезным духовным кризисом, когда, уже и так изрядно утомленный непонятной позицией Иннокентия III, он столкнулся с непониманием внутри собственного ордена. Вообще, конец 1210-х годов ознаменован для него чередой горьких разочарований. Пройдя столько препятствий, он попадает, наконец, в вожделенную Святую землю, но не может решить ни одной из поставленных перед собой задач. Султан не пожелал перейти в христианство, крестоносцы не захотели слушать предостережений, даже пострадать за веру не удалось. После общения с султаном и крестоносцами Франциск совершенно не торопится возвращаться домой, но при этом не стремится продолжать проповедовать на Востоке, а просто общается с братьями. Налицо апатия и безразличие, очень для него нехарактерные. На родину Франциска вынуждает вернуться форс-мажорная ситуация в ордене, которая портит настроение еще больше. После череды этих событий наш герой вдруг становится практически инвалидом. В последние годы он даже не в состоянии ходить, хотя ему всего лишь около сорока лет. При этом, как ни странно, душевное состояние его гораздо бодрее, чем во времена похода на Восток. Он активно продолжает деятельность проповедника, передвигаясь на осле. Ласково наставляет братьев и поет гимны. Ему удается победить второй тяжелейший духовный кризис. Об этой яростной борьбе, закончившейся обретением стигматов, стоит поговорить отдельно. А пока попытаемся реконструировать «медицинскую карту» нашего героя последних лет его жизни.

Главной проблемой здоровья Франциска источники называют загадочный неизлечимый недуг, поразивший его глаза. «Глаза, черные, нежные глаза, которые говорили о Боге, окаймились кровью из-за неизлечимой восточной болезни». Современники объясняли непонятную хворь постоянными слезами о страданиях Спасителя. Вряд ли такая версия состоятельна. Скорее всего, заболевание глаз имело инфекционную природу. Оно могло возникнуть на жарком Востоке из-за несоблюдения правил гигиены. Но Франциск постоянно странствовал и раньше, а Италия — тоже страна с весьма знойным климатом. Рискнем высказать предположение, что причиной недуга была лепра, носителем которой он являлся со времен своего тесного общения с прокаженными. Микобактерии, являющиеся возбудителем этой страшной болезни, много лет дремали в его крови, охраняемой сильным иммунитетом. Когда же произошел тяжелый личностный кризис, защитные силы организма ослабли — и Франциск получил язвенное поражение роговичной оболочки глаз, которое вполне может иметь микобактериальную природу. Может быть, проживи он подольше, у него обнаружились бы и явные признаки проказы. А так он только постепенно терял зрение, пока не ослеп вовсе.

Лечили его соответственно взглядам медицины XIII века, когда господствовала античная теория римского врача Галена о циркуляции и гармоническом сочетании в организме четырех жидкостей — крови, слизи, желтой и черной желчи. Физическое воздействие на определенные точки тела должно было изменять нарушенную циркуляцию жидкостей, проявляющуюся в виде того или иного заболевания. Искусство врача в средневековой Европе также заключалось в создании и воспроизведении сложных лекарственных средств. Причем этот процесс сильно отличался от современной фармакологии, поскольку многие ингредиенты добавлялись в лекарства из философских, а вовсе не медицинских соображений. Средневековый фармацевт обязательно имел понятие об алхимии.

Прижигания, которыми лечили Франциска, использовались в военной хирургии с незапамятных времен. Во времена отсутствия антибиотиков данная процедура порой действительно спасала от заражения крови и гангрены. Делали ее огнем или раскаленным металлом. Можно понять, как высокая температура обеззараживает или останавливает кровотечение (разумеется, не всякое). Но нашему герою для лечения глаз прижигали виски, а однажды пробовали даже лечить через ухо. Непонятно с точки зрения здравого смысла. Очевидно, имелась в виду уже упомянутая теория о воздействии на точки тела для гармонизации пресловутых четырех жидкостей. Вполне логично, что инфекцию таким образом вылечить не удалось. Зато больному причинили страдание, гораздо большее, чем вызывал недуг.

Возможно, Франциск мог бы выздороветь сам, если бы вдруг очень захотел жить. Кто знает, вдруг его огромная витальность подстегнула бы угасший иммунитет? Только подобной мотивации он не имел. Наоборот, обретя стигматы и получив наконец признание Небесного Отца, он стремился как можно скорее попасть в Его Царство.

Забегая вперед скажем: умер он не от своей неведомой глазной болезни и не от проказы. Описания симптомов в последние месяцы жизни приблизительны и противоречивы. Биографы пишут о болезнях желудка, печени и селезенки, но в те времена врачи не настолько хорошо разбирались во внутренних органах человека. Возможно, из-за упадка иммунитета Франциск стал жертвой инфекционных болезней, передающихся с пищей, — дизентерии и брюшного тифа. Известно лишь, что порой его целыми днями рвало кровью и, когда доктор сказал ему о скором конце, он очень обрадовался.

При этом он никогда не жаловался, называя болезни «сестрами». Бонавентура в XIV главе своей «Большой легенды» рисует яркий образ силы духа умирающего святого: «В течение двух лет от запечатления на его теле святых стигматов, то есть до двадцатого года после его обращения, Франциск был мучим множеством различных болезней и подвергался всевозможным ударам, словно камень, лежащий на кровле здания иерусалимского, словно кузнечная работа, под множеством ударов молота доведенная до совершенства».

Скорее всего, мы не ошибемся, предположив, что как раз в последние, крайне мучительные годы, месяцы, дни он чувствовал себя счастливым и обрел ту совершенную радость, о которой говорил брату Льву. Этому предшествовала жестокая борьба. С многочисленными разочарованиями в близких людях в частности и в человеческой природе в целом. Возможно, удивительный контакт Франциска с животными объясняется еще и его неосознанным желанием уйти из мира людей, отдав свой огромный запас любви и сострадания более благодарным существам — птицам, цикадам или овечкам, которых он спасал от смерти, выкупая у продавцов на рынках. Но, поступая так, он противоречил глубинному смыслу своего собственного учения. Нужно было перестать чувствовать горечь от непонимания, ведь за этой горечью стояло не что иное, как обыкновенное маловерие, присущее всем нам. Таковым представляется «кризис среднего возраста» нашего героя на основании источников. И ему, аскету, давно избавившемуся от любых земных слабостей и привязанностей, вновь потребовалось уйти из мира, чтобы разобраться в этих сложных вопросах.

ЛЕСТНИЦА НА НЕБО

У Франциска не было собственного дома, денег, мебели и даже второго комплекта одежды. Зато ему довелось владеть такой крупной недвижимостью, какой могут похвалиться далеко не все богатые люди. Однажды ему подарили целую гору. Произошло это удивительное событие еще в 1213 году, в один из теплых майских дней, когда наш герой забрел в высокогорный городок Сан-Лео, что рядом с нынешним карликовым государством Сан-Марино. Когда-то это поселение имело важное стратегическое значение и даже являлось столицей древнего варварского Королевства Италия при Беренгаре II. Основали же его римляне в III веке до Рождества Христова, при них оно называлось Mons Feretrius в честь Юпитера Феретрийского, храм которого стал первой постройкой.

Появившись там, Франциск, по обыкновению, вышел на главную городскую площадь и начал проповедовать перед собравшейся толпой. Среди слушателей оказался граф Орландо Катани ди Кьюзи, владелец обширных земельных угодий. Его потрясли слова о бедности, любви и ценности страданий. После проповеди аристократ подошел к Франциску и сказал: «У меня есть одна гора, уединенная и дикая. Она очень подходит тем, кто хочет совершить покаяние вдали от людей. Если захочешь, я с радостью отдам ее тебе и твоим товарищам ради спасения моей души».

Поначалу Франциск хотел отказаться, ведь он боролся с любым проявлением собственности, но что-то заставило его задуматься. Гора ведь довольно странная вещь для подарка. А эта еще и имела свою особенную историю. Называлась она Верной (alia Verna) в честь языческой богини Лаверны, покровительницы воров, чье святилище когда-то там находилось. По легенде, воры и разбойники скрывались в густом лесу на ее склонах, в оврагах и глубоких пещерах. Лаверна также покровительствовала изгнанникам и беженцам. Вряд ли языческие легенды сильно привлекали нашего героя, но он вполне мог проассоциировать себя и своих «братцев» с несчастными отверженными.

Видимо, он решил сходить туда вместе с графом и поразился мистическому ощущению этого места.

Верна действительно производит сильное, немного жутковатое впечатление. Черные камни скал, темные стволы деревьев, растущих в страшной тесноте. Некоторые ели достигают пятидесяти метров в высоту и почти двух метров в обхвате. Не слышно пения птиц, кругом давящая тишина. Кажется, что Толкиен создал свой Вековечный лес, вдоволь нагулявшись по склонам Верны. Может быть, великий профессор действительно в свое время оказался под сенью пятидесятиметровых елей и буков, помнящих Франциска? На самом деле это более чем вероятно, ведь Толкиен был убежденным католиком и неоднократно заявлял, что «Властелин колец» относится к «католическим» книгам. Исследователи действительно находили в его эпопее католическую символику. Например, весьма марианский образ Галадриэль, которую сравнивают со звездой и которая вручает хранителям семь даров. Империя Саурона гибнет в день Благовещения — 25 марта. И Франциск Ассизский тоже явно присутствует в произведении Толкиена. Это Радагаст Карий, или Бурый. Он ходит в хламиде того же цвета, что и наш герой, он всегда окружен различными животными, с которыми разговаривает, словно с друзьями…

Подняться на Верну сейчас довольно просто: на автомобиле по серпантину, а потом уже совсем немного пешком. Всего сто лет назад паломники добирались туда по полдня, карабкаясь по тропам, разбитым копытами мулов. Интересно, что когда наконец выбираешься из-под душной тяжелой сени многовековых деревьев, то совершенно не ощущаешь простора и свободы, какие обычно охватывают на вершине горы. Кажется, что ты попал под взор всевидящего ока.

Может быть, это странное ощущение создают рассказы о Франциске или пустой черный крест, словно вонзающийся в небо, и такой же строгий и простой архитектурный ансамбль из серого камня. Церковь Святой Марии Ангельской — сестра Порциункулы. Иногда говорят, будто ее построил лично сам Франциск, но ко времени ее создания (1218 год) он был сильно занят проповеднической деятельностью и вряд ли принимал личное участие в строительстве. Средства на постройку выделил бывший хозяин горы, граф Орландо, который в конечном итоге сделался францисканцем.

Церквушка получилась маленькая, как и Порциункула, итальянцы называют ее ласково «кьезина». Помимо нее на Верне находится Капелла стигматов, построенная в 1263 году, как раз на том месте, где произошло мистическое событие. В нее ведет коридор с фресками, изображающими ключевые моменты жизни Франциска. Этот коридор возвели во второй половине XVI века, и с тех пор монахи ежедневно проходят по нему в молитвенной процессии. По легенде, однажды на горе поднялась такая сильная вьюга, что процессию решили отменить. Наутро в коридоре обнаружили множество разных следов. Птицы и звери не дали традиции нарушиться. Они почтили память своего заступника, пройдя по коридору вместо людей.

Как Франциск относился к своей горе? Известно, что первые братья поселились там еще в 1214 году. Не очень понятно, часто ли приходил туда он сам. Но, размышляя о Христе, он не мог позабыть о горе Фавор, на которой произошло Преображение. Возможно, он с самого начала приглядывался к Верне как к месту мистической встречи с Небесным Отцом, иначе вряд ли согласился бы принять от графа такой дорогой подарок. Внутренняя духовная жизнь нашего героя покрыта мраком тайны. Мы можем только предполагать. Скорее всего, он очень хотел этой главной Встречи и одновременно боялся оказаться недостойным, потому и шел на свою гору так долго. Но вероятнее другое. Активная апостольская деятельность в миру поначалу казалась Франциску более важной, чем абсолютное погружение в молитву. Его приоритеты постепенно менялись. Можно сказать, каждое его разочарование становилось ступенькой лестницы, ведущей в небеса. Но что же его так разочаровывало?

В последние четыре года перед своим духовным восхождением Франциск достиг почти всего, о чем мечтал. Международное миссионерство наконец-то вышло на новый уровень. Братья, уходившие в другие страны, уже не делали таких досадных оплошностей, как в самом начале. Завязывались новые связи. В орден приходили иностранцы, которые, в свою очередь, несли францисканское учение дальше. 30 мая 1221 года состоялось общее собрание францисканцев, названное Генеральным капитулом «соломенных хижин», или «рогожек». По преданию, там присутствовал и Доминик, правда, историки сильно в этом сомневаются, поскольку испанский святой в это время, скорее всего, находился на Юге Франции.

Традиция капитулов началась еще с самых истоков монашества. Устав Бенедикта Нурсийского предписывал созывать на совет всю монашескую братию в орденах для обсуждения хозяйственных вопросов и публичного чтения устава. Обычно капитулы проходили в монастырях, но «рогожки» совершили сию официальную процедуру в полном согласии с францисканским духом. Они собрались рядом с Порциункулой, с которой все начиналось, и жили в хлипких шалашах, едва защищающих от дождя. В остальном все произошло вполне по-взрослому. Решением капитула назначили генеральным викарием брата Илью и официально одобрили текст «Правила», с которым когда-то Франциск ходил к папе Иннокентию. За процедурой наблюдал папский посланник в лице кардинала Уголино. Папа Гонорий III, в свою очередь, тоже признал текст «Правила», правда, опять без буллы. Он пояснил, что присоединяется к одобрению своего предшественника. Зато в том же 1221 году понтифик официально утвердил «Memoriale propositi», руководство для ордена Покаяния, то есть терциариев.

Два следующих года Франциск активно проповедует по итальянским городам и селам. Ходит он уже с трудом и все чаще вынужден ездить на осле. Этот факт раздражает и печалит его, поскольку ему приходится находиться в более комфортных условиях, чем его спутникам, а он привык выбирать для себя самое худшее. Эта ситуация вызвала к жизни еще один сюжет — об умении нашего героя читать мысли других людей. Однажды он ехал верхом, а его спутник, идущий рядом и изрядно уставший, почувствовал укол зависти. И тут же Франциск, будто услышав, предложил товарищу поменяться и слез с осла. Кстати, еще одно подтверждение психосоматической природы болезней нашего героя. Если бы его ноги не действовали из-за физических причин, он не смог бы вдруг найти силы и оказать подобную любезность.

К августу 1222 года Франциск оказывается в Болонье, где 15-го числа проповедует при большом стечении народа. Среди его слушателей — студенты университета, люди ироничные и критически мыслящие. Но и они оказываются под влиянием мощной харизмы ассизского проповедника.

И все же, несмотря на народную любовь и явные симпатии со стороны священства, орден продолжал быть как бы недооформленным. Почему складывается такая неоднозначная ситуация? Потому ли, что папа считает устав уже признанным, не нуждающимся в дополнительной булле? Или все же в писаниях Франциска что-то не так? Происходящее его огорчает и побуждает к изменениям. В начале 1223 года он вместе с двумя братьями — Львом и Бониццо — удаляется в местечко Фонте-Коломбо для подготовки другого устава, более краткого и четко сформулированного. Мозговой штурм проходит не зря. Три монаха возвращаются с новым документом. 11 июня его выносят на обсуждение Генерального капитула, а потом передают в Рим. И вот, 29 ноября того же 1223 года, выходит долгожданная булла «Solet annuere», объявляющая устав Братьев меньших полностью законным.

Казалось бы: вот она победа, вознаградившая многолетние ожидания. Долгожданное полное единение с мате-рью-Церковью. Как бы хотелось здесь написать о радости и торжестве нашего героя! Но Франциска снова охватывают беспокойство и огорчение. Устав признан, а многие братья ему не соответствуют. Каждый день происходит множество ситуаций, когда евангельские идеалы сталкиваются с бытовыми обстоятельствами и проигрывают. Как бороться с этим? Выгонять недостойных из ордена? А если это викарий, избранный капитулом, или вообще один из ближайших друзей?

Вот уже строят дом у Порциункулы — святыни францисканства. Франциск слышит стук топоров и зовет к себе викария для разбирательства. «Брат, — говорит он, — здесь прообраз и образец для всего ордена, и потому я хочу, чтобы все живущие здесь братья испытывали беспокойство и неудобства из любви к Господу и чтобы братья, сюда приехавшие, уносили отсюда домой добрый пример бедности». Далее Франциск объясняет, что если уж в Порциункуле построят капитальный дом, то это станет негласным разрешением для всех остальных общин не отказывать себе в нормальном человеческом жилье. А это не согласуется с Евангелием: «Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Лк. 9:58).

Викарий резонно возражает, что братьям негде даже молиться, не говоря уж об отдыхе.

Этот сюжет есть в «Зерцале совершенства» и не только там. Где-то нашему герою противостоит только викарий, где-то еще и множество братьев, но финал везде одинаков: Франциск вынужден уступить — и тут же в разных общинах появляются дома. Единственное его требование, чтобы строили только из бревен, а не из камня. Братья снова не согласны: не во всех областях дерево дешевле камня. Ему приходится соглашаться. Тут же выясняется, что нельзя обходиться и без запасов одежды, потому что есть страны с климатом более суровым, нежели итальянский. Но и в самой Италии есть горы, где иногда случаются вьюги и морозы. Обнаруживается куча лазеек для обхождения строгости. К тому же с новой остротой встает проблема образования. Нужно знать Священное Писание, а книги страшно дороги. А еще в орден приходит все больше ученых людей. Они рвутся просвещать всех, а сами при этом любят науку больше Господа. Как они могут быть учителями?

И вот уже генеральный министр ордена позволяет одному послушнику иметь собственный Псалтырь в обход Франциска. Узнав об этом, он предрекает юноше: «Если у тебя будет Псалтырь, ты пожелаешь иметь и бревиарий, а когда получишь бревиарий, сядешь на кафедру, как важный прелат, и станешь приказывать брату: подай-ка мне бревиарий». Сказав это «с большой горячностью», Франциск схватил горсть пепла и начал яростно втирать в голову послушнику со словами: «Вот тебе бревиарий!»

Таких историй, показывающих постоянные конфликты нашего героя с его ближайшим окружением, очень много. Вероятно, в последние годы жизни он чувствовал себя одиноким защитником крепости, которую постоянно осаждают. Можно представить себе это состояние: каждый день твое любимое детище подвергается атаке то с одной, то с другой стороны. Чаще всего это просто мелочи, но дьявол глядит из них, и они складываются в сеть трещин, от которых постепенно рушится и приходит в упадок любая твердыня. А главное, Франциск не может ни на кого положиться. Самые близкие из его сподвижников, которые десять лет назад безоговорочно шли за ним, начинают уставать и искать компромиссов, а то и вовсе образовывают скрытую оппозицию. Бонавентура пишет о том, как Франциск, в уединенном месте, сидя на хлебе и воде, создал «Правило» и передал его генеральному викарию Илье, а тот потерял его. Нашему герою пришлось уходить в уединение и совершать пост повторно, дабы восстановить текст, написанный в мистическом состоянии духа. Не верится, что такой успешный администратор, каким был Илья, действительно мог потерять ценный документ, особенно если учесть весьма небольшое количество текстов, созданных Франциском.

Основатель ордена медленно превращается в свадебного генерала. В окончательной редакции устава, утвержденной в 1223 году, у братьев отнимается ранее оговоренное право не исполнять приказаний министров, если они противоречат францисканскому духу. Минориты также могут получать и деньги, правда, лишь в самых крайних случаях. Но крайних случаев не так уж мало. Помимо нужд больных братьев, туда входит, например, приобретение одежды, соответствующей климату данной местности. Право решать, в каких ситуациях возможно прибегать к деньгам, появляется у министров и кустодов.

А ведь когда-то «беднячок» из Ассизи специально вырабатывал у своих первых сподвижников отвращение к деньгам, заставляя брать монету ртом и бросать ее на кучу ослиного помета!

Очевидно, Франциск согласился на все эти неприемлемые для себя пункты под давлением тех, кто уже полностью захватил орден в свои руки. А что он мог противопоставить им? Только собственную харизму, которая мало годилась для закулисных игр.

Поэтому он не борется, а ищет альтернативные возможности проявить себя. Продолжает проповедовать, общается со зверями и птицами и с братом Якопой, которая ничего от него не требует, а только печет печенья, вяжет власяницы, похожие на фуфайки. Может быть, в беседе с ней Франциску пришла в голову мысль устроить Рождественский вертеп. Правда, в те времена такого слова еще не знали. Как уже говорилось, именно Франциск создал эту красивую традицию. Сам он объяснял свои необычные для тех времен действия желанием «отпраздновать рождение того Младенца, Который родился в Вифлееме… вспомнить тяготы Его первых дней, когда Он положен был в ясли, и плотскими очами увидеть, как это Он лежал на сене, а рядом стояли вол и осел»[108]. Наверное, Франциск пережил настоящее счастье в ту Рождественскую ночь. Он стоял около яслей рядом с настоящими животными и пастухами, верившими, что происходившее 12 веков назад происходит сейчас с ними.

Говорят, будто жителям Греччо до этого постоянно не везло. Их мучили то неурожаи, то болезни, то разбойники. А после праздника их жизнь наладилась. Так бывает. Внезапное яркое переживание радости способно переключить людей, вывести их из сценария привычной беспомощности — явления хорошо известного психологам. А изменившееся психологическое состояние часто начинает притягивать другие ситуации.

Но Рождество закончилось. Старые конфликты никуда не делись, а сил становилось все меньше. Вконец огорченный ситуацией в ордене, наш герой принял решение удалиться на свою гору и провести там сорокадневный пост перед праздником Торжества архангела Михаила.

Он пришел туда 15 августа 1224 года вместе с двумя братьями, один из которых звался брат Лев (Леон), в устах Франциска — «овечка Божия». Его житие было включено в один из документов францисканского ордена середины XIV века. Агиографы Франциска, ищущие в его биографии моменты, сходные с жизнью Христа, отводят брату Льву роль апостола Иоанна, «любимого ученика».

Брат Лев, судя по всему, действительно был очень близок Франциску и тоже был родом из Ассизи. Один из историков XX века, Арнальдо Фортини[109], озадачившись деталями его биографии, нашел в архивах Ассизского собора упоминание о Domine Leone, что указывало на возможное священство брата Льва.

Этот «любимый апостол» исполнял при Франциске обязанности секретаря и оставил после себя два серьезных документа: «Verba Sancti Francisci» («Слова святого Франциска») и «Intentio Regulae» («Назначение устава»). Причем второй из документов обнаружен сравнительно недавно немецким историком Леонардом Леменсом (1864–1929).

Братья везли Франциска, уже почти слепого, на муле по крутым тропам. До конечной точки маршрута добраться верхом не представлялось возможности. По легенде, туда, где сегодня стоит Капелла стигматов, люди проходили по стволу дерева, переброшенному через зияющую трещину. Франциск специально выбрал это место. Для наибольшего уединения? Или, опасаясь встречи с высшими силами лицом к лицу, решил заранее отрезать себе пути к отступлению?

Он также позаботился, чтобы никто не помешал столь важной встрече. Запретил всем братьям, кроме Льва, навещать его. А любимой «овечке» велел приходить раз в день с хлебом и водой и еще раз для молитвы в утренний час, но только после условного сигнала — стиха, которым начинает служба Утрени: «Domine, labia mea aperies» («Господи, отверзи мои уста»). Франциск должен отвечать второй частью этого же песнопения: «Et os meum annuntiabit laudem tuam» («И уста мои возвестят хвалу Тебе»).

Автор «Цветочков» рассказывает целую историю о поисках правильного места, «более тайного и уединенного, в котором мог бы он, вполне уединясь, совершать пост». Франциск просил брата Льва отойти на далекое расстояние и позвал его. Тот пришел, и наш герой сказал ему: «Сыночек, поищем другого места, такого тайного, чтобы ты уже не мог услышать, как я тебя позову».

Впрочем, добрая «овечка», переживая за любимого учителя, все же осмелилась нарушить строгие инструкции. Ведь ко времени ухода на гору состояние здоровья Франциска вызывало опасения даже не у самых близких людей. Поэтому брат Лев оборудовал себе укромное местечко неподалеку от кельи учителя и, пользуясь его слепотой, дежурил там почти постоянно.

Франциска с братом Львом охраняло еще одно живое существо — самка сокола, которая свила гнездо рядом с местом, где он спал. По легенде, она будила святого ровно в час заутрени, продолжая хлопать крыльями, пока он не поднимался на молитву. Но если накануне он уставал больше обычного, птица давала ему поспать. Им обоим — соколихе и брату Льву — довелось стать свидетелями главного события в жизни Франциска Ассизского.

ВЕРШИНА СМЫСЛА

Фильм Лилианы Кавани «Франциск» с Микки Рурком рассчитан не на богословов и монахов, а на широкую светскую аудиторию. Многое в нем изрядно романтизировано, некоторые акценты расставлены не вполне верно, с точки зрения церковных деятелей. Но к кульминации фильма вряд ли бы смог придраться даже сам папа римский. Это не утверждение ордена, не прокаженные, не перевоспитание разбойников и не чувства к святой Кларе. Высшей точкой режиссерского замысла становится обретение стигматов на горе Верне, произошедшее 14 или 15 сентября 1224 года. С точки зрения материалиста — вообще не сюжет.

Кажется, что понять это мистическое событие вне культурного контекста очень трудно, ведь понятие «стигматы» тесно связано с католицизмом. Но наше восприятие пронизано христианством, и картину того, что произошло с Франциском на вершине горы, можно отыскать в источниках, далеких от католической церкви. Например в творчестве Александра Сергеевича Пушкина.

Вот строфа известнейшего стихотворения «Пророк».

…И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул.

Знаменитый российский искусствовед Паола Волкова в своей книге «Мост через бездну» проводит прямую параллель между этим стихотворением и картиной Джотто, изображающей Франциска в момент обретения стигматов.

«Шестикрылый серафим точно так же действует на картине Джотто. Когда он пронзает Франциска лучами, то оставляет ему эти пять стигматов. Мы видим, как красные копья входят в тело святого Франциска, и он преображается: он приобщается в этот момент к высокому таинству через получение стигматов».

Очень важно, что мистическое событие происходит на горе. Ему было позволено иметь свою гору Фавор, путь, ведущий к ней, оказался верным.

Паола Волкова пишет: «То, что с ним случилось на этой горе, и то преображение, которое произошло, вполне вписывается в мировой контекст того, что есть волшебная гора, потому что именно там он получил стигматы от Спасителя. И эта картина как раз изображает получение святым Франциском стигматов, а Спаситель показан очень интересно и необычно, его так не изображали ни до и ни после. Он изображен в виде шестикрылого серафима: он, как в шубу, одет в эти перья, как будто он в какой-то овчине, но на самом деле это шесть лохматых крыльев».

После Верны святого Франциска будут называть «серафический отче». Но кто такой серафим?

Это понятие есть не только в христианской, но и в иудейской традиции. Серафимы — самые высшие из ангелов, наиболее приближенные к Богу. Древнееврейский корень, от которого произошло слово «сараф» (на иврите — שרף, śаraf), имеет несколько значений: «пылающий», «огненный»; «змей», «летающий змей», «змееподобная молния»; «летающий дракон» или «грифон». Серафимы упоминаются в Книге пророка Исайи: «Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал» (6:2).

Считается, что они прикрывают крыльями лица, чтобы не видеть лица Бога. Им дана сила преображать. Как подчеркивает Паола Волкова: «знак «серафикус» — это знак действия. Знак «анжелюс» (или «ангелис») — это знак чудотворной молитвы».

Именно с подобной миссией серафим снисходит к пророку Исайе: «Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Ис. 6:6).

Еще одно упоминание серафимов есть в четвертой главе Апокалипсиса:

«И перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади.

И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему.

И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (Откр. 4:6–8).

Из этих библейских фрагментов складывается образ некоей силы, очень активной, очищающей, максимально приближенной к Богу. Что это, если не энергия высшего творчества, то, чем мы являемся по образу и подобию Творца?

В пушкинском «Пророке» герой «духовной жаждою томим» оказывается в пустыне. Он уже давно считается поэтом, поскольку видит и чувствует тоньше обычных людей, но этого ему мало, он ищет понимания своего высшего предназначения. И вдруг на перепутье ему встречается вестник неба, шестикрылый серафим. Возникает вопрос: откуда перепутье в пустыне, где нет дорог? Это просто символ выбора. Остаться потребителем своих обостренных чувств или отречься от себя, став проводником Божьей воли? Идея кажется красивой, и поэт соглашается. Вначале и вправду все исполнено эстетизма. Общение с серафимом приносит радость и обогащает:

Перстами легкими, как сон, Моих зениц коснулся он: Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье.

Но дальше поэта ждет боль. Язык, который служил ему верой и правдой, оказывается непригодным. Он объявляется «празднословным», «лукавым» и «грешным» и заменяется ангелом на «жало мудрыя змеи». А после выясняется, что и язык не главное. Сердце поэта безжалостно заменяется на «угль, пылающий огнем». Лишь после этого действия, почти равного убийству, поэт получает возможность «глаголом жечь сердца людей».

Встреча Франциска с преображающей силой на вершине Верны также не похожа на умиротворенное просветление. Как написано в «Цветочках», «возрастал он из добродетели в добродетель, уготавливая душу свою к восприятию Божественных тайн и Божественного величия, а плоть свою — к жестоким битвам с бесами: с ними же много раз боролся он телесным образом».

Вообще в последние годы Франциск часто жаловался на преследование сил преисподней. По легенде, во время поста на Верне, когда он молился в пещере недалеко от обрыва, поднялась страшная буря. Явился бес в ужасающем образе и пытался столкнуть нашего героя в пропасть. Святой изо всех сил цеплялся за скалу, и та «углубилась по образу тела его и приняла его в себя, как если бы он прижал лицо и руки к размягченному воску». Сегодня паломникам и туристам показывают место, где происходило это борение, а также каменное ложе, служившее нашему герою пристанищем.