Рагнарёк

– Хорошо, – заговорила наконец Хель, дочь Локи, вышвырнутая Одином из Асгарда. – Скажи Фригг, что я отпущу Бальдра, если каждая живая душа на земле и под землей, на небе и в океане заплачет по нем без принуждения. Любовью не спасла его Фригг, может, спасет скорбью? Но если во всем мире хоть один глаз останется сух, Бальдр никогда не покинет моего царства. Как видишь, мертвые почитают его, и за моим столом он первый гость…

Хермод знал, что должен передать этот ответ Фригг, знал и то, куда движется миф. Но может быть, подумал он, свирепая воля Фригг, ярость ее любви и властный голос переведут миф в другое русло, и Бальдр проедет обратно по мосту, по которому никто еще не возвращался…

Он молча поклонился, и тогда Бальдр разомкнул бледные губы и тихо проговорил, протягивая ему волшебное кольцо, что Один положил на костер:

– Возьми, нам оно не нужно. У Хель много золота и серебра.

Асы разослали гонцов: юных богов и мудрых птиц, всадников и скороходов с одной единственной вестью: весь Мидгард, все живое и неживое, смола ли бежит в нем, кровь ли, холодная или теплая, – весь Мидгард должен выплакать Бальдра из-под власти Хель. Хёд Темный плакал в своем лесном логове. Овцы и коровы сопели, ревели и рыдали. Воющие обезьяны и медведи-рыкуны утирали слезы. Гремучие змеи и гадюки жалобно шипели, замирая с глазами, полными слез. Капали сталактиты и сталагмиты. Гейзеры теплые слезы смешивали с обжигающим паром, камни покрывались соленой влагой, словно после морозов настало тепло. Леса исходили туманами, долы – росой. Яблоки, виноград, гранаты, княженика и царская ягода сделались скользкие от слез. Небесную твердь затянуло густым слезным облаком, и твердь плакала. Под водой в зеленых зарослях создания, населявшие Рандрасиль, капали солеными слезами в соленую воду, морские звезды, лиловые кальмары, выдры и слизни, морские уточки и морские ушки добавляли к соли соль. Рыбьи глаза без век и китовьи, глубоко ушедшие в жир, лили воду в воду, и разбухшее море наползало на берега. Плакали тихие заводи и шумные ключи, и даже каменные водопойные колоды. А в колодах красные черви-нематоды оплакивали Бальдра, ясный свет ушедший. У Иггдрасиля вода карабкалась вверх по канальцам и капала с мокрых листьев на сырую кору и влажную почву. Боги рыдали в золотом своем чертоге, и даже Фригг, окаменелая и бесслезная, возрыдала наконец. Завеса слез покрыла ее лицо, гладкая водяная пелена, как на залитых половодьем травянистых речных берегах. Земля, море и небо сделались едины и рыдали, как одно существо.

Но опять, опять нашлось исключение. На этот раз не омела. Никто не был забыт в этот раз, просто в сухой пустыне отыскалась тварь, не похожая ни на кого. Верный гонец бесстрашно ступил в расселину рыдающей скалы, прошел мокрыми каменными ходами и увидел черный провал. Там внутри было душно и сухо, и огромный кто-то покачивался в темноте, охватив себя руками.

Но спросим сперва: кто же был тот гонец? Должно быть, кто-то близкий к Фригг, может, прислужница Гна, творившая в мире ее волю. Тварь в провале шелестела, сухо потрескивала, как дрова в огне, вертелась, развевая черное вретище. Лицо у нее было – сухая черная кость. Глаза глядели из глубоких ям, в безгубом рту теснились черные зубы. Наверно, горная великанша, подумала Гна. Тихо приблизилась и сказала, что пришла просить ее оплакать Бальдра. Вместе с целым миром оплакать, чтобы вернуть миру его и его свет.

– Кто вы, матушка? – спросила Гна.

– Тёкк, – шелестнул сухой голос из черной костяной клетки и, словно камнем по камню скребя, продолжал:

Сухими слезамиТёкк оплачеткончину Бальдра.Ни живой, ни мертвыйон мне не нужен,пусть хранит его Хель.

Гна очнулась на горной тропе. Мир исходил слезами. Понуро вернулась Гна к Фригг и сказала, что тварь по имени Тёкк плакать не станет.

– Тёкк значит мрак, – проговорила Фригг. – Не верю я, что это горная великанша. И та старуха с омелой вовсе не старуха была.

Мир лишился весны. Радуги стояли над ним водянистые, ненастоящие: цветные пятна лихорадочно проступали сквозь густую тучу, навек повисшую в небе. Море, опоенное слезами, приливало неравномерно и непредсказуемо. На земле все набухло от невысыхающей влаги и поникло под собственной тяжестью. По коре Иггдрасиля ползли пятна плесени и гнили. Рандрасилю тут и там соскоблили кожу щетинистые язычки морских тварей, жадно лизавших его слезы. Сердце мира отяжелело, и тоскливая лень залегла везде.

Боги решили, что Тёкк – это Локи в облике великанши. Боги винили Локи за то, что он сделал, – за смертоносную шутку с омелой – и за многое, чего не делал он: за страшные сны Бальдра, за дурную погоду, за вечную мокреть, за обжигающее солнце, за темные дни, за недобрый ветер. Он всегда был враждебен асам, а теперь решили они, что он – их главный враг. Боги жаждали мести. Они умели мстить.

Дом Локи

Локи жил высоко. Его дом стоял на неприступном утесе над водопадом Франанг. Вода обрушивалась в глубокую заводь и выбегала из нее быстрым ручьем. Дом Локи был прост: всего одна комната и четыре широких двери, распахнутых на все стороны света. Иногда, обернувшись соколом, Локи сидел на коньке крыши и зорким глазом высматривал тех, кто однажды придет за ним. Скарба было у него немного: посредине огромный открытый очаг под дымоходом, да еще столы, где хитроумный Локи раскладывал вещи, которые изучал. Один за знание заплатил глазом, пошел на опасность, вытерпел муку. Один познал силы, скрепляющие мир, и руны, в которых эти силы явлены и усмирены. На древке его копья, сделанном из живой ветви Ясеня, были вырезаны великие договоры и клятвы. Этим копьем Один поддерживал мир на земле и владычество богов, которых, как мы видели, люди называли словами, означающими связи и путы. Один владел магией – знанием, дающим власть над людьми и богами. Издалека разил прогневавших его. Выпытывал ответы у норн, у мертвых, у подземных сил – все ради богов и эйнхериев. Месть его была страшна, и страшны жертвы, приносимые ему: преступники и пленные враги с вырванными легкими – «кровавые орлы», изломанные, вывернутые, истекающие. Никто не мог выдержать взгляд его единственного ока. Каждый опускал глаза.

Локи изучал мир, просто потому что хотел знать, как дышат и действуют его части. Он не был ни добр, ни бережен, по крайней мере, в мифах. В народных сказках он был демон огня, в основном благодетельный, согревающий очаги и печи. В Асгарде он был безрассудно дерзок, и плутоватая улыбка не сходила с его лица. Он был как лесной пожар в Асгарде, пожирающий все на своем пути.

В обличье сокола Локи охотился на разную мелочь, приносил домой убитых зверьков, их мозги и легкие, и раскладывал на столе, высматривал, что за формы таит бесформенная губчатая масса легочных пузырьков, разветвленные вены, ворота легкого, через которые протянуты его корни. В мозгу он тоже находил немало любопытного. Ему нравились эти хитрые пухлые извивы, белые внутри, серые снаружи, нравилась расщелины меж долей. Человек на кресте – это просто живой крест, упрощенное дерево. В легком, в мозгу из многосложного, безбожного хаоса выступал порядок иного рода. Локи собирал и другие вещи, на первый взгляд лишенные стройной формы. Маховое перо устроено правильно и нехитро: одинаковые загнутые бородки рядком крепятся к стержню. Но вот пух – утиный и лебединый, то пышный, то примятый – пух весьма непрост, и в беспорядочной нежности крошечных бородок можно уловить собственный лад и черед.

Но больше всего занимали Локи огонь и вода. Огонь был его прирожденная стихия, но хитрец и рыбой умел обернуться, исполинским лососем, чтобы стрелой промчать вниз от вершины водопада, пересечь течения в глубокой заводи и выплеснуться в стремительный ручей, что расходится надвое, обнимая большой валун.

Локи умел читать будущее по столбам дыма, по скачущим языкам пламени, красным, желтым, бирюзовым, вечно переменчивым, но верным себе. Почему дым, ровно и прямо уходящий в небо, вдруг разветвляется прихотливо-буйными завитками? Почему вода так гладко бежит к валуну, что видны в ней вереницы крошечных пузырьков, под которые славно подставить чешуйчатый бок, отливающий серебром и кораллом? И почему у самого валуна ручей вдруг разбегается на беспокойные струйки, и они стремят кто куда, скачут, петляют, играют пеной, то сливаются, то закручиваются в крошечные водовороты? Почему вода вдруг дичает, как дым, и становится на него похожа? Локи хотел поучиться у огня или воды – не покорить, а понять. Но слаще утоленного любопытства была забава. Локи любил хаос. Любил все яростное, непокорное, неуловимое. Где буйным вихрем взвился вдруг правильный мир – там Локи. Любил пустить все колесом: и потешиться, и понять поглубже. В струях черного дыма над полем битвы – Локи. В реках, распирающих берега, – Локи. В исполинских волнах – Локи: вон катит, сносит волноломы, корабли и дома.

Он был одновременно беспечен и хитер. Умел приглядеть местечко под корягой на случай, если боги кинутся искать его. Умел, мерцая чешуей, слиться с речной галькой, знал глубокие ходы под землей, ведущие к морю, и омуты, где ничего не разглядеть в сосущей воронке.

Чтобы опередить богов, Локи приспособился думать, как они. Что сделает бог, чтобы уловить врага в облике большой и быстрой рыбы? Из длинных, крученых льняных шнуров сплетет сеть, перегородит ею выход из заводи и будет ждать, когда рыба запутается… Занятно, подумал Локи, и изобрел несколько новых узлов, да еще шнур-продержку, чтобы всю сеть стянуть вокруг бьющейся добычи. Теперь не уйдет, сказал он, и тут его очаг яростно задымил. Целый столб дыма сперва устремился вверх, а потом разошелся витыми струйками – знак, что выследили его боги и уже мчит к нему по тучам охота. Локи поспешно бросил сеть огню, тот фыркнул синими искрами и вгрызся в нее. Потом Локи обернулся птицей и полетел к водопаду. Там стал рыбой, скользнул вниз и ушел на глубину.

* * *

Свора богов на летающих конях, в колесницах, запряженных козлами и даже кошками, примчалась вместе с северным ветром и вломилась разом во все четыре двери. Огляделись боги – нет лукавца. А ушел-то недавно: и очаг, и зола в нем еще теплые. Мудрый бог Квасир, известный тем, что умел слагать стихи и песни, выступил вперед и стал рассматривать золу. В ней еще сохраняли свой призрачный облик поленья и хворост – тронешь, и рассыплется все безликой пылью. А поверх был словно выведен пеплом какой-то узор, правильный узор из пересечений, узлов, шнуров… Квасир рассмотрел как следует узлы, велел остальным ничего не трогать, обыскал дом и нашел запас льняного шнура.

– Это призрак хитрой сети-ловушки, – объяснил Квасир, кивнув в сторону узора. – Можно такую же новую сплести, если только понять узлы. Бог присел на корточки, и шнуры замелькали в его проворных пальцах.

Взяв сеть, боги крадучись подобрались к водопаду. Локи-лосось заслышал их приближение и приник к гальке, шевеля одними жабрами. Боги встали вокруг заводи и закинули сеть. Они ничего не могли разглядеть под бурлящей водой. Лосось двинул плавниками, чтобы зарыться поглубже, и тут сеть накрыла его. Как же выбраться? Локи подумал было рвануть к краю заводи и там переплеснуться в вольно текущий ручей. Нельзя. У богов глаза острые, заметят. Тогда, может, сделать, как положено лососю: мощно выпрыгнуть у подножия водопада и пробиваться наверх? Локи был уверен, что он умней всех богов вместе взятых. (Хоть и невеликая это заслуга, добавил про себя гордый лукавец, тихо разгребая гальку.) Но тут Квасиру пришла мысль подвесить по краям сети грузы и протащить ее по дну. Так и сделали. Тор с одного края, прочие асы с другого медленно и уверенно повели сеть и вскоре наткнулись на что-то твердое. Тогда потянули боги за хитрый шнур и подтащили к поверхности бьющегося Локи – гибкого лосося с яростными глазами. Но вот Локи внезапно обмяк и дал подвести сеть к краю заводи. А там что было силы рванулся вверх и ушел бы, не схвати его Тор огромной рукой за хвост. Локи вырывался, но крепко держал его бог громов, мстя за бесчисленные насмешки и злые проказы. Боги завернули Локи в им же придуманную сеть и отвезли в Асгард.

Люди называли богов словами, означающими связи и путы, и Локи связали и опутали боги так же, как его сына Фенрира. Сперва оттащили в пещеру. Там поставили ребром три плоских камня и в каждом пробили отверстие. Привели родных Локи, чтобы те увидели его побежденного. Не дикую семью из Железного леса, а верную жену Сигюн и сыновей Вали и Нарви. Сказали: пусть полюбуется многоликий, как изменятся лики его наследников. Превратили юного Вали в злобного волка, и в тот же миг он кинулся на брата и растерзал его. Потом, смеясь, убили и волка: Один вогнал ему в живот свое великое копье Гугнир. Хохоча, боги вырвали у сыновей Локи кишки и жилы. Ими же и привязали его к трем камням, так что один врезался ему между лопаток, другой между чресл, а третий под коленями.

Локи дергался в этой кровью каплющей паутине – может быть, думал, что не поздно еще стать мухой или уховерткой, улететь, уползти. Но боги пропели руны над путами из плоти, и те обернулись железом и впились невыносимо.

Скади, богиня гроз, веселая насмешница, принесла огромную змею, плюющую ядом, сунула ее в клетку и подвесила над лицом Локи, чтобы вечно капал на него яд.

Так пускай и остается, сказали довольные боги. До Рагнарёка.

Тут Сигюн тихонько приблизилась к Локи с большой чашей и подставила ее под жгучие капли. Когда Сигюн отходила, чтобы выплеснуть яд, Локи от боли бился в путах, а люди думали, что это землетрясение.

Боги смеялись над Локи и его Сигюн.

Смеялись, а все же знали, что однажды настанет Рагнарёк, думала девочка. Фенрир-волк томился связанный, а Ёрмунганда по собственной воле опутала собой мир. Хель жила за железной оградой. Волки и змеи населяли разум, но люди и боги еще не утратили над ними власть. Как змея кружила в море, так небесные волки мчались вокруг земли, вечно преследуя День и Ночь, Солнце и Месяц. Не догоняя, но и не останавливаясь.

В немецкой книге Рагнарёк разражается сразу после рассказа о связанном Локи, словно в промежутке не случилось ничего достойного упоминания. Автор объясняет, что «Ragnarоk это омрачение Regin, то есть, богов. Сумерки богов. Некоторые, впрочем, утверждают, что слово Rоk значит „суд“. Тогда получается Суд над богами». «Сумерки» особенно хороши, хоть тут и ошибка в этимологии. Рагнарёк это, по-видимому, суд или судьба (Ragna – родительный падеж множественного числа от Regin). Если бы слово писалось Ragnarоkkr, тогда получались бы «Сумерки богов». А так это просто досадная ошибка.

Девочка не понимала, почему в книге именно так говорится о смерти, мраке, Суде и Сумерках богов. Часть упоительной загадки «Асгарда» была в том, что все рассказывалось по нескольку раз, в новом порядке, с другой интонацией. Книга начиналась с перечисления богов, их деяний и судеб. Рагнарёк был там упомянут, он возникал на шестнадцатой странице в кратком поэтическом изложении. Но в конце о нем говорилось уже более простым языком, с живым чувством и оценкой событий. И еще – в самом уже конце – был стихотворный перевод «Прорицания вёльвы»[29]. Речь вёльвы звучала заклинанием, от которого по спине подиралмороз. Все было в настоящем времени. Пророческое видение будущего разворачивалось здесь и сейчас. Читая разные пересказы, девочка всякий раз созерцала гибель мира. Даже дурные сны Бальдра были предвестиями ужасов Рагнарёка. Эта история не похожа была на библейский рассказ о конце света, в котором бог воскресший, но неживой, возвращается, чтобы судить живых и мертвых. Здесь боги сами предстояли суду. Но кто был судия? Что вызвало Рагнарёк? Локи, ждавший, что его отыщут, поймают, свяжут, знал, что с началом его мук начнется время Рагнарёка. Его будут пытать, пока не настанет Рагнарёк. Никто, думала девочка, никто не сомневался в том, что грядет гибель: ни боги, ни волки, ни змеи, ни многоликий лукавец Локи. Все оцепенело следили за ее приближением, никак не пытаясь ее отвратить. Так кролик глядит на кровожадную ласку. Христианский бог наказывал грешников, а «хороших» мертвецов возносил на небо. Боги Асгарда были наказаны за то, что их мир и сами они были плохи. Недостаточно умны, недостаточно добры. Девочка думала о дикой охоте – на детских площадках, где все наваливаются на одного, в небе, где гудят бомбардировщики. Ей нравилось думать, что боги плохи и мир плох. Что миф вечен и все герои знают свою судьбу.

Тоненькая девочка и время

Думаю, в детстве это невозможно – вообразить конец всех вещей. Вокруг бушевала война, но девочка больше боялась вечной скуки, боялась, что не сделает ничего настоящего, что день за днем будет идти в пустоту. Думая о смерти, она вспоминала мальчика, жившего в доме напротив. Когда в школе сказали, что он умер от диабета, никто из детей не знал, что чувствовать. Одни засмеялись, другие заерзали на стульях. Девочка не стала воображать мальчика мертвым, остановилась на том, что его нет и больше не будет. Она знала, что отец не вернется, но это относилось к ее жизни, а не к его. Отца больше не будет. Ей снились страшные сны о виселицах. Невозможно было представить, что человек способен обречь человека на такое: коротать дни в ожидании неотвратимого конца.

Рагнарёк

Начиналось медленно. Овес и ячмень ждали серпа, а в полях уже гуляли вихорьки колючего снега. Луна осеннего равноденствия, огромная и красная, еще висела в небе, а по ночам пруды уже затягивало льдом. В кувшинах замерзала вода. Все сильней становился холодный, пронизывающий ветер. Он не стихал теперь никогда, и люди привыкли накидывать капюшон и ходить, опустив голову. Виноград замерз прямо на лозах, и вскоре бочки наполнились волшебным, сладким ледяным вином. Не успели налиться поздние осенние овощи, как ударил мороз, и все они повяли и скукожились. Леса опали рано, и сухие листья кружились на ледяном ветру. Свет поначалу был прозрачный и холодный, и все блестело вокруг: замерзшие колеи, сосульки на подоконниках и кустах – они и не думали таять, а наоборот, только прирастали и делались острей. Потом прочно установилась зима, и небо потемнело, затянулось свинцовыми снежными тучами. Самый воздух был полон снега, града, кружащих колких льдинок. Земля отвердела, уплотнилась под ногой, словно бы съежилась. Промерзла так глубоко, что лопата не брала. Морковь и репу было не вытащить, так вся и померзла. Прирастал лед на озерах, понемногу захватывал речные русла. Рыбы уходили на глубину. Сперва они могли еще плавать под ледяной толщей, потом, вялые, полумороженные, полумертвые, погрузились в ил. Мужчины выходили с топорами наколоть льда в кадушку, чтобы он потом растаял в тепле и получилась вода. Сначала все это их даже бодрило: испытание силы, испытание мужества. Коров загнали в коровники, овец взяли в дом – тех, что не замерзли насмерть в сугробах, растущих не по дням, а по часам. Под столом бродили куры, у очага нежились свиньи. Мужчины отравлялись в лес на снегоступах, на лыжах, на санях, валили деревья на дрова, охотились на зайцев и кроликов, на оленей, что поменьше, на куропаток и разную птичью мелочь, примерзшую лапками к кустам. Но с каждым днем добыча становилась пугливей и хитрей.

Нужно было дожить до весны. Тогда день начнет прибывать, солнце растопит снег и лед, ветер уляжется и мороз перестанет жалить лицо и руки.

И вот наступил самый короткий день года. Люди плясали в снегу и жгли костры в честь солнцеворота: наконец-то на весну повернуло!

Но весна не пришла. Свинцовое небо чуть побледнело – только и всего. Земля, вода и воздух по-прежнему были пронизаны льдом.

Понемногу добрались до последних запасов. Закололи свинью, разделали, часть заморозили, часть пожарили. Курам, что не несли яиц, свернули шеи, ощипали и сварили. Новых взять было негде: цыплята почти все поумирали. Оттого что погиб урожай и замерзли поля, нечем было кормить овец, лошадей, ослов. Больше смелости ценилась теперь живучесть, и слишком дорого доставалась похлебка, чтобы кормить ею умирающих.

Снаружи, в вечных сумерках, мягко ходили и выли волки. Они были голодны и злы.

Так вот какая будет она, думали люди, – трехлетняя кромешная зима Фимбульветр. Толстое солнце светило красно и тускло, как умирающий уголь в очаге. Немного было от него света, да и тот отливал кровью. У людей ныло в суставах и в мозгу: так хотелось света ясного, теплого ветра, набухших почек, зеленой листвы. Зима перешла в новый год, а потом и в следующий. Моря замерзли, айсберги наползли на берега и загромоздили бухты. Тут начали люди понимать, что это и есть – Фимбульветр.

Тогда начали грабить. С воем и ревом налетали на соседские хутора, убивали слабых, опустошали тощие закрома. Приканчивали остатки хмельного меда, опивались вином, словно перед концом мира, – многие думали, что он не за горами. Голодный съест что угодно. Победители пировали среди трупов, которые уже рвали на части дикие звери. Хватали друг друга и падали у костров, совокупляясь с кем попало и с чем попало. Целовались, кусались, жевали, заглатывали, дрались в ожидании конца, медлившего наступить. Потом, разумеется, дошли и до человечины.

Небо делалось все плотней и непроглядней. Дисы – женские твари с кожистыми крыльями – выли в ветрах, садились на утесы, смотрели на людей, а потом принимались кричать. Нидхёгг, огромный червь, точивший корни Иггдрасиля, выполз наверх и сосал кровь из мертвых, брошенных среди замерзающей слизи. Из Кипящего леса, где Локи лежал связанный среди гейзеров, еще пыхавших горячим паром, громче доносился волчий вой. Волки с окровавленными клыками рыскали в лесу, неслышно ступая по снегу. Волки рыскали в мозгу.

Настало время ветра и время волка – канун погибели.

Вот в таком они жили времени.

В Асгарде поблекло яркое золото, но по вечерам в достатке было вепревины, и волшебный вепрь успевал возродиться к новому пиру. Иггдрасиль весь дрожал, листья осыпались, ветви сохли – но еще стоял Мировой ясень. Один спустился к источнику у его корней и говорил с головой Мимира, лежавшей под черной, беспокойной водой. Никто не знает, что сказал ему Мимир, но вернулся он словно каменный. Боги ждали. Ничего не делали, ни о чем не думали, а может, и не могли думать. Идун лежала, свернувшись под волчьей шкурой. Ее молодильные яблоки высохли и съежились.

А под льдом кипела земля. На юге, в Муспельхейме, бушевал древний огонь, и бродили в нем твари без облика, пылали и мерцали. Так и было искони, но теперь раскаленные камни, дожди из обжигающего пепла, длинные языки стеклянно блестящей лавы – сперва красно-золотые, плюющие брызгами, потом чернеющие и застывающие – проникали сквозь окаменелую землю. Все выше вздымались красные купола, исходящие пузырями и пеной, дышащие ядовитыми газами, пожирающие целые леса. Лес назывался Кипящим, потому что пещера, где пытали Локи, окружена была кипящими гейзерами. Теперь они бурлили еще яростней, извергали искры, и сама земля дрожала, словно мучимый зверь. И разорвались путы, связавшие Локи многоликого. И он стоял, смеясь, среди дыма, пара и урагана камней, а потом сквозь хаос двинулся на юг. Быстро прошел через священный лес и нашел связанного Фенрира-волка. Земля трескалась под ногами у Локи, валились деревья, и волшебная лента, сотканная из кошачьего топота, женских бород, рыбьего вздоха и птичьего плевка, усохла и распалась. Фенрир раскрыл пошире пасть и выплюнул окровавленный меч. Отряхнулся, и шерсть на загривке задвигалась и зашипела, как огонь. Отец с сыном машисто зашагали вместе на юг, в край огня. Толстый лед лопался у них под ногами, зияли алые расселины. А они хохотали, они заходились хохочущим воем.

Границу Муспельхейма охранял Сурт Черный. У него в руке был пылающий меч, такой яркий, что больно смотреть. Вокруг Сурта вился дым. Страж поднялся – он был непомерно высок – потряс мечом и воззвал к товарищам. И потекли к нему под руку сыны Муспеля, целая рать с добела раскаленными мечами и пиками, с огненными пращами.

С высокого престола Один видел потом, как с ревом и грохотом мчали они к полю Вигрид, что на сто переходов раскинулось в любую сторону. Вот и настало время. Это было начало конца. Боги всю жизнь провели в ожидании последней битвы. Хеймдалль-глашатай встал и затрубил в великий рог Гьяллархорн – его для того и сделали, чтобы однажды прозвучал этот великий зов. Боги подымались, брали мечи, щиты, копья, тускло-золотые кольчуги. Собирались на бой эйнхерии. Один снова сошел с Иггдрасиля и говорил с головой Мимира в черной воде, еще больше почерневшей от сажи, сыпавшейся с неба. Великий Ясень содрогался. Земля плясала, и ему трудно было держаться за нее корнями. Ветви его бессильно трепались на ветру, листья срывал ураган и сыпал в горячую воду: внизу закипал источник Урд. Боги перешли радужный мост Биврёст, связующий Асгард с Мидгардом. Еще не началась битва, а они были уже ослаблены: Тюру волк откусил руку, Один отдал глаз Мимиру, Фрейр за невесту заплатил волшебным мечом-самосеком, Торова жена Сиф облысела, растеряла свои волшебные волосы. Сам Тор, по словам некоторых сказителей, лишился молота, когда метнул его вслед Ёрмунганде. В сказках и мифах выиграть битву помогает лишь несокрушимая сила или благородная надежда, когда все уже, кажется, потеряно. У асов не было ни того, ни другого. Они были просто храбры и несовершенны.

Иггдрасиль клонился к земле. Его листья бессильно обвисли. Его корни иссыхали. Вода с трудом, по капельке подымалась по канальцам к кроне. Рататоск-Грызозуб верещал от страха, олени понурили головы. Черные птицы срывались с ветвей и ввинчивались в красное небо.

Море сделалось черное, как базальт, и все покрылось буйной бледно-зеленой пеной. Волны взбивали ее, как сливки, и она подымалась дрожащими стенами. Выше и выше стремились пузырьки, и наконец вся стена рушилась поверх других на крошащееся побережье.

Тем временем с востока приближался корабль. Он был красив и чудовищен – сделан из матерьяла легкого и мутно-просветного. Из мертвых ногтей сделан был призрачный корабль, из тех, что забывают обрезать покойникам, когда сердце остановилось, а ногти продолжают расти. Был он тускло белый и мертвенно серый, словно весь океанский мусор, что не может ни сгнить, ни распасться, густо налип ему на бока. Звался он Нагльфар. У руля стоял великан Хрюм. Совсем маленькой девочка представляла мертвый корабль как что-то вроде шхуны с призрачной оснасткой и летящими по ветру вымпелами. Позже виделась ей разбойничья ладья с высоким резным носом в виде дракона – длинная, словно змеиной кожей, покрытая слоями тускло лоснящихся ногтей. Были на ней вместе великаны инейные и огненные, и ладья летела в облаках обжигающего пара.

Земная кора кипела и брызгала, кожа океана дико вздувалась. Гейзеры били со дна, и в бурных волнах качалась смерть: целые косяки серебристых, заживо сваренных рыб, остовы китов и нарвалов, косаток, гигантских кальмаров, морских змей – все это бурлило и распадалось от жара, холода и зло играющих волн.

Потом за кормой Нагльфара море вздыбилось горой. Гора эта зияла провалами и обтекала толстыми струями воды вперемешку с обрывками водорослей и крошками мертвых кораллов. Но вот вода схлынула, и показалась чудовищная голова Ёрмунганды, Мидгардской змеи, скрепившей мир кольцом из собственной плоти. Змея все подымалась, разворачивалась, потрясая мясистой короной, хвостом взметывая песок и камни, мутя целый океан. Нагльфар чуть качнулся на поднятой ею волне, и Хрюм приветственно потряс боевым топором. Тело змеи оплетали рваные водоросли, канаты и цепи, на которых висели мертвецы с черными дырами глаз и ран. Извиваясь, змея поплыла туда, где раскинулось поле битвы. Подобно отцу и брату, она хохотала, яд капал с ее клыков и вспыхивал пламенем на гребнях волн. Огромные водяные валы захлестывали берега, скалы, причальные стенки, лиманы, речные устья, прибрежные соляные болотца. Что сталось с миром?

Когда разомкнулись кольца змеи, связавшей землю, лопнули и другие путы. Вырвался на свободу Гарм, пес Преисподней, и кинулся на подмогу своей волчьей родне. Солнце и Месяц нахлестывали коней в вечной скачке по небу. Но волки, неустанно мчавшие вслед, почуяв рядом Гарма, поняли: их время пришло. Ускорили бег и перекусили жилы светлого коня и коня темного. Кони бились и дико ржали. Свет обезумел: вспыхивал то белым, то черным, меркнул, как в преисподней, разливался грозовым багрецом. Вырвав коням глотки, волки набросились на ездоков. И пока колесницы кувыркаясь летели вниз, прямо в воздухе растерзали волки солнце и месяц, день и ночь, пожрали их мясо и опились кровью. Раньше иные думали, что звезды – это пробоины в черепе Имира, в которые извне проникает свет. Но теперь, когда волки, хохоча, устремились по небу в сторону поля Вигрид, свет стал высыпаться из звезд, и сами они, как погасшие головни или шутихи, дождем падали на кипящую и горящую землю. Завидев своих небесных братьев, Фенрир испустил приветственный вой. За это время он еще вырос. Теперь, распахнув пасть, он нижней челюстью касался земли, а носом задевал череп Имира.

Боги и воины Вальгаллы берсеркерами ворвались на поле битвы. Грозным ревом звали врага на бой – уж это они умели. Волки, змеи, огненные и инейные великаны выли и шипели в ответ, а Локи стоял с улыбкой в алом, пляшущем свете пламени. Другого света уже не было в мире.

Воздев ясеневое копье, Один пошел на Фенрира-волка. Волк вздыбил холку, блеснул злыми глазами и распахнул пасть. Один метнул в нее копье. Волк встряхнулся и разом копье перекусил. Потом в три прыжка налетел на Одина, сжал в лапах, так что хрустнул хребет, и – проглотил. Фенрир-волк проглотил великого Одина. Зарыдали эйнхерии, зашатались, отступили было, но снова, уже молча, двинулись вперед. Ничего другого им не оставалось.

Дети Локи высились над полем боя, мешая волчий смех со злорадным шипеньем. Тор, охваченный скорбью, бросился на змею, кулаком и молотом раздробил ей череп. Ёрмунганда извивалась и извергала струи яда. Тор обернулся крикнуть богам, что не все еще потеряно, что змее пришел конец. Он прожил еще девять шагов, а на десятом, отравленный, упал замертво.

Были еще другие поединки. Однорукий Тюр в своей волчьей шкуре боролся с псом Гармом, пока оба, изнуренные и израненные, не повалились наземь, чтобы больше не встать. Фрейр пал от сияющего меча Сурта. Видар, сын Одина, пробрался по трупам и вспорол Фенриру окровавленный бок. Волк захрипел, закашлял и упал, раздавив юного бога-мстителя.

Локи видел, как убивают богов его чудовищные дети. Видел, как боги убивают его детей. А потом, когда уже застывала кровавая слизь, покрывшая поле, Локи бился на мечах с Хеймдаллем, зорким глашатаем. В обоих кипела бесстрашная, отчаянная ярость. Противники сразили друг друга, и тела их упали накрест.

Земля досталась Сурту. Его огонь лизал искалеченные ветви Иггдрасиля и пожирал его корни в глубине земли. Чертоги богов валились в огненное озеро. Скорбная Фригг сидела на золотом престоле, глядя, как язычки огня перебегают по дверным косякам и гложут основание чертога. Она не пошевелилась, когда пламя охватило ее, а потом стала черным остовом, пеплом среди падающего пепла.

Суртов огонь кипел во чреве моря. Рандрасиль смыло яростным теченьем. Его дивная крона поблекла и умерла. Раскаленное море трепало ее вместе с мертвыми созданиями, некогда находившими в ней кров и пищу.

Время шло, и однажды огонь потух. Осталась только жидкая черная гладь, на которой мигали искорки света, проникшего в пробоины черепа, да покачивались несколько золотых фигурок для игры в тавлеи.

Тоненькая девочка после большой войны

Картину всеобщей гибели девочка сберегла, словно овальную пластинку базальта или аспидного сланца. Этот плоский черный камешек она постоянно полировала в мозгу, где уже жили призрачный волк и змея с тяжкой тупоконечной головой и блестящими извивами хвоста. Девочка искала в книгах только то, что ей было нужно, и предпочла не воображать, не помнить то место в «Асгарде и богах», где говорилось о возвращении богов и людей на обновленную, зеленую равнину Иды. Педантичный немец-редактор писал, что всеобщее воскрешение, скорее всего, – христианские наслоения на первоначальном суровом мифе. Этого было достаточно: девочка сразу ему поверила. Ей нужна была первоначальная концовка, где остается лишь черная вода.

Черный камешек в ее мозгу и темная вода на книжной странице были одним и тем же – особой формой знания. Так уж работают в нас мифы – вещи, существа, истории, населяющие разум. Их нельзя объяснить, и сами они ничего не объясняют. Миф не доктрина и не аллегория. Чернота погибшего мира поселилась у девочки в голове и примешивалась теперь ко всему, что она видела и переживала.

Девочка берегла Рагнарёк до времени, когда станет окончательно ясно, что отец не вернется. Но однажды глубокой ночью он вернулся. Девочка проснулась в своей комнатке с неснятой еще светомаскировкой, а на пороге стоял отец – сияние золотисто-рыжих волос, золотой крылатый значок на кителе, руки раскинуты ей навстречу. Девочка ринулась к нему, и в голове у нее рухнули стены, защищавшие от грядущего горя. Но черный камешек Рагнарёка остался.

Девочка и ее родные вернулись домой – в большой серый дом с покатым садиком в стальном городе, окутанном плотным серным облаком. Облако сомкнулось вокруг нее, и девочка почувствовала, как тяжело заработали отвыкшие от отравы легкие.

Мир вокруг чем-то походил на беньяновские аллегории. Их дом стоял на Мидоу Бэнк-авеню, которая раздваивалась недалеко от начала, а потом снова смыкалась, очерком напоминая продолговатую сковороду с длинной ручкой. От «ручки» крутая улочка сбегала в место, называемое Незер Эдж. Прошло немало времени, прежде чем девочка поняла красоту этих слов. Nether Edge значит ведь не только «нижний край», но еще – на старинном английском – «подземный край», а может, и «преисподний». Это, конечно, если произносить не скороговоркой и не думать, что там – мясная лавка с ее ножами, тесаками и обрубками, шумно проносящиеся автобусы и киоск, торгующий мороженым, леденцами и газетами.

Там, где раздваивалась Мидоу Бэнк-авеню, в середине был большой овальный газон, называвшийся Грин – по-старинному «луг». Грин окружала низкая, толстая каменная ограда, на которую можно было присесть, в одном его конце столпились высокие деревья: дубы, буки. Должно быть, однажды это и был луг за деревней, звонкий луг Блейка[30], откуда доносились голоса играющей ребятни. Современные дети тоже любили там играть, но луг теперь был замурован в пригороде.

В свободное время, которого становилось все меньше по мере того, как продвигалась его карьера, отец девочки занимался садом. Позади дома была маленькая плоская лужайка и сарайчик со стиральным корытом. В конце лужайки стояла деревянная пергола-арка, памятная девочке еще с раннего детства. Архетипическая арка, густо увитая архетипическими розами, красными, белыми, конфетно-розовыми. За аркой садик круто сбегал вниз к Преисподнему краю. За время войны розы задичали, раскинулись шипастыми зарослями, как в сказках. Отец, напевая, подрезал их и приструнивал, подвязывал к нехитро сработанной арке. Смеялся, насвистывал, слизывал кровь с уколотых пальцев. Выписал из деревни серые камни, из которых так ладно кладут изгороди для овечьих пастбищ, и стал упорядочивать непослушный садик. Сделал ступенчатые террасы сухой кладки, засадил их лилиями, махровыми маками, розами, лавандой, розмарином. Из старой каменной раковины устроил крошечный прудок, где в скором времени поселились головастики и единственная колюшка, которую девочка поймала сачком на загородном пикнике, – сердитая быстрая рыбешка, получившая имя Умслопогас[31]. В общем, получилось красиво, и пускай в воздухе витала сажа – девочка любила отца, любила новенький садик и тихонько сипела усталыми легкими.

Мама девочки всю войну была подтянута, смела и предприимчива. Можно было бы ожидать, что, вернувшись наконец в свой большой и уютный дом, она узрит в этом счастливую концовку. Но с ней случилось то, что девочка много позже опознала как падение в повседневность[32]. Она не умела играть с собственными детьми, и девочка не помнила, чтобы она когда-нибудь читала им вслух (неустанно и щедро даваемые книги – дело другое). Во время войны, когда она работала в школе, у нее были подруги. Была, например, некая Мэриан[33] в зеленой шляпке с лихим фазаньим пером – играла с детьми в Робин Гуда, носилась с ними по лесу, стреляя из самодельного лука. Мама девочки только глядела на эти игры, мучась неловкостью, не зная, как поступить. А девочка глядела на маму и все запоминала… Но мама сумела все же вжиться в провинциальную жизнь и ее мифологию. Мальчишки, которых она учила, безусловно, любили ее. Они дарили ей всякую живность: ежика, с которого на ковер сыпались блохи, полный аквариум тритонов с красивыми гребешками – в брачный период они решили сбежать и все погибли, только иссохшие трупики нашлись потом под газовой плитой. Ежика мама выпустила в поле, начинавшееся за садом, а дарителю сказала, что сбежал. Мальчишка на другой день притащил еще одного, такого же блохастого. Его тоже выпустили. Приносили ей огромные, скользкие сгустки лягушачьей икры, а позже – банки с чернильными головастиками, лопавшими друг друга. В те дни мама ходила с девочкой гулять и нежно называла имена цветов. У девочки было полное собрание книг о Цветочных феях[34] с хорошими стихами и изящными картинками. Собачья роза, девичий виноград, красавка, фиалки, подснежники, первоцветы…

Долгожданное возвращение в город высосало из мамы жизнь – вот что поняла девочка много лет спустя. Неизбывный быт сломил ее. Мама растеряла подруг и подолгу спала днем, жаловалась на невралгию и мигрень. Постепенно слово «домохозяйка» стало равняться для девочки слову «узница». И она страшилась домашнего узилища, хоть и не вполне это осознавала.

Былая детская вольница, пшеничное поле, луг, ясень, боярышник, живая изгородь, заросший пруд, насыпь в цветах – воплотились в ее сознании в нечто родственное черному камешку Рагнарёка. Это была круглая зеленая дерновинка: корни деловито зарывались в землю, побеги тянулись вверх, кругом ползала, бегала, летала и плавала всевозможная живность. Еще был клочок ослепительно-синего неба, пшеничное золото и темная земля у подножья живой изгороди. Маленький мир, куда ее эвакуировали – или изгнали. Таков, наверное, и был рай земной.

Девочка по-прежнему читала по ночам, часто возвращалась к «Асгарду» и «Пути Пилигрима». Лежала на животе у приоткрытой двери, чтобы свет из коридора падал на страницы. Заслышав шаги, ловко, как змея, отползала назад. Светомаскировку сняли. В окно спальни светила луна, на потолке плясали причудливые тени: кнуты, метлы, змеи перед броском, мчащие волки. Совсем маленькой она боялась теней. Теперь – упоенно вглядывалась, высматривала в их мелькании удивительных существ, придумывала о них истории. Тени на потолок бросал молодой ясень, по обычаю этих живучих деревьев, сам себя посадивший семечком прямо на пороге садового сарая.

Отец сказал, что ясень нужно срубить. Дикому лесному дереву не место в городском садике. Девочка любила ясень и любила отца, возвращенного ей вопреки всем мрачным предчувствиям. Она смотрела, как отец напевая рубит живое деревце и превращает его в дрова: ствол, ветки, поленья, щепа… И словно какая-то дверь захлопнулась для нее. Нужно привыкать жить обыденно, повторяла себе девочка, в этих вот комнатах, в этом саду. Она снова дома, и снова вдоволь масла, сливок, меда, и все такое вкусное. Нужно радоваться каждому мирному дню.