Хрущёвская слякоть. Советская держава в 1953–1964 годах

Болезненный реформаторский зуд, давно поразивший Н.С.Хрущёва, отнюдь не ограничился постановкой бредовых, просто нереальных планов развития зернового хозяйства страны и её животноводческого комплекса. Ко всему прочему он ещё и вознамерился совершить новую коллективизацию сельского хозяйства, для чего предпринял целый ряд предельно разрушительных шагов, добивших аграрный комплекс страны.

Одной из самых громких хрущёвских «реформ» в сельском хозяйстве страны стала ликвидация машинно-тракторных станций (МТС), ставших гениальным изобретением сталинской колхозной политики в довоенный период. С тех времён именно в МТС были сосредоточены вся сельхозтехника, которая была предназначена для обработки земли и сбора урожая, её ремонтно-техническая база, инженерные и механизаторские кадры и т. д. Все колхозы, не имевшие возможности владеть собственными тракторами для вспашки, уборочными комбайнами, автомобилями и другой сельхоз- и спецтехникой, вынуждены были заключать обязательные договоры с МТС на вспашку, боронование и машинную уборку значительной части своего урожая. При этом сами МТС имели не только хозяйственные, но и политические функции, которые стали важным инструментом партийно-государственного контроля за повседневной жизнью советской деревни и умонастроениями советских крестьян.

Как справедливо отметили специалисты (В.Н. Томилин[573]), МТС являлись системообразующей структурой всего колхозного производства, его основой, поскольку только создание крупных сельскохозяйственных предприятий позволило внедрить в советскую деревню индустриальные методы работы, резко поднять производительность сельского труда за счёт механизации самых трудоёмких работ и в конечном итоге перераспределить десятки миллионов советских крестьян из привычного для них аграрного производства в городскую индустрию и инженерно-научную сферу. При этом все МТС были далеко не только организаторами колхозного производства, но и реально «пахали» на земле, поскольку их тракторные бригады вплоть до середины 1950-х годов выполняли более 80 % всех работ в советской деревне.

Между тем, начиная ещё с горбачёвских времён, во всей антисоветской и либеральной историографии (И.Е. Зеленин, О.М.Вербицкая, Ю.В.Аксютин, Р.Г.Пихоя, В.А.Шестаков, Е.Ю.Зубкова[574]) довольно прочно и сознательно утвердился устойчивый штамп об изначальном антагонизме между колхозной деревней и МТС, которые только в теории вместе отвечали за производство аграрной продукции в стране, однако по факту действовали врознь, преследуя свои корыстные интересы. Как утверждают эти историки, на практике вместо принципа коллективной ответственности за полученные результаты возникла практика коллективной безответственности и тех, и других. Дескать, МТС, кровно заинтересованные в оплате их труда только «по площадям», то есть по количеству вспаханной земли, и израсходованным тоннам горюче-смазочных материалов, мало волновали проблемы колхозов, получавших деньги за свои центнеры и тонны зерна, картошки, мяса, молока и другой сельхозпродукции. Таким образом, первые якобы никак не отвечали за конечный результат своей работы на земле, а вторые за качество всех важных промежуточных этапов сельскохозяйственных работ, то есть культивацию, вспашку и боронование земли. Партийные комитеты якобы неоднократно пытались преодолеть это непреодолимое противоречие, но все их решения так и оставались на бумаге. Поэтому сам вопрос о ликвидации МТС давным-давно назрел «и в глубинах советской экономической мысли, и в реальной хозяйственной работе колхозов и МТС» и стратегически он был целиком оправдан.

Однако, как показали ряд исследователей (В.Н.Томилин[575]), эта абсолютно лживая парадигма, давно и прочно укоренившаяся в научной, а главное, в учебной литературе, берёт своё начало именно с хрущёвских времён. Всячески пытаясь скрыть явные провалы «целинной эпопеи», именно Н.С.Хрущёв «стал манипулировать общественным сознанием, введя в пропагандистский оборот два тезиса: «о «двух хозяевах» на одной земле» и «совершенно никудышной работе МТС», которые только гробят и технику, и колхозные поля. Однако ни тот, ни другой тезис не соответствовали действительности, хотя бы по тому, что данные статистики зримо говорили совершенно об ином: во-первых, подавляющее большинство работников МТС составляли сами колхозники, в частности бригадиры тракторных бригад, механизаторы, ремонтные рабочие и учётчики-заправщики, и во-вторых, в МТС пашенные тракторы и зерновые комбайны работали в два раза интенсивнее и качественнее, чем в совхозах.

Более того, как с цифрами в руках доказал тот же профессор В.Н.Томилин, к середине 1950-х годов «машинно-тракторные станции представляли собой успешные сельскохозяйственные предприятия», даже несмотря на то, что хрущёвская аграрная политика (распашка целинных и залежных земель, борьба с чистыми парами, укрупнение колхозов и т. д.) привела к отвлечению значительных ресурсов от старопахотных регионов страны и очень серьёзному ослаблению материально-технической базы всех МТС. Тем не менее даже в этих непростых условиях продуманная производственная система «колхозы — МТС», созданная в годы сталинской коллективизации, которая постоянно совершенствовалась на протяжении всех этих трёх десятилетий, продолжала играть важную роль в успешном развитии колхозного строя страны. Поэтому слом этой производственной системы и ликвидация МТС «не были вызваны объективными экономическими причинами».

Кстати, ещё в феврале 1956 года в Отчётном докладе ЦК на XX съезде партии Н.С.Хрущёв громогласно заявлял о возрастании роли МТС, о необходимых мерах улучшения их работы и о целесообразности в течение ближайших двух лет перевести все МТС на хозяйственный расчёт. Однако ровно через два года ситуация кардинально изменилась. Уже 26 февраля 1958 года по его указанию Пленум ЦК принимает Постановление «О дальнейшем развитии колхозного строя и реорганизации машинно-тракторных станций»[576], которое через месяц было утверждено сессией Верховного Совета СССР и приняло силу закона. Согласно этому союзному закону, а также одноимённому совместному Постановлению ЦК и Совета Министров СССР реорганизация МТС должна была пройти «постепенно, с учётом развития экономики отдельных колхозов и, особенно, различных зон и районов СССР», но на практике реорганизация всех МТС была проведена не за три, а всего за один год и завершена в начале 1959 года. Ускорению этого процесса немало поспособствовало и ещё одно Постановление ЦК, принятое Пленумом ЦК 18 июня 1958 года «Об отмене обязательных поставок и натуроплаты за работы МТС, о новом порядке, ценах и условиях заготовок сельскохозяйственных продуктов»[577].

Первоначально предполагалось, что эта мера серьёзно укрепит материальную базу колхозов и ликвидирует якобы существовавшее «двоевластие» на земле, разбудит инициативу самих колхозников и даст мощный импульс развитию сельского хозяйства страны. Однако для слабых хозяйств расходы на приобретение и ремонт сельхозтехники оказались просто непосильной ношей, поэтому многие из них влезли в огромные долги и под давлением партийных и советских органов вынуждены были выкупать не современную и новую сельхозтехнику, а разбитые тракторы, комбайны и автомобили. Кроме того, вся ремонтная база в колхозах была в сильно подорванном состоянии, поскольку в соответствии с Постановлением ЦК и Совета Министров СССР от 18 апреля 1958 года все ремонтно-технические станции (РТС), созданные на базе МТС, были переведены на полный хозрасчёт, а значительная часть механизаторов и других специалистов МТС просто не пожелала превращаться в рядовых колхозников и терять все социальные гарантии: твёрдую зарплату, право на пенсии по старости и оплачиваемые отпуска. Поэтому многие из них просто-напросто отправились на жительство в близлежащие города. Причём, по оценкам ряда учёных (О.М. Вербицкая Н.А.Кричевский[578]), в 1958–1964 годах из сельской местности в посёлки городского типа и города переселилось почти 13 млн селян, что неизбежно и резко обострило две из без того две очень сложные проблемы — снабжение городов и жилищный вопрос.

Этим же Постановлением ЦК и Совета Министров СССР было указано создать в структуре всех исполкомов райсоветов районные инспекции по сельскому хозяйству, главы которых по должности становились зам. председателями райисполкомов с довольно большим объёмом полномочий. Чуть позже точно такие же инспекции были созданы и в структуре РТС. Причём ровно через три года после ликвидации МТС на волне рецентрализации, о которой мы писали выше, 20 февраля 1961 года выйдет очередное Постановление ЦК и Совета Министров СССР № 151 «Об образовании Всесоюзного объединения Совета Министров СССР по продаже сельскохозяйственной техники, запасных частей, минеральных удобрений и других материально-технических средств, организации ремонта и использования машин в колхозах и совхозах», в состав которого войдут более 530 ремонтных заводов, 1.100 станций технического обслуживания автомобилей, 1.000 станций обслуживания животноводческих ферм и другие предприятия. Первым главой «Сельхозтехники» был назначен давний заместитель министра сельского хозяйства СССР Павел Сергеевич Кучумов. Но уже в декабре 1962 года его сменит Александр Александрович Ежевский, руководивший этой отраслью вплоть до октября 1980 года.

И последнее. Как справедливо утверждает профессор В.Н.Томилин[579], негативные последствия ликвидации МТС проявились не только в том, что колхозы, приобретая сельхозтехнику, почти лишались оборотных средств и оказывались в долгах как в шелках. Ещё важнее было то, что с разгромом МТС была де-факто уничтожена вполне эффективно работавшая сеть крупных механизированных сельскохозяйственных предприятий, имевших мощную производственную и социальную инфраструктуру. Помимо этих предприятий, обладавших внушительным парком сложной сельскохозяйственной техники и инвентаря, необходимой ремонтной базой и кадрами опытных специалистов, МТС обладали и собственной социальной инфраструктурой, которая особенно активно развивалась в 1954–1957 годах. Именно тогда началась комплексная застройка территорий МТС по нескольким типовым проектам, и в сельской местности в невиданных прежде масштабах велось жилищное строительство и возведение культурно-бытовых объектов.

«Новая коллективизация» и «второе раскулачивание»

Выдвижение Н.С.Хрущёвым и его клевретами совершенно волюнтаристских «целевых программ» развития сельского хозяйства объективно никак не могли сочетаться с научными подходами к их реализации. Советская деревня в эти годы, по сути дела, превратилась в обширный полигон постоянных и зачастую совершенно чудовищных реорганизаций и экспериментов. Причём, как

верно указали многие учёные, в основе всех этих «преобразований» лежали сугубо волюнтаристские и совершенно догматизированные трактовки марксистской теории о явных преимуществах крупного социалистического производства над мелким товарным хозяйством, о государственной форме собственности как высшей по отношению к кооперативно-колхозной собственности и т. д.

Поэтому ещё за два года до ликвидации МТС начались три новые кампании: по разгрому личных подсобных хозяйств, укрупнению колхозов и переводу коллективных артельных хозяйств (колхозов) в государственные хозяйства (совхозы), что, по мнению ряда учёных (Н.А.Кричевский, В.Н.Томилин[580]), поставило жирный крест на всех позитивных начинаниях 1953–1955 годов. К числу первых нормативных актов[581], прямо шедших вразрез с решениями сентябрьского 1953 года Пленума ЦК, как правило относят:

— Постановление ЦК и Совета Министров СССР от 6 марта 1956 года № 312 «Об Уставе сельскохозяйственной артели и дальнейшем развитии инициативы колхозников в организации колхозного производства и управлении делами артели», которое было направлено на сокращение личных усадебных хозяйств членов колхозов и фактический запрет на создание новых подобных хозяйств за счёт общественных колхозных земель, в частности при создании новых семей;

— Постановление Совета Министров СССР от 23 августа 1956 года № 1192 «О мерах борьбы с расходованием из государственных фондов хлеба и других продовольственных продуктов на корм скоту», в котором налагался полный запрет, в том числе под угрозой уголовной ответственности за спекуляцию, на «скармливание скоту и птице хлеба, муки, круп и других продуктов», которые покупались «в государственной и кооперативной торговле»;

— Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 августа 1956 года «О денежном налоге с граждан, имеющих скот в городах», в соответствии с которым все городские жители (за исключением малых северных народов) должны были ежегодно платить налог за одну лошадь — 1.500 рублей, корову — 500 рублей, свинью — 150 рублей, овцу или козу — по 40 рублей и т. д. Причём за каждую голову скота, имеющуюся в хозяйстве сверх одной коровы и одной свиньи или двух овец и коз, налог взимался в двойном размере. С учётом тогдашней средней зарплаты, составлявшей 600–650 рублей, по сути дела, речь шла о запретительном налоге на содержание скота почти во всех городах, где значительная часть застройки до сих пор состояла из частных домовладений со своими приусадебными участками.

Правда, рассчитывая получить реальную поддержку колхозного крестьянства в реализации своего майского лозунга, 4 июня 1957 года лично Н.С.Хрущёв инициировал принятие известного Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об отмене сельскохозяйственных поставок хозяйствами колхозников, рабочих и служащих». Данное решение явно находилось в русле прежней аграрной доктрины о снижении налогового бремени с работников совхозов и колхозного крестьянства, принятой ещё на сентябрьском 1953 года Пленуме ЦК.

Однако это временное «умопомрачение» вскоре прошло, и уже 20 августа 1958 года было принято, как считают многие историки, «одно из самых вредных и нелепых» Постановлений Бюро ЦК КПСС по РСФСР «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих посёлках», которое напрямую коснулось более 12,5 млн городских семей, имевших приусадебные участки. Многими из них данное решение было воспринято как «малое раскулачивание» и «новая коллективизация», что крайне негативно отразилось на репутации самого Н.С.Хрущёва и его личной популярности в народе. Но это было далеко не главное, главное состояло в другом. Во-первых, фактическая ликвидация мелкого усадебного хозяйства в городах и городских посёлках быстро опустошила важнейший источник поступления дешёвого и качественного продовольствия на рынок, недостаток которого страна остро ощутила уже в начале 1962 года. Во-вторых, прямым следствием этого решения стало резкое сокращение поголовья скота в стране, в результате чего миллионы советских семей, прежде сами обеспечивавшие себя мясом, молоком и маслом, были вынуждены перейти на снабжение из государственной торговли. Наконец, в-третьих, вся эта ситуация негативно отразилось на общем настрое многих жителей деревни, особенно сельской молодёжи, которая массово побежала в города, где были явные проблемы и с жилищным фондом, и с обеспечением продуктами и товарами ширпотреба.

Чуть позже, в марте-апреле 1958 года, в связи с принятием упомянутых выше Закона «О дальнейшем развитии колхозного строя и реорганизации машинно-тракторных станций» и одноимённого Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР всем колхозам страны было настоятельно «рекомендовано» внести изменения в уставы своих артелей, с тем чтобы увеличить размер фонда собственных оборотных средств и отчислений денежных доходов в неделимые фонды для обеспечения дальнейшего роста общего хозяйства колхозов для строительства собственных школ, больниц и дорог, а также приобретения пашенных тракторов, уборочных комбайнов и другой сельскохозяйственной техники. В результате «новой коллективизации», как её окрестили сами селяне, размеры приусадебных хозяйств резко сократились: в колхозах на 12 %, а в совхозах вообще на 28 %. При этом производство мяса и молока в личных подсобных хозяйствах в среднем упало почти на 20 %, что в ещё большей степени усугубило и без того тяжёлую продовольственную ситуацию в стране.

Одновременно с наступлением на личные хозяйства колхозников началось наступление и на сами коллективные хозяйства, до сих пор существовавшие в форме производственных артелей, где во многом формально, но всё же ещё сохранялись формы прямой, непосредственной демократии, в том числе при выборах председателей колхозов и бригадиров. По оценкам многих историков (Р.Г.Пихоя, И.Е. Зеленин, О.М.Вербицкая, В.П.Попов, С.Н.Андреен-ков[582]), уже в 1954–1958 годах по всей стране прекратили своё существование более 8.420 колхозов, которые автоматически были переведены в разряд совхозов, а бывшие колхозники — в разряд сельских пролетариев. Затем этот процесс реорганизации колхозов приобрёл буквально лавинообразный характер, и уже начиная с 1959 года ежегодно уничтожалось примерно 10 тысяч коллективных хозяйств, и в итоге уже к концу 1963 года из 91 тысячи колхозов осталось только 39 тысяч коллективных артельных хозяйств. Причём в ходе бездумного процесса укрупнения колхозов средние размеры этих хозяйств выросли примерно в три раза, а некоторые колхозы вообще превратились в неуправляемые аграрные монстры, в которых насчитывалось до 120 сёл, хуторов и деревень. Однако хрущёвские идеологи и партийные пропагандисты представляли этот процесс в самом позитивном свете как дальнейшую концентрацию производства, которая якобы является необходимым условием строительства коммунизма в СССР. Но в реальности советская колхозная деревня столкнулась с самым худшим вариантом сверхцентрализации, что очень быстро и неизбежно отрицательно сказалось на эффективности многих коллективных хозяйств.

Все эти годы продолжился такой же волюнтаристский, абсолютно бездумный процесс преобразования колхозов в совхозы. Если в 1954–1956 годах на базе колхозов было создано порядка 1.500 совхозов, то только в одном 1957 году уже 5.730 совхозов, а к концу 1960 года в разряд советских государственных хозяйств было переведено почти 14.800 артелей, то есть в два раза больше, чем за весь прошедший период. Как считают многие учёные, эти бесконечные укрупнения и реорганизации обернулись настоящей трагедией для судеб всего советского и особенно российского села. Неразрывно связанные с этими процессами поспешная централизация руководства многих объединённых хозяйств, агрономической, зоотехнической, ветеринарной, механизаторской, инженерной и других служб обезглавили сотни тысяч деревень. Кроме того, неизбежно возникли острые вопросы и создания укрупнённых центральных усадеб, и неперспективности огромного количества малых сёл и деревень, и проблемы бездорожья и транспортного сообщения даже между населёнными пунктами внутри одного и того же хозяйства и т. д.

Безусловно, Н.С.Хрущёв прекрасно знал о существовании всех этих проблем, но с маниакальным упорством продолжал гнуть свою линию, поскольку она полностью находилась в русле его давнишней идеи повсеместного создания крупных «агрогородов». Поэтому уже декабре 1959 года в своём очередном докладе на Пленуме ЦК «О дальнейшем развитии сельского хозяйства. (О мероприятиях по выполнению решений XXI съезда КПСС и декабрьского (1958 г.) Пленума ЦК» он не только поведал об этой просто фантастической программе, но и впервые заявил о том, что рядом проектных организаций уже подготовлены «прекрасные программы по ликвидации неперспективных сёл и деревень», о массовом переселении их жителей в посёлки городского типа и о концентрации в посёлках их личной птицы и скота. По итогам обсуждения этого доклада Пленум ЦК принял целых три Постановления: «О дальнейшем развитии сельского хозяйства РСФСР и союзных республик», «О ремонтно-технических станциях и развитии механизации сельского хозяйства» и «О финансовом положении и улучшении руководства колхозами и совхозами»[583], которые, однако, так и не смогли (да и не могли в принципе) переломить к лучшему положение дел в сельском хозяйстве страны.

Программа химизации сельского хозяйства

Как мы уже писали, в результате всех хрущёвских новаций и реформ к концу 1963 года общая валовая продукция сельского хозяйства страны сократилась по отношению к предыдущему году сразу на 12 %. Семилетний план развития села был провален буквально по всем показателям, и страна вступила в полосу ежегодных, постоянно растущих закупок зерна и других продовольственных товаров за рубежом. Видимо, осознав всю бесперспективность своих прежних замыслов и попыток обеспечить устойчивый подъём сельского хозяйства в стране, Н.С.Хрущёв со свойственной ему разрушительной энергией сделал новый резкий поворот в своей аграрной политике.

Теперь, спустя целое десятилетие после сентябрьского Пленума ЦК, он вновь громогласно объявил хорошо забытый курс на интенсивные методы развития аграрного производства, который напрямую связал с ускоренным развитием промышленности минеральных удобрений и химизацией всего сельского хозяйства страны. В октябре 1963 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР опубликовали совместное письмо «Об увеличении производства минеральных удобрений и химических средств зашиты растений», а затем 13 декабря 1963 года и 15 февраля 1964 года один за другим прошли два новых Пленума ЦК, на которых были приняты два очередных Постановления по данному вопросу: «Ускоренное развитие химической промышленности — важнейшее условие подъёма сельскохозяйственного производства и роста благосостояния народа» и «Об интенсификации сельскохозяйственного производства на основе широкого применения удобрений, развития орошения, комплексной механизации и внедрения достижений науки и передового опыта для быстрейшего увеличения производства сельскохозяйственной продукции»[584].

Теперь в этих документах речь шла о том, что отныне главный упор в развитии сельского хозяйства надо сделать на широкое применение новых химических удобрений, развитие передовых систем орошения, комплексной механизации и внедрение новейших достижений науки и передового опыта и т. д. Этой же проблеме была посвящена и очередная записка Н.С.Хрущёва в Президиум ЦК под названием «О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации», направленная им 13 июня 1964 года. Однако было уже слишком поздно, поскольку дни Н.С.Хрущёва как руководителя страны к счастью сокращались как «шагреневая кожа» и вскоре он был абсолютно заслуженно отправлен в отставку.

Если в целом дать общую оценку развитию сельского хозяйства страны в хрущёвский период, то она окажется очень неутешительной. По данным многих учёных, сельскохозяйственное производство страны по-прежнему развивалось значительно хуже большинства промышленных отраслей, темпы его роста существенно уступали другим отраслям народного хозяйства и за прошедший период составили менее 70 %, что негативно сказалось на общем росте ВВП. Если же говорить более конкретно, то можно констатировать тот совершенно очевидный факт, что, если в 5-й пятилетке (1951–1955) рост сельскохозяйственного производства составил 21 %, за три года 6-й пятилетки (1956–1958) он вырос до 30 %, то уже в 1-й семилетке (1959–1965) он резко упал до 18 %, хотя по принятому семилетнему плану его рост должен был составить аж 70 %.

Развитие социальной сферы

Несмотря на все «издержки» хрущёвского руководства, надо признать, что в условиях дальнейшего роста ВВП и развития народного хозяйства страны произошли довольно существенные перемены в социальной политике партии и правительства, которые позволили значительно поднять жизненный уровень подавляющей части населения страны, особенно в 1954–1957 годах. Причём мало кто знает, что автором многих инициатив в социальной сфере был старейший член высшего руководства страны Лазарь Моисеевич Каганович, который в Президиумах ЦК и Совета Министров СССР курировал именно эту сферу. Более того, в мае 1955 года опять же по его инициативе был образован Государственный комитет Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы, первым председателем которого и стал сам Л.М. Каганович.

По мнению большинства современных авторов (Р.Г.Пихоя, Ю.В.Аксютин, А.В.Пыжиков, В.А.Шестаков, А.И.Вдовин Ю.В.Емельянов[585]), основные успехи были достигнуты в материальном, пенсионном и жилищном вопросах.

В 1955–1957 годах на пике реформ социальной сферы вышел целый ряд очень важных нормативно-правовых актов, серьёзно преобразовавших её. В частности, речь идёт об Указах Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене призыва молодёжи (мобилизации) в ремесленные и железнодорожные училища» (18.03.1955), «Об отмене судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятий и из учреждений и за прогул без уважительной причины» (25.04.1956), «Об установлении шестичасового рабочего дня для подростков от 16 до 18 лет» (26.05.1956) и «О повышении размера не облагаемого налогами минимума заработной платы рабочих и служащих» (08.09.1956) и Постановлениях Совета Министров СССР «Об упорядочении выплаты пособий по временной нетрудоспособности и выдачи больничных листков» (22.01.1955), «Об отпусках и условиях труда подростков» (08.08.1955), «Об отмене платы за обучение в старших классах средних школ, в средних специальных и высших учебных заведениях СССР» (06.06.1956), «О порядке сохранения непрерывного трудового стажа при переводе с одного предприятия (учреждения, организации) на другое» (27.05.1957) и других нормативных актах, в соответствии с которыми:

— в сфере трудового законодательства были: а) полностью ликвидированы все перекосы, правда абсолютно неизбежные в условиях войны и послевоенного восстановления народного хозяйства страны, прежней сталинской политики и упразднена система обязательных сверхурочных и дополнительных работ, отменены драконовские законы, предполагавшие прикрепление рабочих и служащих к своим предприятиям и суровое уголовное наказание за опоздания и прогулы; б) сокращена общая продолжительность трудового дня подростков и многих рабочих и служащих по субботам и в предпраздничные дни, а также начат постепенный переход на семичасовой рабочий день; в) повышена минимальная зарплата на производстве, в строительстве и на транспорте и т. д.;

— в сфере налогового законодательства: а) произошла отмена всех видов оплаты за школьное, специальное и вузовское обучение; б) впервые был установлен необлагаемый минимум заработной платы и значительно снижены подоходные налоги на зарплаты рабочих и служащих; в) была прекращена прежняя политика внутренних государственных займов, носивших зачастую принудительный характер, и т. д.

Отдельного внимания заслуживает разговор о пенсионном обеспечении и массовом жилищном строительстве, которые всегда ставят в заслугу лично Н.С.Хрущёву, что не совсем так.

Что касалось сферы пенсионного обеспечения, то, во-первых, инициатива постановки этого вопроса принадлежала не Н.С.Хрущёву, а В.М. Молотову и Л.М. Кагановичу, хотя Первый секретарь ЦК действительно довольно активно поддержал их. Во-вторых, пенсионная система в СССР существовала ещё до войны. 13 февраля 1930 года за подписью М.И. Калинина, В.В. Шмидта и А.С.Енукидзе ЦИК и СНК СССР приняли «Положение о пенсиях и пособиях по социальному страхованию», которое устанавливало пенсии по старости, по инвалидности и по потере кормильца, а также ряд пособий по безработице, по временной нетрудоспособности, по случаю рождения ребёнка и даже на погребение. Круг получателей этих выплат был достаточно велик, но пока не охватывал все социальные группы населения и касался в основном рабочих и инженеров горной, металлургической, электротехнической, полиграфической, химической, текстильной, стекольно-фарфоровой и табачно-махорочной промышленности, а также рабочих и служащих железнодорожного и водного транспорта[586].

Теперь же в соответствии с новым законом «О государственных пенсиях», принятым Верховным Советом СССР 14 июля 1956 года, и Постановлением Совета Министров СССР «Об утверждении Положения о порядке назначения и выплаты государственных пенсий» от 4 августа 1956 года был осуществлён переход ко всеобщей системе пенсионного обеспечения по старости, потере кормильца и инвалидности, существенно расширен круг лиц, имеющих право на получение государственной пенсии и значительно повышен уровень самого пенсионного обеспечения. По этому закону: а) был подтверждён, а отнюдь не установлен единый для всех граждан возраст выхода на пенсию: для мужчин — с 60 лет при трудовом стаже не менее 25 лет, и для женщин — с 55 лет при трудовом стаже не менее 20 лет; б) выход на пенсию всех военнослужащих и работников вредных и специальных производств определялся отдельным положением; в) трудовые пенсии стали назначаться всем рабочим, служащим и другим категориям работников, на которых по закону распространялись нормы государственного социального страхования; г) социальные пенсии по инвалидности и потере кормильца распространялись на всех граждан, получивших инвалидность при исполнении служебного и гражданского долга, а именно: при охране социалистической собственности и правопорядка, при спасении погибавших и т. д.

Значительно позже, только 15 июля 1964 года, был принят закон «О пенсиях и пособиях членам колхозов», который распространил все нормы пенсионного законодательства и на эту внушительную социальную группу граждан страны. При этом пенсии по старости стали получать мужчины в возрасте от 65 лет, а женщины — от 60 лет.

Что касается общего размера государственной пенсии, то в зависимости от общего трудового стажа, характера и сложности выполняемых работ, уровня заработной платы, образовательного и профессионального уровня и других параметров он составил 55-100 % от средней заработной платы по стране, что позволило существенно, в два-три раза увеличить денежные выплаты для многих социальных групп.

Что касается жилищного строительства, то в общественном сознании и даже в исторической литературе довольно прочно закрепился миф о том, что именно Н.С.Хрущёв стал инициатором решения жилищной проблемы в СССР, о чём очень ярко повествует профессор В.Н.Горлов в своей статье «Н.С.Хрущёв и переход к массовому жилищному строительству в Советском Союзе»[587]. Хотя даже он признаёт, что сразу «после XIX съезда началась подготовка к массовому жилищному строительству индустриальными методами». Другие авторы (Д.С.Хмельницкий И.В.Бусаров[588]) утверждают, что настоящая реорганизация строительной отрасли началась только после прихода к власти Г.М.Маленкова, объявившего политику «нового курса», и именно этот период «можно считать началом отсчёта новой эпохи в жилищном строительстве нашей страны». Предтечей же «новой эпохи», как считает Д.С.Хмельницкий, стали два документа: докладная записка на имя Г.М.Маленкова «О состоянии коммунального обслуживания городского населения», направленная ему 12 марта 1953 года, и секретная справка ЦСУ СССР «О состоянии городского жилого фонда в 1940–1952 годах», посланная на имя Л.М.Кагановича 18 августа 1953 года, в которых, с одной стороны, говорилось о приросте жилого послевоенного фонда почти на 55 млн м2, а с другой стороны, рисовалась тяжёлая ситуация с состоянием коммунального хозяйства страны и острой нехваткой комфортного жилья. Поэтому уже 15 марта 1953 года в своём первом публичном выступлении на сессии Верховного Совета СССР глава советского правительства призвал «расширить жилищное строительство в стране».

Первый шаг в решении этой важнейшей проблемы были предпринят ещё 19 августа 1954 года, когда по инициативе Г.М.Маленкова ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли Постановление «О развитии производства сборных железобетонных конструкций и деталей для строительства», которое прямо предписывало строительство на всей территории страны 402 заводов сборных железобетонных конструкций и организацию производства строительных деталей на 200 площадках полигонного типа[589]. Именно в русле данного Постановления, 2 декабря 1954 года, выступая на Всесоюзном совещании строителей, Н.С.Хрущёв впервые и публично заявил «неправильно то, что в развитии промышленности строительных материалов у нас делался упор на строительстве кирпичных заводов, когда нам нужно всячески развивать цементную промышленность» и прекратить «работать по старинке».

Кстати, именно на этом совещании, которое, как считает Д.С.Хмельницкий, и дало старт «архитектурной-строительной реформе», был нещадно осуждён «сталинский ампир» за его дороговизну и «украшательство», а его главные идеологи и проводники — президент Академии архитектуры СССР академик А. Г. Мордвинов и архитекторы Е.В.Рыбицкий, Л.М.Поляков и А.В.Борецкий были резко раскритикованы, а затем, в ноябре 1955 года, и примерно наказаны. Первый был снят с поста президента Академии архитектуры, а трое других за «допущенные крупные излишества и недостатки в архитектурном… решении» возведённых по их проектам «излишне помпезных зданий» были лишены звания лауреата Сталинской премии.

Как установили ряд историков (В.Н.Горлов[590]), ещё в бытность первым секретарём Московского обкома партии, не считаясь с мнением авторитетных специалистов, Н.С.Хрущёв в поисках создания наиболее дешёвого жилья сделал ставку на сборный железобетон. Уже в начале 1950 года он создал в аппарате МГК специальный отдел строительства и строительных материалов, назначив его главой Николая Павловича Дудорова, занимавшего тогда пост начальника Главного управления гипсовой промышленности Министерства промышленности строительных материалов СССР. Через полгода, в середине сентября 1950 года, Н.П.Дудоров направил на имя Н.С.Хрущёва записку «О перестройке строительства в стране и о возможности внедрения новых экономичных строительных материалов и конструкций и необходимой для этого индустриальной базе», которая была сразу разослана всем членам тогдашнего Политбюро ЦК и одобрена ими.

Н.С.Хрущёв хорошо помнил об этом, поэтому незадолго до новой и последней атаки на Г.М.Маленкова, в декабре 1954 года он создал Отдел строительства в самом ЦК и назначил его руководителем Н.П.Дудорова. Именно он в 1955 году и возглавил представительную делегацию, посланную в Европу для ознакомления с зарубежным опытом в области жилищного строительства. В течение двух месяцев, побывав во Франции, Англии, Италии, Голландии и Австрии и посетив 32 города, члены делегации пришли к общему мнению, что оптимальным является французский опыт индустриального домостроения, который, кстати, и был взят на вооружение в 1950-х годах. Поэтому первые комплексы крупнопанельных жилых домов в ряде советских городов, прежде всего в Москве, где главным архитектором был хрущёвский любимец Михаил Васильевич Посохин, были почти неотличимы от многих пригородных кварталов Парижа[591]. Кстати, довольно странно, что об этом факте не знает г-н Д.С.Хмельницкий, который, как любой классический антисоветчик и ярый русофоб, не удержался и в своей статье в привычной для всей этой публики манере исполнил арию о том, что «жилищное строительство в СССР по-прежнему носило казарменный характер», что само это жильё «было типовым, усреднённым и низкого качества» и что, как и всё остальное, «распределялось в виде пайка».

Вскоре после завершения этого визита последовали два новых Постановления ЦК и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшей индустриализации, улучшению качества и снижению стоимости строительства» и «О разработке типовых проектов жилых домов без архитектурных излишеств», принятые в сентябре и ноябре 1955 года, которые более подробно были детализированы в одноимённых приказах председателя Госстроя СССР В. А. Кучеренко.

Надо сказать, что отдельные элементы типизации в жилищно-гражданское строительство стали внедрятся ещё с конца 1952 года, но на «промышленный поток» этот процесс был поставлен только в 1956 году, когда на XX съезде партии Н.С.Хрущёв заявил, что в течение ближайших трёх пятилеток каждая советская семья будет обеспечена отдельной квартирой. Вскоре было создано Главное архитектурно-планировочное управление, в недрах которого были объединены 360 проектных организаций, занимавшихся разработкой типовых проектов домов и отдельных домовых секций.

В июле 1957 года вышли новые Постановления ЦК и Совета Министров СССР: «О создании домостроительных комбинатов и ускоренных темпах жилищного строительства» и «О развитии жилищного строительства в СССР», которые уже в директивном порядке предписали разработать новые типовые проекты жилых домов и их внутренних планировок, получивших вскоре не очень благозвучное, но справедливое название — «хрущёвки». Кстати, первоначально таких проектов было довольно много, однако в июле 1958 года вышло новое Постановление Совета Министров СССР № 715 «О расширении применения типовых проектов в строительстве», которое поставило задачу резко сократить количество типовых проектов, в результате чего даже в Москве жилые пятиэтажные дома стали строиться только по восьми типовым проектам на базе одной типовой секции, что дало существенную экономию денежных средств[592].

Но всё же самое главное состояло в другом. В последнем Постановлении, по сути, содержался ряд принципиальных положений, определивших весь ход будущего жилищного строительства в стране. Помимо того что в нём был увеличен план жилищного строительства в 6-й пятилетке с 205 до 215 млн м2, здесь впервые было сказано о том, что при реализации плана жилищного строительства: 1) следует «исходить из необходимости в ближайшие 10–12 лет ликвидировать недостаток в жилищах для трудящихся»; 2) «начиная с 1958 года, в жилых домах, строящихся как в городах, так и в сельской местности», предусмотреть строительство экономичных благоустроенных квартир «для заселения одной семьёй» и 3) «с 1 января 1959 года всё планирование и учёт жилищного строительства» вести в квадратных метрах как жилой, так и полезной площади», а также в общем количестве квартир.

Как известно, первые серийные пятиэтажки стали строить в Москве ещё в начале 1956 года, после того как тогдашний первый зам. главы Исполкома Моссовета и начальник Главмосстроя Владимир Фёдорович Промыслов на XII городской партийной конференции прямо заявил, что «мы строили дома по индивидуальным проектам, но теперь такой ошибки делать не будем». Однако массовое их строительство началось только в 1959 году. Первоначально, до создания домостроительных комбинатов, они возводились старым дедовским способом из кирпича и цементной кладки, и лишь позднее строительство всех пятиэтажек началось на индустриальной основе из типовых панелей, которые стали массово производить на заводах сборного железобетона, в том числе в Москве, где к 1963 году было построено 28 таких крупных заводов.

Между тем мало кто знает, что в 1956–1959 годах во многих городах страны продолжали возводить и сталинские дома, где новые квартиры получили более 6 млн человек только в одной РСФСР.

Однако уже в 1960 году, когда появились первые кварталы панельных пятиэтажек, численность новосёлов начала резко падать, и такая отрицательная динамика продолжалась вплоть до отставки Н.С.Хрущёва в 1964 году, несмотря на внедрение индустриальных методов панельного домостроения. Причины такого положения вещей носили многофакторный характер, но не последнюю роль в этом сыграли резкий рост военных расходов, пришедшийся как раз на начало 1960-х годов[593], а также совершенно нелепое решение Бюро Московского горкома партии и Исполкома Моссовета о полном запрете строительства в столице кирпичных домов, что нанесло серьёзный удар по целой строительной отрасли[594].

Тем не менее сам миф о «хрущёвском строительном чуде» возник вовсе не на пустом месте. Дело в том, что массовое жилищное строительство в тот период действительно началось, но в основном только в Москве. Причём ещё в 1957–1958 годах по старым сталинским проектам в столице было построено более 8 млн м2 жилья. И только к концу 1961 года здесь было возведено порядка 12,7 млн м2 жилья, но уже исключительно в виде кирпичных и панельных пятиэтажек. При этом одна Москва, где до конца хрущёвского правления было построено 11 тысяч малогабаритных пятиэтажек, де-факто поглотила почти 25 % всего нового жилищного фонда РСФСР, в результате чего столичный фонд жилья почти удвоился, а в том же Ленинграде вырос только на 24 %. И такая ситуация была характерна для большинства регионов страны, в результате чего жилищная проблема, ставшая «ахиллесовой пятой» советской экономики и социальной сферы, стала только обостряться.

При этом, что было характерно для всего хрущёвского правления, одной рукой власть «не пущала и запрещала», а другой, напротив, «одобряла и поощряла». Так, 30 декабря 1960 года вышло Постановление Совета Министров СССР № 1346 «Об индивидуальном строительстве дач», запретившее выделение земли под эти нужды. А 1 июня 1962 года принимается Постановление ЦК и Совета Министров СССР № 561 «Об индивидуальном и кооперативном жилищном строительстве», которое дало добро на строительство индивидуального жилья и создание жилищно-строительных кооперативов, где любой желающий на основе паевого участия с привлечением личных средств и беспроцентных ссуд от государства мог построить себе отдельную квартиру.

4. Денежная реформа 1961 года и её последствия

Как известно многим читателям этой книги, 1 января 1961 года в стране была проведена новая денежная реформа, в результате которой якобы произошёл простой обмен старых денежных знаков на купюры нового образца без какой-либо конфискационной составляющей. Однако на самом деле всё было далеко не так просто, как это кажется на первый взгляд. Традиционно эту реформу представляют в виде обычной деноминации, поскольку для непосвящённых обывателей всё выглядело вполне обыденно и предельно просто: старые сталинские «портянки» заменили на новые хрущёвские «фантики», которые были существенно меньше по размеру, но более дорогими по номиналу. В отличие от сталинской реформы все находившиеся в обращении денежные знаки образца 1947 года без каких-либо ограничений были обменены на новые деньги образца 1961 года в соотношении 10:1, и в таком же соотношении были изменены цены на все товары, тарифные ставки зарплат, пенсий, стипендий, пособий, платёжных обязательств, договоров и т. д.

Однако тогда мало кто обратил внимание на одну немаловажную деталь: до проведения этой реформы доллар стоил 4 рубля, или 40 копеек в новом исчислении, а после её проведения курс доллара был установлен 90 копеек. Многие наивно полагали, что теперь рубль стал дороже доллара, но на самом деле доллар существенно подорожал — в 2,25 раза, то есть с 40 до 90 копеек в новом исчислении. Точно то же самое произошло и с золотым содержанием рубля: вместо 2,22 грамма чистого золота в нём осталось лишь 0,98 грамма этого драгоценного металла[595]. В результате рубль оказался недооценён в те же 2,25 раза, а его покупательная способность по отношению ко всем импортным товарам во столько же раз уменьшилась. Причём, как опять-таки установил профессор Н.А. Кричевский, столь резкая девальвация нового рубля и новый курс по отношению к доллару «был взят с потолка», во многом под влиянием двух важных факторов: сугубо объективного, который выразился в крайне нестабильном внешнеторговом балансе СССР, балансирующем, как выражаются экономисты, на уровне «около ноля», и чисто субъективного — давлением на Москву тогдашних гэдээровских вождей Вальтера Ульбрихта и Отто Гротеволя, серьёзно опасавшихся значительной девальвации своей марки по отношению к западногерманской.

Конечно, тогда об этом почти никто ничего не подозревал, но только не такой «финансовый зубр», как бессменный министр финансов СССР, знаменитый «сталинский нарком» Арсений Григорьевич Зверев, занимавший свой пост аж с января 1938 года. Узнав о том, что ещё 4 мая 1960 года Н.С.Хрущёв без согласования с ним уже подписал Постановление Совета Министров СССР «Об изменении масштаба цен и замене ныне обращающихся денег новыми деньгами», он в знак протеста тут же подал в отставку, поскольку прекрасно понимал, к чему приведёт эта, казалось бы, простая деноминация денег. Но это вовсе не смутило Н.С.Хрущёва, и он тут же усадил в кресло главы Минфина СССР своего давнего знакомца, бывшего директора Киевского финансово-экономического института и бывшего председателя Госплана УССР Василия Фёдоровича Гарбузова, который уже семь лет был первым заместителем главы этого ключевого ведомства страны.

Дело в том, что сразу после проведения сталинской реформы по личному указанию вождя Центральное статистическое управление СССР пересчитало и валютный курс нового советского рубля, который с 1937 года был привязан к американскому доллару. Первоначально, ориентируясь на покупательную способность рубля и американского доллара, советские экономисты вывели своё соотношение валют: 14 рублей за 1 доллар вместо прежних 53 рублей. Однако, по свидетельству тогдашних руководителей Госплана и Минфина СССР М.З. Сабурова и А.Г.Зверева, И.В.Сталин тут же перечеркнул цифру, указанную в справке ЦСУ, и дал прямое указание, что соотношение доллара к рублю должно быть на уровне 1:4, и не более того.

Как считают целый ряд экономистов (В.Ю.Катасонов, Н.А.Кричевский[596]), установление золотого содержания нового советского рубля и его полная отвязка от американской валюты были вызваны тремя основными причинами: 1) существенным снижением розничных цен, что значительно увеличило меновую стоимость нового рубля; 2) созданием социалистического лагеря, что побудило советское руководство придать рублю международный стоимостной уровень и заменить американский доллар в качестве основной клиринговой расчётной единицы; 3) крайне агрессивной политикой Федеральной резервной системы США, которая, опираясь на Бреттон-Вудские соглашения 1944 года, привела экономики многих зарубежных стран к фактической долларизации, к выходу всей денежной массы из-под реального контроля национальных банковских структур и переходу их под полный контроль со стороны ФРС.

Поэтому с учётом этих обстоятельств в реальности последствия хрущёвской реформы оказались просто губительными для нашей страны и в ближайшей, и в отдалённой перспективе, поскольку:

— резко подорожал весь импорт, и зарубежные товары ширпотреба, которые для большинства советских покупателей всегда были малодоступны, теперь вообще перешли в разряд предметов роскоши. Причём, как считает тот же профессор Н.А. Кричевский, задача снять ажиотажный спрос на импортный ширпотреб, объём которого в конце 1950-х годов был равен промышленному импорту машин и оборудования (24–25 %), и стало одной из главных причин искусственного удорожания всего импорта с целью поднятия собственного производства, а фактической реализации скрытой, но вполне традиционной протекционистской политики, к которой довольно часто прибегало и царское правительство;

— розничные цены в государственной торговле изменились ровно в 10 раз, но на колхозном рынке только в 4–5 раз. В результате такой разбалансировки цен начался довольно быстрый и неконтролируемый отток ценных продуктов из государственной торговли на сильно подорожавший колхозный рынок, что очень больно ударило по благосостоянию значительно части простого народа и, напротив, положило начало тотальной коррупции в советской госторговле, поскольку руководители многих продовольственных магазинов через своих агентов стали массово сбывать весь самый ходовой товар, в частности мясо, колбасы и молочные продукты, на колхозный рынок, одновременно выполняя и план государственных продаж, и получая от этой вполне нехитрой операции существенный навар в собственный карман;

— по оценкам экономистов, в течение 1962–1963 годах скрытый рост цен в государственной торговле составил более 60 %. Особенно тяжёлая ситуация сложилась в регионах, поскольку если в Москве, Киеве, Минске и Ленинграде и в других столичных городах положение в государственной торговле хоть как-то контролировалось местными властями, то в большей части краевых, областных и особенно в районных центрах многие виды продовольственных товаров практически полностью исчезли из государственно торговли и плавно перетекли на колхозный рынок. В результате этого «сталинское» магазинное изобилие, столь характерное для всех 1950-х годов, в одночасье сменилось пустыми прилавками, поэтому, чтобы хоть как-то компенсировать отток основных продуктов, прежде всего мяса и колбас, на колхозный рынок, было решено повысить розничные цены в государственной торговле. И 31 мая 1962 года вышло печально знаменитое Постановление ЦК и Совета Министров СССР «О повышении цен на мясомолочную продукцию»;

— ещё одной причиной проведения денежной реформы, как это ни покажется странным, оказалась пресловутая нефть. Дело в том, что в послевоенный период в нашей стране произошёл огромный рост её добычи — с 21 млн до 148 млн тонн, и именно тогда, в мае 1960 года, Н.С.Хрущёв, при поддержке ряда членов Президиума ЦК, прежде всего Ф.Р.Козлова, Н.В.Подгорного и А.И. Микояна, продавливает решение о начале широкомасштабного экспорта сырой нефти за рубеж. Надо сказать, что в первые послевоенные годы экспорт нефти и нефтепродуктов из СССР был очень незначителен и во всей валютной выручке страны составлял менее 4 % от всего её внешнеторгового баланса. Основной причиной такого положения вещей было то, что все 1950-е годы один баррель (бочка) сырой нефти на мировом рынке стоил около 2 долларов, то есть 9 советских рублей, а себестоимость её добычи и транспортировки составляла более 9,5 рублей, то есть экспорт этого товара за рубеж был просто нерентабельным[597].

Рентабельным этот экспорт мог стать только тогда, когда за доллар давали бы куда значительно больше рублей, чем прежде. А поскольку при Н.С.Хрущёве в условиях резкого повышения добычи нефти в 7,5 раз стал расти и её экспорт за рубеж, необходимо было изменить соотношение доллара к рублю. Теперь при изменении курса валют баррель нефти в пересчёте на советские дензнаки стал стоить 2,7 «новых» или 27 «старых» рублей, то есть в 2,25 раза больше, чем при И.В.Сталине. В этой ситуации при вполне стабильных мировых ценах на сырую нефть и при сохранении её прежней себестоимости экспорт нефти за рубеж оказался довольно выгодной штукой. Уже в 1962 году, добыв более 186 млн тонн нефти, Советский Союз отправил на экспорт почти 45,5 млн тонн нефти и нефтепродуктов. А дальше рост добычи нефти и её экспорта за рубеж только рос, достигнув своего пика в 1987–1988 годах.

Таким образом, хрущёвская реформа была не простой деноминацией денег — она принесла экономике страны непоправимый вред и две хронические беды: зависимость от нефтяного экспорта и хронический дефицит продовольствия, которые впоследствии и станут одними из главных экономических факторов, погубивших Советский Союз.

5. Новочеркасский «бунт» 1962 года

Прямым следствием всех хрущёвских экспериментов в сельском хозяйстве в финансовой сфере стали кровавые события в Новочеркасске, ставшие грозным предвестником заката всей политической карьеры Н.С.Хрущёва.

Хорошо известно, что уже в начале 1962 года в условиях острейшего дефицита хлеба, круп, растительного масла, мяса, молока и других основных продуктов питания в ряде союзных республик, краёв и областей страны были введены карточки на большинство видов продовольственных товаров. Кроме того, само высшее руководство страны вынуждено было пойти на существенное повышение розничных цен на основные виды продовольствия, с тем чтобы как

— то сгладить возникший дисбаланс потребительского рынка. Экономическая целесообразность этой меры была вполне очевидна, поскольку за ней стояло горячее стремление хрущёвского руководства любым, даже таким довольно сомнительным способом хоть как-то повысить рентабельность аграрного производства в стране. Однако политически и психологически эта мера была абсолютно не подготовлена, поскольку входила в прямое противоречие со сталинской политикой ежегодного снижения цен, которая всегда имела большую популярность и горячую поддержку всего советского народа.

Формальным выражением полного краха аграрной политики Н.С.Хрущёва стало печально знаменитое Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О повышении цен на мясомолочные продукты», опубликованное во всех центральных газетах 31 мая 1962 года. Не удивительно, что повышение цен немедленно вызвало острую ответную реакцию по всей стране. И уже на следующий день в Москве, Ленинграде, Киеве, Донецке, Днепропетровске и других городах появились первые листовки, где содержались открытые призывы свергнуть «антинародную советскую власть». Но дальше всех этих призывов дело не пошло, за исключением бывшей столицы Области Войска Донского города Новочеркасска. О кровавых событиях в этом городе написано уже немало статей и даже книг[598], поэтому мы лишь кратко напомним о них.

Ранним утром 1 июня 1962 года на Новочеркасском электровозостроительном заводе им. С.М. Будённого начался стихийный митинг десяти формовщиков сталелитейного цеха, которые принялись обсуждать данное Постановление о повышении цен. Как явствует из докладной записки первого заместителя председателя КГБ генерал-полковника П.И.Ивашутина[599], «начальник цеха Чернышков и заведующий промышленным отделом Ростовского обкома Бузаев» попытались успокоить митингующих и призвали их начать работу. Однако по мере разговора ситуация стала только накаляться и к митингующим рабочим присоединились их товарищи из других заводских цехов, в том числе кузово-сборочного цеха, где ещё весной прошла аналогичная забастовка. Причём всех рабочих завода не только возмутило само повышение цен, но и то, что еще три месяца назад администрация завода существенно снизила расценки за их тяжёлый труд, что привело к резкому уменьшению их заработной платы более чем на треть.

В этой ситуации директор завода Борис Николаевич Курочкин вместо того, чтобы спокойно разобраться в ситуации и остудить пыл митингующих в своём сумбурном выступлении грубо оскорбил их, заявив, что если им «не хватает денег на мясо, то пусть жрут ливерную колбасу», что вызвало всеобщий гнев недовольства и стало детонатором всех дальнейших событий. Нецензурная и крайне острая перепалка между директором завода и рабочими кончилась его бегством в заводоуправление и бурным разрастанием конфликта.

Уже к 12 часам большая группа митингующих в количестве ЗОО-5ОО человек с самодельными плакатами вышла с территории завода и собралась у здания заводоуправления, а также остановила пассажирский поезд «Саратов-Ростов», машинисты которого паровозными гудками стали поддерживать восставших рабочих и горожан. К тому времени в район конфликта уже прибыли второй секретарь Ростовского обкома партии Л. И. Маяков, председатель Ростовского облисполкома И.И.Заметин, глава Северо-Кавказского совнархоза В.А.Иванов и ряд других ответственных лиц. Однако им не удалось погасить всё больше разгоравшийся конфликт и буквально через час на площади заводоуправления собралось более 4.000 митингующих.

Тем временем о ситуации в городе уже доложили Н.С.Хрущёву, который, переговорив с руководителями Министерства обороны, КГБ и МВД РСФСР Р.Я.Малиновским, В.Е.Семичастным и В.С.Ти-куновым отдал приказ подавить «антисоветский бунт» всеми возможными средствами и в самый кратчайший срок. Одновременно в Новочеркасск были срочно посланы А.П.Кириленко и А.Н.Шелепин, которым было поручено на месте разобраться в ситуации и принять все необходимые меры[600].

В это же время, около 12.30, первый секретарь Ростовского обкома партии Александр Васильевич Басов связался с командующим Северо-Кавказским военным округом генералом армии И.А.Плиевым, который был на военных сборах в Краснодаре. К тому времени он уже получил приказ от начальника Генштаба маршала М.В. Захарова срочно вернуться в Ростов и совместно с партийными органами навести порядок в городе. Примерно через час в Ростов прибыли и посланцы из Москвы, которые встретились с А.В.Басовым, а затем выехали в Новочеркасск.

В самом же городе около 14.30 к заводоуправлению и на железнодорожный переезд уже прибыл целый десант, состоящий из сотрудников госбезопасности, милиции и народной дружины во главе с начальником Ростовского УКГБ полковником Ю.П.Тупченко, которым удалось оттеснить часть митингующих рабочих от железнодорожного полотна и деблокировать пассажирский поезд, который был отогнан на близлежащую станцию. А вскоре, примерно в 16.00, на завод приехал и первый секретарь Ростовского обкома партии А.В. Басов. Однако и его приезд ничего путного не дал. Более того, он ещё больше накалил и без того взрывоопасную ситуацию, поскольку ни он, ни другие руководители области и города так и не смогли толком объяснить реальное положение дел и разрядить опасные настроения в митингующей толпе. В результате сам А.В.Басов и вся его «челядь» оказались в заложниках у митингующей толпы, которая отказалась выпустить их из здания заводоуправления.

Вечером того же дня, около 19.00, власти предприняли первую попытку подавить волнения силой, однако безоружный отряд милиции в количестве 200 человек был разогнан толпой. Хотя в возникшей суматохе отряду спецназа под командованием генерала М.К. Шапошникова всё же удалось вывести с территории заводоуправления А.В.Басова и остальных руководителей области и города. Прибыв в горком партии, он и А.П. Кириленко тут же связались с Н.С.Хрущёвым, который сразу послал на место событий новых эмиссаров в лице Ф.Р.Козлова, А.И.Микояна, Д.С.Полянского и Л.Ф.Ильичёва, прибывших в Ростов в 22.00.

К тому времени власти предприняли новую попытку подавить бунт силой и направили к заводоуправлению одну из рот 505-го стрелкового полка под командованием капитана В.В.Сагина. Однако и она была разогнана рабочими. И тогда по приказу командующего СКВО генерала армии И.А.Плиева его первый заместитель генерал-лейтенант Матвей Кузьмич Шапошников дал команду установить танковое заграждение на мосту через реку Тузлов, с тем чтобы не допустить митингующих в центральную часть города.

Утром следующего дня, 2 июня 1962 года, рабочие остановили ещё один поезд «Москва-Баку», а затем под красными флагами и с портретами В.И. Ленина двинулись в центр города, к зданию Новочеркасского горкома партии. Узнав об этих событиях, Ф.Р.Козлов срочно связался по телефону с Н.С.Хрущёвым, который повторил свой вчерашний приказ: подавить «антисоветский бунт силой». Однако генерал М.К.Шапошников, которому предстояло исполнять данный приказ, отказался его выполнить, заявив о том, что «не видит перед собой такого противника, которого следовало бы атаковать танками». Более того, опасаясь непреднамеренного применения оружия, он также отдал приказ танкистам и мотострелкам разрядить свои автоматы и карабины и сдать все боеприпасы полковым и батальонным зампотехам[601].

Беспрепятственно преодолев заграждения из танков и автомобилей на мосту, большая толпа рабочих, быстро пополнявшаяся жителями всего города, дошла до центральной части Новочеркасска. Одна группа митингующих двинулась к горотделам милиции и госбезопасности с целью освобождения задержанных накануне товарищей в количестве 30 человек и овладения оружием. А другая часть восставших направилась к горкому партии и смогла прорваться внутрь здания, где устроила настоящий погром. В этой ситуации начальник Новочеркасского гарнизона и командир 18-й танковой дивизии генерал-майор И.Ф.Олешко попытался образумить восставших, но всё было тщетно. Тогда в дело вступили части и соединения 89-й дивизии внутренних войск полковника Е.А.Пожидаева, в частности 505-й полк подполковника Н.М.Малютина и 98-й отдельный батальон майора А.А.Тюрина, открывшие огонь на поражение и у знания горкома партии, и в горотделе милиции, где ситуация явно вышла из-под контроля. В результате, по официальным данным, 24 человека были убиты на месте и около 70 человек получили тяжёлые огнестрельные ранения.

Вечером того же дня по местному радио выступил А.И. Микоян, однако все его призывы и увещевания не были услышаны. Несмотря на вчерашний расстрел и уговоры властей, волнения в городе не прекратились. 3 июня 1962 года большие толпы горожан вновь стали собираться у горотделов милиции и госбезопасности, и в этой ситуации командующий войсками СКВО генерал И.А.Плиев отдал приказ о введении в городе комендантского часа, что и позволило в ближайшие сутки переломить ситуацию в пользу властей.

После успокоения в городе была сделали «красивую мину при плохой игре»: «жестоко» расправились только с мелкими сошками: Б.Н.Курочкина выгнали из партии и сняли с должности директора завода, который опять возглавил популярный у рабочих Павел Иванович Аброскин, доросший к тому времени до поста заместителя председателя Совета Министров РСФСР. Все же остальные получили «строгий выговор с занесением в учётную карточку», в том числе первый секретарь Новочеркасского горкома Т.С.Логинов, второй секретарь В.В.Захаров и третий секретарь В.Ф.Осипенко, а также глава горисполкома В.А.Замула[602].

Затем 13–20 августа 1962 года в Новочеркасске состоялся открытый судебный процесс выездной сессии Верховного суда РСФСР над самыми активными участниками этих «волнений», привлеченными к ответственности по статьям 77 и 79 УК РСФСР. В результате 7 подсудимых — А.Ф.Зайцев, Б.Н.Мокроусов, А.А.Коркач, С.С.Сотников, М.А.Кузнецов, В.Г.Шуваев и В.Д.Черепанов были приговорены к расстрелу, а 103 подсудимых — к разным срокам заключения, от 2 до 15 лет. Таково было истинное лицо хрущёвской «демократии», столь любимой доморощенными записными либералами.

Глава 5.

Зигзаги хрущёвской внешней политики в 1953–1964 годах

1. Выработка новых подходов во внешней политике в 1953–1954 годах

В современной российской историографии (М.М.Наринский, А.А.Фурсенко, А.А.Улунян, А.Д.Богатуров, В.В.Аверков, И.В.Быстрова Н.И. Егорова[603]) существует вполне традиционное представление, что сразу после смерти И.В. Сталина во внешней политике СССР наметились первые признаки важных изменений, которые выразились в смягчении прежних, достаточно жёстких подходов высшего советского руководства к большинству главных острых международных проблем, в частности в корейском, германском и югославском вопросах, по проблемам вооружений и ряда других. Более того, именно тогда ряд представителей нового руководства страны, прежде всего Г.М.Маленков и связанная с ним интеллектуальная элита, начали довольно активно обсуждать идею мирного сосуществования, истоки которой они стали возводить к первым политическим актам ленинского правительства, в том числе знаменитому Декрету о мире. Причём этой идее теперь стремились придать более современное звучание, сообразное новым послевоенным реалиям в мире и особенно на Европейском континенте, но пока официально концепция мирного сосуществования основой внешней политики Советского Союза так и не была провозглашена.

Однако следует сказать, что в последнее время эта вполне привычная оценка тогдашних «метаний» нового советского руководства была поставлена под веское и в целом справедливое сомнение целым рядом авторов, в частности Ю.Н.Жуковым и А.В. Пыжиковым[604], которые убеждены в том, что доктрина мирного сосуществования стала утверждаться в советской внешней политике уже через семь месяцев после начала Корейской войны, когда и Москва, и Вашингтон чётко осознали, что победу даже в таком локальном военном конфликте может принести лишь применение ядерного оружия. Поэтому не сговариваясь, руководство СССР и США было вынуждено «отказаться от столь высокой платы за весьма призрачный успех» и стало делать первые реальные шаги к примирению. Первым зримым проявлением этих шагов стали два события апреля 1951 года: во-первых, выступление постоянного представителя СССР при ООН Якова Александровича Малика с призывом начать мирные переговоры по корейскому вопросу и, во-вторых, отстранение от должности главкома ооновских (в реальности американских) войск в Корее генерала армии Дугласа Макартура, предлагавшего нанести мощный ядерный удар по войскам китайских добровольцев, воевавшим на стороне Пхеньяна. Затем последовали и другие шаги. В частности, в апреле 1952 года, буквально накануне начала работы в Москве Международного экономического совещания, газета «Правда» опубликовала «Ответ товарища Сталина на вопросы группы редакторов американских газет», в котором он дословно заявил, что «мирное сосуществование капитализма и коммунизма вполне возможно при наличии обоюдного желания сотрудничать, при готовности исполнять взятые на себя обязательства, при соблюдении принципа равенства и невмешательства во внутренние дела других государств»[605].

Между тем, как известно, уже 5 марта 1953 года после длительного перерыва на пост министра иностранных дел СССР вернулся Вячеслав Михайлович Молотов, который, невзирая на его прежние разногласия со И.В.Сталиным, продолжал оставаться одним из самых ярых противников каких-либо уступок Западу по ключевым вопросам внешней политики. Эта жёсткая позиция главы советского внешнеполитического ведомства страны была связана и с тем, что смерть И.В. Сталина и первые признаки перемен в политике нового советского руководства вызвали определённый сбой в существующей системе патроната над странами «народных демократий», что при определённых раскладах могло привести и к крушению просоветских режимов в ряде стран «восточного блока». Классическим примером такого развития ситуации стал Берлинский кризис в июне 1953 года, о котором мы уже подробно писали в первой главе этой книги.

По завершении этого кризиса в сухом остатке, как считают ряд историков (А.М.Филитов[606]), острый конфликт между «реформистами и безнадёжными реакционерами, как это ни парадоксально», разрешился пользу Первого секретаря ЦК СЕПГ Вальтера Ульбрихта, чьё положение во всей властной вертикали ещё больше упрочилось, а прежняя программа «нормализация плюс либерализация» сменилась противоположным курсом «нормализация минус либерализация», за которой явно «торчали уши» двух наиболее влиятельных секретарей ЦК КПСС — Н.С.Хрущёва и М.А.Суслова. Таким образом, «политика Москвы в отношении ГДР за короткий срок от марта — апреля до июня — июля 1953 года претерпела глубокие и качественные изменения»: вначале от паралича позднесталинского периода к попытке компромиссного решения германского вопроса, на основе серьёзной трансформации гэдээровского режима (но вовсе не путём аншлюса ГДР боннскими марионетками), а затем вспять, к старой концепции «двух Германий» и к безоговорочной поддержке восточногерманских «друзей», хотя довольно далеко за пределами того, что сам И.В. Сталин считал возможным и разумным.

Как известно, Берлинский кризис хронологически совпал с падением маршала Л.П. Берии, который более чем активно участвовал в его разрешении. Однако мало кто знает, что с этими событиями совпали и другие «малые кризисы». В частности, начало очень жёсткого противостояния нового президента ЧССР Антонина Запотоцкого с новым лидером ЦК КПЧ Антонином Новотным за первенство во всей властной вертикали, противоборство

Тодора Живкова и Антона Югова с Вылко Червенковым в Болгарии и острый внутрипартийный кризис в Венгрии, где в конце июня 1953 года с поста главы правительства был снят первый секретарь Центрального Руководства (ЦР) ВПТ Матьяш Ракоши и заменён его давним недругом и оппонентом Имрой Надем[607]. Однако более подробно обо всех этих событиях мы поговорим чуть позже.

Хотя тогда же обозначились и первые контуры международной разрядки. В частности, ещё 11 марта 1953 года во время встречи с генсеком турецкого МИДа Д.А.Чикалыном, прибывшим в Москву во главе делегации на похороны И.В. Сталина, министр иностранных дел В.М. Молотов «выразил надежду на улучшение советско-турецких отношений», которые серьёзно осложнились ещё после августовского Меморандума 1946 года, а затем и в вступления Турции в НАТО в феврале 1952 года[608]. А спустя всего три месяца, 30 мая 1953 года, в МИД СССР был вызван турецкий посол Файк Хозар, которому лично В.М. Молотов официально заявил о полном отказе советской стороны от всех прежних претензий, выдвинутых в августовском Меморандуме 1946 года, где речь, как известно, шла не только о пересмотре знаменитой Конвенции Монтрё и режима Черноморских проливов, но и о новой демаркации советско-турецкой границы в приграничных районах Армянской и Грузинской ССР[609].

Многие историки (А.А.Улунян, Н.Г. Киреев, Д.Н.Гасанлы[610]) считают, что не последнюю роль в смягчении позиции Москвы сыграл тот факт, что именно тогда Турция, Греция и Югославия де-факто вплотную подошли к созданию Балканского военно-политического блока, о чём 11 июля 1953 года публично заявили три министра иностранных дел — М.Ф.Кёпрюлю, С. Стефанопулос и К. Попович, предложившие создать постоянный секретариат для подготовки конференции по данному вопросу. При этом Турция и Греция, ставшие ещё в феврале 1952 года полноправными членами НАТО, вовсе не планировали покидать эту организацию.

Естественно, Кремль всячески пытался противодействовать этим планам и сам инициировал восстановление дипотношений с Грецией, разорванных ещё в период Гражданской войны в сентябре 1947 года. Теперь же, после недолгих консультаций, ди-потношения были восстановлены, и уже в конце июля 1953 года в Афины прибыл новый советский посол Михаил Григорьевич Сергеев, занимавший должность заведующего I Европейским отделом МИД СССР.

Одновременно в Москве было принято решение начать процесс нормализации межгосударственных отношений с Югославией, окончательно разорванных в самом конце сентября 1949 года. И хотя глава советского внешнеполитического ведомства В.М.Молотов — один из главных участников советско-югославского конфликта — крайне негативно воспринял саму эту идею, он тем не менее был вынужден уступить давлению других членов Президиума ЦК, в частности Л.П.Берии, Н.С.Хрущёва и Н.А.Булганина. Уже 6 июня 1953 года он направил ноту югославской стороне, в которой предложил произвести обмен послами и начать процесс восстановления межгосударственных отношений. А уже 14 июня 1953 года лидер ФНРЮ Йосип Броз Тито сделал публичное заявление о готовности Белграда произвести обмен послами, но с одной принципиальной оговоркой, что данный обмен «ещё не означает нормализации самих отношений», поскольку «после того, что они сделали с нами за последние четыре года, мы с трудом сможем в будущем верить им на сто процентов»[611]. Тем не менее советское руководство проглотило этот обидный пассаж, и уже 17 июня 1953 года после почти четырёхлетнего перерыва в Белград в качестве нового советского посла отбыл заведующий Отделом Балканских стран МИД СССР Василий Алексеевич Вальков, которому была поставлена главная задача — быстро и качественно подготовить благоприятную почву для реального и полномасштабного урегулирования всех советско-югославских отношений. 29 июня 1953 года В.А.Вальков был принят маршалом И.Б.Тито, а уже 22 сентября в Москву отбыл и новый югославский посол До-бривое Видич.

Между тем, как утверждают ряд историков (Ю.В.Аксютин, Ю.В.Сигачев[612]), Министерство иностранных дел СССР, по сути, саботировало нормализацию этих отношений, зримым доказательством чего стало прямое указание тогдашнему советскому послу в Софии Михаилу Фёдоровичу Бодрову от 31 июля 1953 года, где было прямо сказано, что несмотря на то, что «дипломатические отношения между нашими странами в настоящее время строятся в направлении их нормализации», сама «Югославия рассматривается нами как буржуазное государство». Тогда, как считают те же авторы, в Президиуме ЦК югославский вопрос обсуждался ещё довольно вяло, и эта «вялость объяснялась позицией МИДа, который, несмотря на даваемые поручения, «аппетита», как выражался Л.М.Каганович, к нему не проявлял». Это прежде всего относилось к самому В.М. Молотову, а через него и ко всем его близким подчинённым, которые вносили «предложения в неудобоваримом виде» либо вообще затягивали их внесение».

Одновременно летом 1953 года произошёл сдвиг и в решении австрийского вопроса, правда, как справедливо утверждает профессор Н.Н.Платошкин[613], ценой односторонних уступок с советской стороны. Так, в уже июне 1953 года были разделены функции Верховного комиссара и главкома Центральной группы советских оккупационных войск. На первую должность был назначен кадровый разведчик и дипломат генерал-лейтенант Иван Иванович Ильичёв, а на вторую — генерал армии Сергей Семёнович Бирюзов. Затем в июле 1953 года был отменён постоянный демаркационный контроль между советской и западной оккупационными зонами, снята цензура в советской зоне оккупации и т. д. В результате западные державы выразили готовность снять с повестки дня так называемый «ограниченный договор» от марта 1952 года и вернуться к прежнему договору, который был практически согласован в мае 1949 года.

Между тем 27 июля 1953 года во многом благодаря совместным усилиям Москвы и Вашингтона в Пханмунджоме было подписано соглашение о прекращении огня на Корейском полуострове, которое де-факто положило конец Корейской войне и сохранило статус-кво, сложившееся там после прекращения активных боевых действий в июле 1951 года. Первоначально этот документ был подписан только двумя участниками переговоров: главой северокорейской делегации, начальником штаба Корейской народной армии генералом Нам Иром и главой делегации ооновской войск генералом Уильямом Кларком Харрисоном, поскольку глава южнокорейской делегации генерал Чхве Док Син, несмотря на жёсткое давление американской стороны, по прямому указанию Сеула отказался подписать этот документ[614]. Это очень небольшое соглашение состояло из преамбулы, пяти статей и отдельного приложения. Первые две статьи определяли демаркационную линию между противными сторонами по 38-й параллели протяжённостью 250 км, предусматривали одновременный отвод войск от этой линии на 2-х километровую глубину с каждой стороны, создание демилитаризованной зоны (ДМ3), а также полное прекращение огня и запрет на любое пополнение всех воинских подразделений (кроме ротации военнослужащих) и поставку новой боевой, прежде всего тяжёлой техники и автоматического оружия в район данной линии. В третьей статье речь шла о взаимной репатриации военнопленных, а четвёртая статья рекомендовала враждующим сторонам в течение ближайших трёх месяцев «инициировать» созыв международной конференции для мирного урегулирования корейской проблемы. Чуть позже этот документ был подписан главой КНДР Ким Ир Сеном, главкомом китайских народных добровольцев генералом Пэн Дэхуаем и главкомом американских войск на Дальнем Востоке генералом Марком Кларком.

Как считают ряд целый историков (А.В.Торкунов, Н.И.Егорова, К.Уэзерсби[615]), заключение этого соглашения, а затем возобновление работы СМИД, о чём мы поговорим чуть ниже, было подготовлено целым рядом событий, произошедших вскоре после смерти И.В.Сталина. В данном случае речь идёт о выступлении президента США Дуайта Эйзенхауэра с его знаменитой речью «Шанс для мира», произнесённой им в Конгрессе США 16 апреля 1953 года, и выступлением премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля в Палате общин 11 мая 1953 года, в которой он вновь призвал к неофициальным переговорам на высшем уровне; о содержательной беседе В. М. Молотова с британскими послом Г.Га-скойнем и бывшим министром торговли Г. Вильсоном, которая состоялась 21 мая 1953 года; и наконец, о «личном секретном послании» У.Черчилля В.М.Молотову[616], которое затем было разослано всем членам высшего руководства, прежде всего Г.М.Маленкову, Л.П.Берии и Н.С.Хрущёву.