Не только память

И еще один день мы ехали по шанским горам. Спускались в долины — в одной разводят мандарины и апельсины, в другой вокруг покатых полей шумят молодые сосновые боры. Переваливали через хребты, и с каждого открывалась новая долина — широкая и тихая.

А параллельно бежала узкоколейка. Мы то ехали над нею, то проскакивали под ней, а она металась с одной стороны ущелья на другую. Железная дорога не доходит до Таунджи, столицы Шанского государства, не может одолеть почти отвесную полукилометровую стену. Последняя железнодорожная станция — внизу, под обрывом. Здесь грузы переваливают на машины, и те карабкаются по узкому серпантину шоссе. Вверх, где с каждым поворотом земля открывается все шире, и больше озер видно в долине, и новые хребты показываются вдали. Еще один поворот — и внезапно мы в городе. Он разбежался по наклонной террасе, увенчанной крутыми глыбами гор, — свежий город, солнечный город, очень далекий город.

* * *

Я видел построенный нами госпиталь в конце 1958 года. Он казался тогда встрепанным, не очень красивым, с торчащими повсюду пучками арматуры и темными пятнами кирпичной плоти между бетонных костей. Свободное пространство занимали навесы мастерских и складов, урчащие бетономешалки и другое крупногабаритное добро, неизбежное при всяком строительстве.

Я несколько дней пробыл тогда на постройке и запомнил госпиталь таким, каким он был в те дни. И если я вспоминал о нем в Москве ли, в Рангуне, — то видел его недостроенным и шумным.

И поэтому теперь я даже не узнал главного корпуса, хотя уже в пятьдесят восьмом он был подведен под крышу. Госпиталь забыл, как его строили. Он стоит, белый и большеглазый, открытый ветру с долины. Далеко внизу голубые озера, облака проходят совсем низко над головой и идут к синим горам. И кажется — госпиталь плывет над горами, а не облака над ним.

Пожалуй, госпиталь — самое большое здание в Шанском государстве. В нем есть главный, трехэтажный, корпус, в котором находятся кабинеты врачей, приемные, процедурные — вся поликлиника. Там же, на втором и третьем этажах, хирургическое отделение, отоларингологическое, глазное. А за главным корпусом, привязанные к нему, словно буксиром, крытыми галереями, плывут другие корпуса — двухэтажные. Стационар рассчитан на двести коек.

Мы присели на скамейку перед входом. Оказалось, мы попали в обеденный перерыв, и наши врачи должны приехать через полчаса. Надо признаться, эти полчаса мы просидели на скамейке, почти не разговаривая, не двигаясь, — отдыхали и просто получали удовольствие от того, что дышим таким свежим воздухом. Тут стояла та тишина, которой хочется после деловой сутолоки большого города, тишина, о которой с тоской вспоминаешь, задыхаясь на пробензиненных улицах, тишина, от которой, правда, вскоре хочется убежать, потому что она часто означает одиночество, усыпляет, зовет отдохнуть, успокоиться.

Интересно, кто они, наши врачи, работающие здесь? Как они справляются с этой тишиной? Ведь некоторые из них живут здесь больше чем по году.

У себя дома, в Москве, или Красноярске, или в Каховке, ты находишь друзей с детства, выбираешь их из тысячи людей, выбираешь не спеша, годами, со своих первых шагов и до старости. А здесь два десятка советских людей по году, по два живут в маленьком даже по бирманским масштабам городке среди людей, говорящих на чужом языке, следующих своим незнакомым и часто неприемлемым для нас обычаям, живут в сложном мире, где еще силен феодализм, есть князья, где в горах некоторые племена только выходят из первобытно-общинного строя, где социализм — дело будущего и сторонникам его не всегда легко работать. И в таких местах даже больше, чем в дальнем походе, проверяются человеческие отношения, умение жить среди людей и с людьми.

Как наши врачи находят общий язык с окружающим миром? Чем дышат, как трудятся? Я не надеялся найти ответ на все эти вопросы. Но за те несколько дней, которые мы должны были провести в Таунджи, кое-что узнать можно было. Или почувствовать.

Кофейный ЗИМ выехал из-за поворота и свернул на дорожку к главному корпусу. Затормозил. Мы встали.

Предстояла встреча с послами Советского Союза в этой далекой стране.

Послы горохом посыпались из машины. Оказалось, их там человек десять — весь советский персонал. Встреча вышла недостаточно солидной, но была радость. Тишины — горной, завлекающей, смирной — как не бывало.

— Добрый день, товарищи, — сказал Лев.

— Здравствуйте.

— Добрый день.

— Вы из Рангуна?

— С большой земли?

— Письма привезли?

— Газеты свежие есть?

— Вы больные или в командировку?

— А мы сначала подумали, что больные. К нам из Рангуна часто приезжают.

Нам были рады, и как-то получилось сразу, что мы попали домой, к своим. Не к тоскующим в одиночестве, а в коллектив, который с таким же успехом мог встретиться нам дома.

— Так как же вы писем не привезли? — сказала обиженно девушка с тяжелым венком кос. — Не может быть, чтобы почты не было.

— Мы уже вторую неделю к вам едем, кружным путем. Даже газет три дня не видали. Выезжаем рано, а приезжаем, когда все газеты местные распроданы. От вас ждем новостей.

— Так чего же мы стоим, — произнес самый солидный из врачей. — Давайте знакомиться. Нечитайло.

— Плаксина, хирургическая сестра, — сказала девушка с косами.

— Матвеев, отоларинголог, — высокий, худой, с добрым, чуть рассеянным лицом. Таких в школе зовут очкариками.

— Митрофанов, стоматолог, — резко очерченное лицо и смешинка в глазах.

— Волчков…

— Серебренников…

— А теперь простите, но врачам нужно быть на боевых постах, — улыбнулся Нечитайло. — Так что я вас попрошу ко мне в кабинет. А вечером, надеюсь, все встретимся. Новости узнаете. У нас «Правда» есть свежая — недельной давности.

В кабинете Нечитайло, надевая халат, спросил:

— А что нового в Рангуне, дома? Ведь для вас, наверно, дом — это Москва, а для нас есть промежуточный дом — Рангун. Там много наших. Кино бывает и вечера отдыха. И месткомовские собрания в клубе не умещаются.

Мы рассказали о рангунских новостях.

— Ну, у нас никаких особенных новостей нет. Работаем. Каждый ведет прием в поликлинике и отделение в стационаре. А кроме того, передаем опыт своим ассистентам. Впрочем, наши врачи лучше меня расскажут, как это у них получается. Бирманскими коллегами мы довольны, они нами, по-моему, тоже. Об остальном судить надо по результатам работы. Вылечили человека, победили смерть — честь нам и хвала.

Я сказал Нечитайло о тишине, что смутила меня сначала. Тот ответил:

— Тишину замечаем только вечерами. Вы думаете, что у нас много свободного времени? Ошибаетесь. Мы тут получаем большой опыт, опыт работы в незнакомых условиях, никто из нас не может сказать, что теряет здесь квалификацию. Четверо наших врачей ведут научную работу, которая не только нам интересна, но и Бирме пользу принесет. Да что говорить — через несколько дней в Мандалае откроется всебирманская конференция врачей, так на ней будут три советских доклада. Могли бы дать и больше, но и так наш госпиталь представит самые крупные доклады. И врачи обучают себе смену, а это не всегда укладывается в рабочее время. Приходится и вечерами сидеть. А после работы? Язык английский учим — все учат. Это тоже время. А раз у нас здесь коллектив, то у каждого общественные обязанности. Тут и местный комитет, и кружки, и даже самодеятельность. Ну и, наконец, у многих есть свой конек. У некоторых он был раньше, а другие приобрели здесь. Например, Митрофанов — фотолюбитель и кинолюбитель. Сколько времени проводит в лаборатории! Или Колесниченко. Он биолог. Изучает лекарственные травы. Написал книгу о бирманских лекарственных растениях, бирманцы собираются ее издать. Он знает об этих травах больше всех здешних знахарей. Или ваш покорный слуга. Собираю шанские народные сказки и легенды. Удивительно интересно. Такие перлы народной мудрости, юмора, — Нечитайло взглянул на часы. — Простите, я должен идти по палатам и вас покину. Чувствуйте себя, как дома. Познакомьтесь с работой. Сейчас бирманского директора госпиталя нет, уехал в горы — так что, к сожалению, не смогу познакомить. Но если дождетесь, побеседуйте с ним. А коли я говорил о нашей жизни неубедительно, простите, для нас это все достаточно обыкновенно.

Мы с Львом разделились. Он пошел в кабинет к доктору Митрофанову, а я — на улицу, фотографировать госпиталь.

По главному фасаду — название: «Госпиталь имени Сао Сам Хтуна». Я встречал фотографию этого человека — невысокого роста, полный, с серьезными глазами. Сао Сам Хтун был одним из крупнейших князей Шанского государства. С самого начала англичане отделили шанские княжества от Бирмы, подчеркивали их особое положение, даже административно не включали в состав Бирмы. Сао Сам Хтун в отличие от многих других феодалов хотел видеть Бирму единым государством, понимал, что мелкие интересы князей, которых задабривали англичане, должны подчиняться интересам всей страны. Сао Сам Хтун был вождем тех шанов (а таких подавляющее большинство), которые понимали, что судьба Шанского государства неразрывно связана с судьбой Бирмы, неотделима от Бирмы и что только в составе Бирманского Союза шаны могут добиться независимости и благополучия. У Сао Сам Хтуна были влиятельные враги. Феодалы опасались, что республиканское правительство ограничит средневековые права князей, дотоле ревниво охранявшиеся колониальной администрацией. И надо сказать, пока шанские князья имели власть, среди них не смолкали голоса сепаратистов, а через таиландскую границу не переставали контрабандой поступать винтовки и пулеметы. Когда нынешнее правительство пришло к власти, в тайниках феодалов обнаружили солидные запасы оружия — велась подготовка к восстанию.

Сао Сам Хтун не только принимал участие в переговорах по созданию Бирманского Союза, не только был горячим сторонником объединения всех народов Бирмы в единое государство, но и вошел во временное правительство Аун Сана и погиб вместе с ним в 1947 году.

Как-то я разговаривал с физиотерапевтом Овечкиным. Разговор зашел о Сао Сам Хтуне. И вдруг Овечкин говорит:

— А знаете, старшая сестра в моем отделении знала Сао Сам Хтуна. Хотите познакомлю с нею?

И он повел меня в большую комнату, заставленную кварцевыми лампами и другими приспособлениями его профессии. Несколько сестер в синих и красных юбках обслуживали больных, а за столом регистратора сидела пожилая женщина в зеленой юбке и белой наколке. Без сомнения, она была здесь главной. Об этом говорил хотя бы цвет юбки. Окончив медицинское училище, сестра получает право носить красную юбку — и, пожалуй, больше никаких прав пока не получает. Она живет в общежитии, даже подступы к которому заказаны мужчинам, и подчиняется строгой, почти монастырской дисциплине. Но положение сестры не безнадежно. Через несколько лет она получает право переменить юбку на синюю, выйти замуж, покинуть общежитие, рассчитывать на прибавку к заработной плате. Зеленая же юбка — форма старшей сестры, которая постигла уже все тонкости своей профессии. Для того чтобы заслужить зеленую юбку, надо работать много лет.

Итак, передо мной была сестра в зеленом. Многоопытная сестра.

Овечкин представил меня и ушел.

— Мне сказали, что вы знали Сао Сам Хтуна. Расскажите что-нибудь о нем.

— Пожалуйста, только доктор Овечкин преувеличил несколько. Я знала Сао Сам Хтуна лишь два дня, и почти все время он был без сознания. Если это и можно назвать знакомством, то это трагическое знакомство. Он умер у меня на руках. Я работала летом 1947 года в центральном рангунском госпитале. Помню, вышла с подругой к воротам, вдруг вижу, по улице бегут люди. «Аун Сана убили!» — кричат. Мы ничего не понимаем. А народа в тот день в госпитале было много — как раз приемные часы, и у входа сидели посетители. Только что прошел дождь…

Вы знаете, конечно, что 19 июля был самым плохим днем в нашей жизни. Ну кто мог подумать, что найдется человек, который подымет руку на нашего боджока? А такие люди нашлись. Предатели. Мы-то знаем, откуда они получали деньги. Они думали, что все изменится и станет по-старому. Я помню, по улице бежали люди, плакали, и мы поняли, что это правда и что боджока больше нет. Мы тогда еще не знали, что вместе с Аун Саном погибли все его министры. Тут видим — выезжает скорая помощь. Может, он только ранен? И мы, все сестры и доктора, побежали в приемный покой. Но когда через несколько минут к госпиталю стали съезжаться машины, мы увидели, что не один боджок погиб, а и Такин Мья, и Сая Резак. И ничего мы сделать не могли. В боджока попало тринадцать пуль. Когда убийцы вошли в зал заседаний, он поднялся, обернулся к ним и поднял руку, но ничего не успел сказать.

Единственный, кто был еще жив, — Сао Сам Хтун. Его ранили в горло, и он истекал кровью. Я была опытная сестра, ия — шанка. Поэтому я дежурила у его постели. Два дня и две ночи. И мне не хотелось спать. Мы все думали, что спасем его. Но ничего сделать не смогли. Может быть сегодня, когда у нас есть лекарства и хорошее оборудование, мы его спасли бы. Но ведь тогда не было этого госпиталя и мы были очень бедны. А Сао Сам Хтун пытался узнать, жив ли Аун Сан. Но мы не сказали правды. Вот и все мое знакомство. Дальше вы сами знаете. В Рангуне в тот же день началась всеобщая демонстрация, и, если бы англичане немедленно не дали нам независимость, мы бы ее взяли сами. Так нас учил Аун Сан. Убийц нашли и расстреляли. Правда, не нашли тех, кто им платил. В те дни мы еще не были независимы. А потом я узнала, что в моем Таунджи строится госпиталь для шанов. О таком госпитале мечтал Сао Сам Хтун. Он хотел, чтобы в Шанском государстве были больницы и школы и чтобы народ хорошо жил. Госпиталь назвали в его честь. Вот я и приехала сюда работать. Если я не смогла помочь Сао Сам Хтуну, то я помогаю нашему народу.

Когда я уходил, сестра остановила меня и добавила:

— Вы можете понять, как я благодарна вашим врачам за то, что они здесь работают. У меня даже больше оснований для этого, чем у других.

— Мы тоже все понимаем, — сказала чуть слышно совсем молоденькая сестра в красной юбке.

Но старшая сестра уже была снова строга и неприступна.

— Хватит разговаривать, — сказала она по-бирмански. — Больные ждут. Дайте вашу карточку (это относилось к молодому шану, который заслушался и совсем позабыл, что стоит посреди физиотерапевтического кабинета), Вы меня слышите, молодой человек?

ЧЕЛОВЕК,

КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЕ ЛИЦО

Следующее утро застало нас на озере Инле. И что самое удивительное — мы стали в то утро детективным отрядом: искали человека.

Получилось так. Накануне Геннадий Григорьевич Митрофанов рассказал о своей работе. Демонстрировал фотографии, водил по палатам, знакомил с больными. Митрофанов — хирург-стоматолог, человек интереснейшей специальности, человек с золотыми руками. И чудеса, которые он делает в Бирме, разнесли славу о нем по всей стране. Больные съезжаются в его отделение со всего Шанского государства, из Дельты, из Рангуна, с Тенассерима — отовсюду.

Митрофанов — специалист по операциям полости рта. В его палатах лежат несчастные, потерявшие надежду когда-нибудь стать полноценными людьми. У них деформированы челюсти, у них трещины в нёбе — они уродливы, плохо говорят, не могут нормально питаться. На многих просто страшно смотреть — заячьи губы открывают провалы рта, костные опухоли перекашивают лица. Эти больные лишены возможности по-человечески жить, они сторонятся людей, и люди сторонятся их — в Бирме уродство часто воспринимается как знак немилости высших сил, и к страданиям физическим примешиваются страдания социальные.

— Особенно жалко детей, — говорит Геннадий Григорьевич. — Они еще не всегда понимают, насколько жестоко обошлась с ними судьба. Только знают, что сверстники сторонятся их, а взрослые жалеют, но к этой жалости примешивается презрение. Мы, врачи, работаем для того, чтобы возвращать людям жизнь, здоровье и счастье. А приносишь счастье — и сам счастлив. Ни на что не променял бы свою профессию.

В кабинет вошла сестра, ведя девочку лет пяти. За ребенком шла мама. Девочка смотрела испуганно — она не очень доверяла доктору. Доктор делал ей больно, и даже на этот раз, хотя ей сказали, что она сегодня уходит из больницы, она не ждала ничего хорошего. Поэтому, когда ассистент Митрофанова посадил ее на колени, чтобы можно было сделать последний снимок для истории болезни, начался рев на весь госпиталь. Так ее и сфотографировали, плачущей. Обыкновенную девчушку из города Аунбан, где растут мандарины. А мать сидела рядом и смотрела на доктора влюбленными глазами. Он давал си последние инструкции — во рту ребенка пластмассовая пластинка, которую надо мыть после еды, через два месяца надо вернуться в госпиталь и пластинку снять…

Совершенно невозможно было представить, хотя фотография Ми Ми лежала у меня на коленях, что это она была такой всего несколько недель назад. Рот и нос ее были словно разрубленные саблей, лицо походило на страшную маску, какие висят в непальских храмах. А вот сидит, ревет девочка как девочка, и мать смотрит на Митрофанова и, словно молитву, повторяет его указания. Митрофанов проверил пластинку, заставил мать несколько раз вынуть ее и вставить обратно (то-то было реву!), потом сказал по-бирмански: «Больше плакать не будем. Можно идти домой», и достал из ящика стола длинную полосатую конфету.

Ми Ми немедленно закрыла рот, слезла с коленей ассистента и взяла конфету. Повернулась и, не попрощавшись, вышла из комнаты. Мать бросилась за ней: «Скажи спасибо доктору, как тебе не стыдно!» Девочке не было стыдно. Она собиралась домой.

— Вот бирманский плохо знаю. Можно сказать, совсем не знаю. Но не хватает времени выучить. Да и стар уже. Если бы лет двадцать назад начал…

— Вы едете на конференцию в Мандалай?

— Да.

— А как ваши пациенты?

— У меня есть ассистент. Для того и учим бирманских врачей, чтобы уехать домой со спокойной совестью. Думаю, через полгода он будет работать не хуже меня. Я слышал, что вы собираетесь в воскресенье на озеро Инле. Вы не выполните одну мою просьбу?

— С большим удовольствием.

— Где-то на озере живет один мой больной. Очень сложный случай. Я ему сделал операцию, осталась кое-какая косметика. Но все-таки волнуюсь, как он там. Знаю, что раньше он жил в городе Ньяуншве. Это единственный город на озере. Но более точных координат дать не смогу. В истории болезни есть его имя — Маун Шве Ньюнт, шан, 19 лет. Он должен вернуться через месяц. Я бы сам съездил с вами, но не смогу, занят. Так что остаюсь здесь. Но если это вас затруднит, то не беспокойтесь. Я думаю, все в порядке и он приедет в любом случае — мы с ним друзья.

Конечно, мы согласились.

На прощание Митрофанов дал нам историю болезни Маун Шве Ньюнта. Парень в трехлетием возрасте переболел меланомой (водяным раком), и после этого у него срослись челюсти. Список дефектов лица Маун Шве Ньюнта занимал в истории болезни несколько строк. Но главное — он не мог есть, как все. Ему приходилось проталкивать между передними зубами рис и растирать его во рту пальцами о сросшиеся зубы. Он не мог говорить, не мог улыбаться. Люди избегали его. Никто не хотел брать его на работу, он не мог учиться, у него не было друзей. И лицо его на фотографии — озлобленное и тупое.

И другое лицо. На фотографии, сделанной в тот день, когда он вышел из госпиталя после двух операций и двух месяцев лечения. Парень как парень. Просто у него другое лицо. Но маленькая фотография недостаточно удовлетворила нас. Мы со Львом договорились, что не уедем с озера, пока не познакомимся с человеком, нашедшим свое лицо.

* * *

Шанские горы округлы и мохнаты. Длинными вереницами они тянутся на юг, к океану, — самые маленькие впереди, повыше и поугловатее — сзади. Между вереницами гор широкими пиалами лежат долины. Одна из них до краев наполнена голубой водой — это озеро Инле. Край здесь необыкновенный и чудесный, край пурпурных лилий, плавучих пагод, белых чаек и лодок, похожих на тростники, так неправдоподобно они длинны и узки. Деревни на озере гнездятся на сваях, и, куда бы ты ни поехал — в гости: ли, в магазин, в школу, лодка — единственный способ передвижения. Между домами зыбко вздрагивают от набежавшей волны огороды. Они тоже плавучие. Деревни связаны узкими каналами, прорезанными в густых зарослях тростника. Встречные лодки притормаживают, разминаясь на такой дороге. Не притормозишь — зальешь соседа. Он едет куда-то всей семьей с грузом вяленой рыбы, и борта его лодки почти вровень с водой. По мелководью, продираясь сквозь тростник, бродят черные буйволы, тупые и медлительные. На спинах буйволов дремлют маленькие белые цапли.

Озеро протянулось на много километров. Оно скорее даже не пиала, а продолговатое блюдо для рыбы. А рыбы в озере много. Куда ни посмотришь, рыбаки взмахивают круглыми сетками и жирные холеные чайки не спеша кружат над ними.

Посреди озера стоит на сваях аккуратный домик. Здесь останавливаются лодки, пересекающие озеро. Чаще туристы или туанджийцы, приезжающие на воскресенье. Здесь же раз в году проходят известные в Бирме соревнования, гонки на лодках. Гребцы мерно взмахивают ногами, толкая весло ступней, их десять-пятнадцать в каждой лодке, стоят они вереницей — в лодке-тростинке два человека рядом встать не смогут.

Но в тот день, когда мы приехали сюда в поисках Маун Шве Ньюнта, на озере стояла голубая прохладная тишина. Только длинные водоросли вяло шевелились у самой поверхности воды, когда проплывал верткий малёк.

В дымке у воды расплывались далекие пагоды и вершины пальм. В деревнях на озере живут не только рыбаки, селения озера Инле славятся еще ткачами — лучшие юбки-лоунджи ткут мастерицы в темноватых домах на сваях. Они работают целыми днями за один джа в день, и деревянный стук бабушкиных станков далеко разносится по озеру. Здесь же, в других домах, работают чеканщики — сюда привозят из города тяжелые серебряные заготовки, похожие на ночные горшки без ручек, обратно в город увозят замечательные бирманские кубки и чаши. Можно часами любоваться сказочными зверями и вполне реальными сценками бирманской жизни, вычеканенными на чашах.

Город Ньяуншве наполовину вошел в озеро, оставшись частью на прибрежной равнине, прорезанной каналами и заросшей редкими деревьями. Нас охватило сомнение, найдем ли мы человека в этом переплетении улиц и каналов, горбатых мостов и облезших пагод.

Мы остановились перед неизбежным китайским ресторанчиком с бахромой ощипанных кур и уток перед входом и пошли наводить справки. Хозяин ресторана был исключительно вежлив, но помочь ничем не смог. Он не знал ни одного Маун Шве Ньюнта. Он, правда, знал Ко Шве Ньюнта, двух У Шве Ньюнтов и Сая Шве Ньюнта, но все эти люди нам не подходили — они были явно старше того, кого мы искали.

В бирманском языке Маун, Ко, У и Сая значат примерно одно и то же — господин. Только Маун — обращение к молодому человеку, Ко (старший брат) — дружеское обращение, У (дядя) — почтительное обращение к старшему или незнакомому человеку, а Сая называют учителей и других ученых людей. По началу бирманского имени можно уяснить себе возраст человека и даже степень уважения, которой он пользуется хотя бы в глазах того, кто о нем говорит. Наш же знакомый был Мауном — не дорос еще до прочих степеней. Эти обращения отражают и общественное неравенство. Часто крестьянин всю жизнь так и остается Мауном. Маунами остаются слуги — общество-то классовое.

Хозяин ресторана позвал повара и поваренка. Подошли немногочисленные посетители. Мы постояли минут пять в центре жаркой дискуссии, в ходе которой спорщики совершенно о нас забыли.

Лев осторожно оторвал хозяина ресторана от его собеседника и спросил негромко:

— А может, кто-нибудь знает Маун Шве Ньюнта, который лечился в Таунджи и вернулся недавно оттуда? Там ему сделали операцию и исправили лицо.

— Так что же вы раньше не сказали? — воскликнул повар. — Так бы и сказали — Маун Шве Ньюнт. Все его знают. Кто его не знает? Я вас провожу.

— Мне туда по дороге, — сказал высокий шан.

— Да я там живу, — сказал еще кто-то.

В машину поместилось восемь человек.

— Налево!

— Направо!

— Налево! — кричали нам пять человек на четырех языках.

И мы приехали на лодочную пристань.

Здесь работает Маун Шве Ньюнт.

— Видишь, первый результат нашей поездки, — сказал Лев, — можем передать Митрофанову, что парень нашел работу.

— Маун Шве Ньюнт? Только что был здесь, — сказал заведующий станцией проката лодок. — Маун Шве Ньюнт! — высунулся он из своей будки.

Лодочники закричали что-то в ответ по-шански.

— Только что уехал, — сказал заведующий.

— Куда?