Чаша отравы

ПРОЛОГ

Минск, 4 октября 1980 года

Работа над документами сегодня что-то не очень клеилась.

Петр Миронович старался вчитываться в строки, вникать в то, что за ними стоит...

Это были текущие проблемы самого различного рода. Обеспечить неуклонный рост промышленности и сельского хозяйства. Поднять производительность труда. Освоить выпуск новой наукоемкой техники. Построить новые жилые дома, школы, институты, детские сады, больницы, санатории, дворцы пионеров. Развить транспорт. То есть сделать жизнь соотечественников лучше и счастливее.

Первый секретарь ЦК КПБ вносил какие-то правки в бумаги, накладывал резолюции, заверял подписью. На отдельных листах делал черновые наброски.

Но что-то ему мешало. И чем дальше, тем сильнее ощущалось нечто тревожное, беспокойное, гнетущее.

Он знал, что в ближайшие недели, а, может, и дни решится вопрос о переводе в Москву — с повышением. Сам Леонид Ильич — надо признаться, довольно неожиданно — «закинул удочку» насчет того, чтобы Петр Миронович возглавил Совмин Союза.

Нельзя сказать, что Машеров был не рад такому предложению. Это означало, что его работа на высоком посту, служение народу, реальные — без ложной скромности — успехи получили высокую оценку, причем в самом Кремле. Что его опыт, знания, принципиальность оказались востребованы в масштабах уже всей огромной страны.

Руководитель республики был известен требовательностью к себе и к другим. Он добивался, чтобы работа на благо всего народа стала естественной потребностью каждого коммуниста. Чтобы успех общего дела каждый ответственный работник ставил на самое первое место. Чтобы на всех уровнях сохранялась непримиримость к любому поползновению достичь личного успеха за счет всеобщего достояния. Чтобы нигде не было места очковтирательству, лести, угодничеству, припискам, не говоря уже о более серьезном. Сам придерживаясь этих принципов, Петр Миронович — комсомольский вожак, партизанский командир, народнохозяйственный организатор, партийный руководитель — и на войне, и в мирное время — всегда отбирал таких людей, как он сам.

«Кадры решают всё» — это правило сформулировал, конечно, не Машеров. Однако именно ему он следовал неизменно. Давать везде и всегда зеленый свет только таким людям — для которых общее благо на первом месте — и страна будет неудержимо, не ведая преград, развиваться и процветать. Пустить в этом отношении дело на самотек, подходить формально, анкетно — быть беде: буквально сразу же начнется гниение, растаскивание, разложение. Существа с психологией и мотивацией гиен незамедлительно примутся сбиваться в стаи и сообща, по принципу «ты мне — я тебе», рвать живую плоть общенародного блага. Достойным людям, конечно, и в этом случае найдется свое место — но лишь до поры до времени. Они окажутся разобщенными, их вес будет падать и падать. До тех пор, пока гиены не окрепнут до такой степени, что объединенными усилиями просто-напросто загрызут всё живое. И не остановятся на этом — начнут исступленно пожирать дальше уже мертвое тело — окровавленное, истерзанное, выпотрошенное.

Именно такой подход Машерова к людям, к руководящим кадрам принес свои осязаемые плоды. Именно благодаря тому, что никто в принципе не мог здесь наживаться за счет общенародного блага, так расцвела его родная земля.

Это земля, где еще полвека назад было аграрное захолустье — да и то лишенное того солнечного тепла и плодородия почв, которыми природа щедро одарила вольно раскинувшуюся далеко к югу братскую Украину.

Это земля, которая первой приняла на себя удар чудовищной гитлеровской машины смерти. Земля, где народ не сдался на милость новоявленных «властителей мира». Земля, которая была полем ожесточенного сражения тогда, когда фронт находился где-то далеко, под Москвой и Сталинградом, и конечный исход войны для многих, особенно для западных «зрителей», был не столь уж очевидным.

В числе белорусов, массово вставших на защиту родины от фашистских оккупантов, был и Машеров. На всю жизнь его память опалили те огненные вехи военной поры. Уход на фронт добровольцем. Плен. Побег. Возвращение в родные края. Сколачивание под носом у оккупационной администрации подпольной группы. Формирование партизанского отряда. Дерзкие рейды и атаки. Два тяжелых ранения. Вступление в партию. Зверское убийство матери Петра Мироновича карателями. Всенародное восстание на Витебщине. Самостоятельное восстановление Советской власти на территории десяти тысяч квадратных километров. Долгожданное освобождение всей Белоруссии Красной Армией.

И, наконец, Великая Победа.

Страшной ценой она досталась. Погибли около трети жителей республики. На сотни километров простирались руины городов и пепелища деревень.

Таким людям, как Патоличев, Мазуров, Машеров, не щадившим на войне ни себя, ни врагов, народ Советской Белоруссии доверил организацию мирного труда по восстановлению израненной отчизны. И за считанные десятилетия этот многострадальный, политый кровью и опаленный огнем край преобразился и расцвел. Здесь родились уникальные отрасли, здесь разместился сборочный цех Союза. На этой светлой и доброй земле живут свободные и счастливые люди, не знающие нужды и горя, преисполненные уверенности в завтрашнем дне. Победители, творцы, труженики.

Петр Миронович прекрасно понимал, что таких успехов удалось добиться не только ударным трудом и эффективным руководством. А прежде всего тем, что целенаправленно выкорчевывались всяческие условия для возникновения теневой экономики — в виде подпольных цехов, кумовства, коррупции аппарата, блата и прочей мерзости.

Здесь это получилось. БССР — причем без всяких дотаций из союзного центра — сумела стать образцом для подражания. Примером того, как надо хозяйствовать, развиваться, заботиться о людях — ведь именно ради них, ради всех без исключения граждан всё это делается при социализме...

Но всем ли нужен этот пример? Да, подавляющему большинству советских людей — нужен. Нужен независимо от их цвета кожи, родного языка и разреза глаз. Они, эти простые труженики, всего-навсего хотят жить, работать, растить детей, не быть ни господами, ни рабами. Они — полноправные и свободные хозяева своей страны, совладельцы гигантского богатства, которое каждодневно преумножается их же трудом, трудом не на «дядю», а на самих себя. С этого «капитала» все они массово забирают свою «прибыль». То есть, например, получают — а не покупают — квартиры. Бесплатно учатся и лечатся. Без особых материальных забот растят детей, отдают их в кружки и секции. Всей семьей могут хоть каждый год отдыхать на курортах, могут объездить всю необъятную страну вдоль и поперек и чувствовать себя в любой ее точке как у себя дома.

Но Петр Миронович отлично видел и то, что творится за пределами его республики. То, что можно было назвать социальной раковой опухолью, незаметно вызревающей в здоровом и сильном пока еще организме. Точнее, семейством опухолей. Пока размер их вроде бы не достиг еще критической отметки. Пока всё казалось благополучным. Но их росту сейчас ничто не мешает.

Совсем недавно на брестской таможне пресекли попытку ввоза в СССР партии бриллиантов. Якобы для дочери Брежнева, Галины. Звонили из Москвы, лично Машерову, настоятельно просили вмешаться, чтобы дело спустили на тормозах. Конечно, он не прогнулся. Что это было? Конкретный эпизод в процессе гниения? Или же хитроумно спланированная провокация? Но кто за ней в этом случае стоит?

Почему недавно сменили руководство республиканского КГБ? Почему перевели на другое место начальника личной охраны Петра Мироновича — члена его команды, соратника, абсолютно надежного и верного человека?

Что вообще происходит с первым в мире государством трудящихся? Куда оно идет? И насколько опасна та оборотная сторона советского общества, та другая, теневая жизнь, паразитирующая на общенародном достоянии?

Или опасения преувеличены и это всё же не смертельно? Как-никак, уже больше шестидесяти лет держится новый советский строй, и самая страшная война в истории планеты его не сломила. Есть же, например, в человеческом организме всякие микробы, живущие собственной жизнью, что-то там подъедающие, но, в общем-то, далеко не всегда приносящие вред — а уж тем более влекущие за собой смерть...

Смерть... Машеров множество раз смотрел в глаза смерти. Он не боялся погибнуть за Советскую Родину. Главное — чтобы она осталась жива.

А если?..

Об этом даже подумать страшно.

Неизмеримо страшнее собственного конца.

Что его ждет в Москве?

Понятно, что Леонид Ильич ему в определенной степени благоволит. Хоть и не слишком горячо, конечно. Машеров не входит ни в какие группировки общесоюзного значения — да и вообще такое построение аппарата для него дико. Не подхалимничал, не лизоблюдничал.

Брежнев, как известно, любил лесть. Любил комфорт. Любил получать и давать награды по поводу и без повода. Прошедший ад войны, как и Машеров, причем не в штабе, а в самой гуще боев, генсек был убежден, что сейчас, когда социализм окончательно и бесповоротно победил, когда страна полным ходом идет к светлому будущему, настало, наконец, время дать людям «пожить по-человечески». Что нужно заботиться обо всех — и о простых советских гражданах, и об «ответственных товарищах». Что можно порой и закрыть глаза на обыденные человеческие слабости и грешки — если, конечно, «красные линии» не пересекаются, если план выполняется, если коммунизм строится. И уж тем более если поддерживаются хорошие, дружеские отношения с этими «товарищами».

С Машеровым отношения складывались, конечно, не такие. Но, другой стороны, и гнилья всякого в Белоруссии вообще не просматривалось. Налицо было процветание и уверенное развитие социалистического народного хозяйства. Даже без привычного в последние годы дефицита, служащего основным стимулом вызревания «левого» производства и «левого» сбыта — то есть теневой, по сути, уже частной экономики. И это явно подкупало слабеющего с каждым годом главу сверхдержавы — подкупало не как «дружка», а как человека, который всё же был прежде всего коммунистом и осознавал свою огромную ответственность за страну. Подкупало убедительнее всяких богатых личных подношений. Реальный осязаемый результат, надежность, кристальная честность — это именно то, что в интересах государства, уже тронутого опасной гнилостной заразой, было сейчас нужнее всего. И Брежнев это интуитивно осознавал. Поэтому и завел такой разговор — насчет поста председателя правительства.

А потом? После этого поста?

Ведь сам Леонид Ильич уже... Это, в общем, ясно всем, и ему самому...

Возможно, что да.

Да. Очень даже возможно.

Ведь не зря генсек оказал высокое доверие ему, именно ему...

И предстоит, значит, в остальных четырнадцати республиках делать то же, что и здесь.

А команда?

С командой, надо полагать, всё в порядке. Он в ней уверен, как в самом себе. С ней он и пойдет в бой. Как и тогда, в те огненные годы, с его не ведающими страха воинами-партизанами, братьями и сестрами по оружию.

Резервом ее костяка на общесоюзном уровне станет здешний, республиканский корпус руководящих работников. А что? Был днепропетровский клан, станет белорусский. Хотя, конечно, слово «клан» Петр Миронович терпеть не мог. Но тем не менее... Все — люди проверенные. Их тщательно, с далеко не формальным подходом, отбирали — а потом постоянно оценивали в реальном деле — или лично Машеров, или — вплоть до руководства отдаленными сельсоветами, колхозами и совхозами — его назначенцы.

А на местах в других республиках — просто найти и выдвинуть на ключевые посты таких же. Они есть, и их много. Гораздо больше, чем некоторым хотелось бы. Настоящих, идейных коммунистов, беззаветно преданных идеалам Великого Октября. Тех, для кого общее благо — самое главное, что может быть в жизни. Тех, кто не отделяет себя от народа.

Но это значит, что многих, очень многих придется... как бы это выразиться? Подвинуть. Прикрыть их кормушки. Да, кормушки... Будет сопротивление, это несомненно. И весь вопрос — насколько ожесточенное. Насколько далеко пойдут те, кого на руководящей должности более чем устраивает это губительное сползание в частный интерес?

Ведь ясно, что практически везде идут очень нехорошие процессы. Процессы, отголоском которых стал тот инцидент на таможне. Да, здесь их пока удается купировать. Но... но... но...

Машеров действительно смерти не боялся — лишь бы спасти родную страну.

Спасти, похоже, во второй раз. Причем если тогда он был просто одним из миллионов бойцов, то сейчас ему, очевидно, предстоит сыграть решающую роль.

Но хватит ли на это сил? Ведь здоровье уже не то, что сорок лет назад.

Должно хватить.

Это — долг коммуниста.

Он готов.

Пока решение окончательно еще не принято, но он — готов идти в бой. Во имя жизни сотен миллионов советских людей. Ради счастья и благополучия простых тружеников, на которых держится огромная держава, ради безоблачного и радостного будущего детей.

Ну что ж... В бой так в бой...

Но там, на войне, всё было понятно. Вот ты и твои бойцы. А вот, во вражеских мундирах, враги. Оккупанты. Фашисты. Изверги. Они стреляют в тебя, а ты стреляешь в них.

А здесь в кого стрелять? И дойдет ли до такого?

Раздумья, прямо сказать, мучительны.

Но собираться в Москву нужно. Нужно подбирать и сплачивать команду — уже для иных задач... Обеспечить преемственность здесь — это само собой...

Или... на тот случай, если те окажутся сильнее...

А насколько сильнее?

И кто эти «те»?

Что они в самом худшем случае могут сделать?

Удастся ли им дорваться до власти?

Никто не знает.

Но Партия сейчас выбирала его.

И он — не отступит.

Чего бы это ни стоило.

Общими усилиями настоящих коммунистов, таких, как он сам и его коллеги и соратники, весь Союз станет, как его родная любимая Беларусь.

И у мирового капитализма шансов уже не останется.

Надо работать... Много работать...

Петр Миронович посмотрел на часы и распорядился подать машину.

Через несколько минут он поднялся из-за стола, привел в порядок бумаги, отдал распоряжения секретарю-референту и, взяв именной портфель, с которым никогда не расставался, вышел из кабинета.

КНИГА ПЕРВАЯ. ПРЕСЕЧЕНИЕ

Жуковка, 22 июня 2018 года

— Сегодня мы с глубочайшей скорбью в сердце провожаем в последний путь поистине великого человека. Нашего Брата. Нашего соратника и благодетеля. Одного из Отцов. Одного из Вершителей. Одного из тех, кто вручил всем нам абсолютную, необъятную власть над этой страной. Человека, которому все мы, без преувеличения, обязаны нашим счастьем, нашим благоденствием, нашим наивысшим положением. Уходит эпоха. Уходит эпоха борьбы и тревог — и наступает эпоха благоденствия и неги. И то, что мы отвоевали, мы передаем нашим детям, а они передадут нашим внукам, и так уже будет отныне и навсегда. И всё это — благодаря ему. Именно такие, как он, некогда приняли дерзновенное решение остановить и обратить вспять само время. Вновь поставить общество с головы на ноги, как и положено ему стоять во веки веков. Не дать планете провалиться в смердящую красную дыру — а это можно было сделать только изнутри, только здесь, в самом логове. Когда они только начинали, дело это казалось безнадежным. Но они не опускали рук, они десятилетиями работали, передавая эстафету из поколения в поколение, они искали и находили единомышленников, они наладили плодотворные связи с нашими союзниками и партнерами за рубежом, они незаметно для непосвященных помогали друг другу расти. И вот мы, наше поколение властителей этой земли, поколение тех, кто в изобилии вкушает ароматные и сочные плоды разгрома противоестественного строя, восставшего буквально против самих основ мироздания, низко кланяемся Отцам, совершившим невозможное, и заверяем их в нашей безграничной благодарности...

Речь оратора, коренастого мужчины, облаченного в мундир генерала армии, которому на вид можно было дать около шестидесяти лет, звучала громко и четко. А на ее фоне — испускаемое всеми присутствующими, без открывания рта, очевидно, ритуальное, пение-мычание, с время от времени меняющейся тональностью, в которой, в зависимости от содержания того, что говорит выступающий в текущий момент, угадывались то скорбь, то ярость, то насмешка-превосходство, то горячая признательность покойному за всё, что он для них сделал. Восковое лицо лежащего в роскошно отделанном гробу ветерана органов государственной безопасности, генерала армии в отставке Владислава Степановича Волина было недвижным и бесстрастным — как, впрочем, у всех умерших...

— ...На определенном этапе выполнения нашей великой миссии встала задача, чтобы те, кто олицетворял неприемлемое построение общества, подвергались Устранению уже не отдельно, эпизодически, а, если можно так выразиться, серией, причем в нужные, заранее спланированные моменты. Чтобы на их место приходили уже полностью готовые Братья и Сестры, взращенные Орденом. Такое расширение функций оказалось не так-то просто осуществить. Это было, прямо сказать, довольно рискованно. Это был серьезный вызов. Сам Высший Отец особо выделил важность этой задачи, возложив ее исполнение на тех двух, кому Он абсолютно доверял. На Владислава Степановича Волина, с которым мы сейчас прощаемся навеки. И на Евгения Яновича Щазова — по сей день здравствующего, находящегося здесь среди нас — многая Вам лета, дорогой Евгений Янович! Не так много времени — причем в самые критические, решающие, переломные годы — было отведено Экселенцу. Но, превозмогая мучительный и коварный недуг, прикованный к «искусственной почке», Он всё же сумел, всё же успел собрать, сплотить, выпестовать и направить наш Орден так, что мы в конечном итоге одержали блистательную, чудесную победу. И по Его решению Владислав Степанович сформировал команду, которая стала нашей Карающей Стрелой. Безотказной, надежной, разящей с первого раза. Он был выдающимся мастером, профессионалом Устранения...

Но за этой бесстрастной маской внимательный взор мог разглядеть, пусть и не сразу, пугающую непоколебимость, жесткость, хищность. Да, именно это выражение читалось в облике древнего старика — удобно, если можно так выразиться, вытянувшегося на своем последнем ложе, ухоженного, превосходно загримированного и забальзамированного, одетого в парадный, словно с иголочки, мундир с орденскими планками. Вокруг изголовья гроба расположились подушечки с многочисленными государственными и ведомственными наградами...

— ...Тридцать восемь лет назад я стал его помощником, его учеником и последователем. Более того — я стал ему сыном. Его родной, первый и единственный, умер еще подростком. Он ввел меня, тогда еще молодого, полного сил оперативника-чекиста и заядлого автогонщика, в наш Орден. Как сейчас помню тот волнующий осенний день, когда я принял боевое крещение. Он, твердо убежденный, что я не подведу, доверил мне непосредственное исполнение одного из важнейших поручений Высшего Отца. Перед нами тогда стояла труднейшая задача провести Устранение одного из ключевых препятствий к нашей нынешней эдемской жизни, жизни в нашем собственном раю на земле... И нам удалось ее выполнить!

Ответом начальнику Комитета охраны конституционного строя Андрею Валерьевичу Белякову было воодушевляющее благодарственное пение.

— Но люди, легендарные люди, люди-титаны, уходят в вечность вместе с эпохой. Жить бы и жить еще Владиславу Степановичу. Девяносто восемь лет — по большому счету, не возраст для тех, кому без ограничений доступны самые передовые достижения медицины. Две этих тягостных недели я был рядом, пока он лежал в реанимации в швейцарской клинике, а лучшие нейрохирурги планеты за него неустанно сражались. Но пока мы в этом отношении всё же бессильны. Это очень, очень печально...

— Однако жизнь, тем не менее, продолжается, и власть — по-прежнему в наших сильных и крепких руках, — после пятисекундной паузы жестко и хлестко отчеканил генерал армии. — Исходя из его Завета, я принимаю от него миссию Вершителя и вступаю в наш Круг.

Тональность сразу же поменялась, в ней явно чувствовалась смесь прославления и поздравления от имени всех собравшихся.

— Примите мою клятву, — торжественно, с расстановкой провозгласил Беляков. Пение резко смолкло.

После этого генерал армии, подняв согнутую в локте правую руку ладонью вперед, произнес нараспев несколько фраз — на некоем «тарабарском», совершенно непонятном, очевидно, искусственном языке. Когда он закончил, остальные, сделав аналогичный жест, хором пропели на этом же странном наречии короткий ритуальный отклик.

Беляков медленно, не отводя глаз от лица покойного, нагнулся и поцеловал в лоб своего усопшего покровителя, после чего вынул нож, сделал надрез на пальце и выдавил несколько капель крови на губы мертвеца.

Возобновив, снова в скорбном тоне, необычное пение, мужчины и женщины — кто в изысканном штатском черном костюме, кто в строгом, но дорогом платье, кто в генеральском мундире — начали вереницей проходить мимо гроба. После поцелуя в лоб они также доставали из карманов или сумочек что-то режущее — армейский нож, или дамский маникюрный прибор, или скальпель, или ланцет, или просто лезвие, надрезали палец и окропляли своей кровью уста покойного генерала госбезопасности. Кто-то из пожилых людей, у кого уже заметно тряслись руки, не мог проделать процедуру с первого раза, и более молодые соседи по этой очереди с готовностью приходили им на помощь.

Наконец, все участники церемонии — их было около пятидесяти — расступились и выстроились недалеко от выхода, двумя обращенными друг к другу примерно равными группами, оставив посредине, по осевой линии траурного зала, пустое пространство.

Гроб накрыли крышкой. Четверо, в том числе Беляков, встали у него и, взявшись за ручки, подняли и понесли.

Распахнулись двери.

Люди потянулись на улицу. Тех, кто из-за преклонного возраста передвигался с трудом, аккуратно поддерживали под руки. А те, кто не мог ходить совсем, замыкали шествие — их везли на колясках.

Никого другого, кроме этих явно влиятельных и высокопоставленных лиц, здесь не было — ни ритуальных работников, ни оркестра, ни почетного караула. Вместо траурного марша непрерывно звучало всё то же тональное пение.

Гроб, как только вынесли из траурного зала, поставили на лафет, прицепленный к армейской машине с беспилотным управлением. После этого она медленно поехала.

Провожающие, всё так же испуская свой заунывный стон, двинулись вслед за лафетом по короткой аллее, с обеих сторон обсаженной большими деревьями с пышными кронами. Такими же, какие густо росли на всей территории этого закрытого и огороженного высоким глухим забором комплекса. Очевидно, если подглядывать с воздуха, то это место можно принять за затерявшееся в лесном массиве заурядное имение какого-то из «лучших людей», поселившихся в живописных подмосковных краях.

Печальная процессия неспешно продолжала двигаться за гробом. Перед строгим, но отделанным с явным изыском строением, напоминающим то ли мрачноватый мини-дворец, то ли мавзолей — впрочем, он и был таковым — она встала. Люди немного рассредоточились, стараясь упорядоченно, с некоторой дистанцией, построиться. Затем большинство из них достали пистолеты и подняли стволы вверх. По отмашке Белякова прозвучал залп. Потом, через несколько секунд, еще. И, наконец, грянул третий.

Автоматически отворились двери мавзолея, после чего гроб сняли с лафета и стали заносить внутрь.

Процессия проследовала вниз, в подземный склеп.