Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица.

Лонгмен дошел до головокружения, форменного головокружения, ожидая, пока дверь кабины машиниста откроется. Если она вообще откроется! В отчаянии он хватался за этот шанс. А вдруг у Райдера откажет сердце или случится что-то непредвиденное?!

Двое мальчишек смотрели на Лонгмена, робко улыбаясь, как бы испрашивая его одобрения на игру, и он почувствовал, что улыбается в ответ, хотя мгновением раньше не мог даже представить, что способен на такое.

Раздался щелчок открываемого замка. Нет! Нет, бросить все к чертовой матери и смыться! Лонгмен поднял свой сверток и вошел в кабину. Первое, что он увидел, была рука Райдера с пистолетом в окне. Лонгмен неуклюже вытащил свой пистолет и уткнул его в бок машиниста.

— Скатывайся с кресла, — нарочито грубо сказал он. Вслед за Лонгменом в кабину втиснулся Райдер. Теперь пошевелиться в ней было почти невозможно.

— Поехали, — сказал Райдер.

— Вы же не знаете, как вести поезд, — испуганно произнес машинист.

— Не беспокойся, — отозвался Лонгмен. — До аварии дело не дойдет.

Решительно нажав кнопку отключения автоматического тормоза, он сдвинул контроллер влево, и поезд тронулся со станции. На черепашьей скорости он вполз в тоннель. Мимо поплыли сигналы. Зеленый. Зеленый. Зеленый. Желтый. Красный. Поезд вздрогнул и остановился.

— Плавная остановочка, а? — спросил Лонгмен. Он перестал потеть, ему полегчало. — Ни толчка, ни треска, ни заноса.

Голос Райдера вернул его к реальности: «Скажи ему, что тебе надо».

— Я забираю тормозную ручку и все остальное. Сейчас я уйду из кабины. — Лонгмен сам поразился мягкости своего голоса. — Не вздумай что-нибудь сделать.

— Не буду, — торопливо кивнул машинист. — Честно, не буду.

— Лучше не надо, — подтвердил Лонгмен, внезапно ощутив превосходство над перетрусившим ирландцем.

Лонгмен рассовал громоздкие ключи по карманам плаща. Протиснувшись между Райдером и поклажей, он вышел из кабины. Двое мальчуганов с благоговением смотрели на него. Он подмигнул им и пошел по вагону. Один-два пассажира без интереса окинули его взглядом.

Райдер

— Повернись спиной, — сказал Райдер.

Машинист смотрел на него, полный страшного предчувствия.

— Не надо…

— Делай, что говорят.

Машинист медленно повернулся лицом к окну. Райдер снял правую перчатку, засунул в рот палец и стал выковыривать из-за щек марлевые подушечки, затем смял промокшую марлю в комок и засунул в левый карман плаща. Из правого кармана извлек кусок нейлонового чулка, снял шляпу, напялил чулок на голову и, тщательно подогнав прорези для глаз, снова надел шляпу.

Маскировка была уступкой Лонгмену. Сам Райдер уверял, что, за исключением машиниста и его помощника, ни одна душа в поезде не обратит на них внимания, пока они не напялят маски. Тем не менее он не стал спорить, только решительно отверг чрезмерные сложности: грим Лонгмена, белый парик Стивера, накладные усы и баки Уэлкома. Ему вполне хватит марли.

Он слегка тронул машиниста за плечо:

— Можешь повернуться.

Машинист взглянул на маску и тут же отвел глаза.

— Скоро тебя вызовет по рации Центр управления, — продолжал Райдер. — Не отвечай. Понял?

— Да, сэр, — старательно подтвердил машинист. — Я уже обещал другому джентльмену не трогать микрофон. — И после паузы: — Я хочу остаться живым.

Должна была пройти минута-другая, прежде чем встревоженная Башня свяжется с Центром управления: «Все сигналы в зоне проходят ясно, но поезд не отзывается». Для Райдера это был антракт, ничего не надо было делать, только наблюдать за поведением машиниста. Уэлком охранял аварийную дверь, Лонгмен был на пути к кабине второго вагона, Стивер с помощником машиниста двигались к голове поезда. Он доверял Стиверу, хоть извилин у того в голове было меньше, чем у остальных. Лонгмен был умен, но труслив, а Уэлком несобран. Все они годились, пока все шло гладко. А ежели нет…

— Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Ответьте, пожалуйста.

Нога машиниста непроизвольно дернулась к педали микрофона в полу. Райдер лягнул его.

— Простите, это автоматически… — голос у машиниста сел.

— «Пелем один — двадцать три», вы меня слышите? — радиоголос прервался. — «Пелем один — двадцать три», ответьте.

Лонгмен должен уже быть в кабине второго вагона.

— Диспетчер вызывает «Пелем один — двадцать три». Вы меня слышите? Доложите, «Пелем один — двадцать три»…

Машинист смотрел на Райдера с нескрываемой мольбой. На мгновение чувство долга и, вероятно, дисциплины пересилили страх. Райдер покачал головой.

— «Пелем один — двадцать три», «Пелем один — двадцать три», куда вы запропастились, черт возьми!

Лонгмен

С появлением Лонгмена с лица Уэлкома сошла улыбка. На мгновение Лонгмену даже показалось, что Уэлком не пропустит его, и волна паники стала подниматься в нем, как столбик ртути в опущенном в горячую воду термометре. Но тот посторонился и с притворной улыбочкой отворил дверь. Лонгмен набрал в грудь воздуха и прошел мимо.

Между вагонами он остановился, рассматривая проходившие под стальными листами порога толстые электрокабели и аккуратную гроздь соединений. Дверь второго вагона отворилась, и он увидел Стивера. Возле него стоял молодой испуганный помощник машиниста. Стивер передал ему дверной ключ, взятый у помощника. Лонгмен открыл кабину и вошел внутрь. Закрыв дверь, он ощупал рукой панель, вставил тормозную ручку, затем повернул ключ, и сцепка между первым и вторым вагонами разъединилась. Отключив автоматический тормоз, он продвинул контроллер. Открытая сцепка мягко разошлась, и девять вагонов поезда поползли вспять. Доведя дистанцию между ними до полусотни метров, он плавно нажал на тормоз. Поезд остановился.

Пассажиры стали беспокойно оглядываться. Лонгмен представил себе, что должно начаться в Башне.

Каз Доловиц

Выпятив живот, раздиравший пиджак, Каз Доловиц протискивался сквозь толпу на станции «Большой Центр». Каждый шаг он сопровождал чертыханьем. По обыкновению, он переел за ленчем и, по обыкновению же, сделал себе строгое внушение по поводу обжорства, которое в один прекрасный день сведет его в могилу. Смерть как таковая его не пугала, но было бы ужасно обидно не попользоваться пенсией.

Войдя в неприметные ворота с табличкой «Канцелярия дирекции», он миновал пандус с вонючими мусорными баками, за которыми должен был прийти мусорный поезд. Странно, что незапертые ворота не вызывали любопытства прохожих, только алкашей заносило сюда в поисках выпивки. В темноте мерцали глаза — нет, не крыс, а кошек, никогда не видавших дневного света и охотившихся на крыс, наводнявших галерею. Ходила знаменитая история о том, как один субъект, пытаясь ускользнуть от копов, ринулся в отопительную систему, заблудился в лабиринте и в конце концов был целиком, до шнурков сожран крысами.

Прямо перед ним, слепя фарами, стоял Северный экспресс. Двадцать лет назад, в первый день работы никто не удосужился предупредить его, и когда поезд вдруг загрохотал перед носом, у Доловица душа ушла в пятки. С тех пор одной из маленьких радостей Каза стала прогулка с новичком по тоннелю. Неделю назад он сопровождал коллег с токийской подземки, и ему представилась возможность проверить так называемую «восточную бесстрастность». Когда Северный взревел, они завопили и бросились назад. Правда, визитеры быстро оправились и стали жаловаться на вонь, на что Каз не без удовольствия заметил, что это метро, а не ботанический сад. Башня тоже показалась им серой и мрачной. Доловиц обиделся. Служебное помещение — не будуар, все должно быть функционально. Сам он считал линейный таблопульт прекрасным. Разноцветными линиями на нем были отмечены маршруты и местонахождение каждого поезда, проходившего зону.

Он поднялся по ступенькам в контрольный центр, где проводил восемь часов в сутки. Все называли центр попросту Башней — по образцу старых башен, что устанавливались на сортировочных узлах железных дорог.

Доловиц оглядел место действия. Диспетчеры, не отрывая глаз от таблопульта, переговаривались с машинистами и «башенниками» примыкающих зон. Его взгляд скользнул по Дженкинс. К женщине «башеннику», к тому же чернокожей, он не мог привыкнуть даже за месяц. Интересно, кто на очереди — машинисты? Вернее, машинистки? Нет, у него не было никаких претензий к миссис Дженкинс. Она была спокойной, знающей, не орала, но все же…

Из левого угла комнаты его поманил Марино. Доловиц подошел к креслу Марино и встал за ним. На таблопульте Южный местный поезд застрял между «28-й» и «23-й».

— Как труп, — сказал Марино.

— Вижу, — ответил Доловиц. — И давно?

— Две-три минуты.

— Давай сигнал Центру управления, пусть свяжутся с машинистом.

— Не отзывается, — удрученно произнес Марино.

Было много причин, по которым машинист мог не откликнуться на радиозапрос: вылез включить случайно работавший аварийный выключатель или пошел поправить заевшую дверь. Случись что-то посерьезнее, он бы обязательно дал знать по радио линейному диспетчеру. Но при любых обстоятельствах доложить Центру управления машинист был обязан.

Глядя на таблопульт, Доловиц сказал Марино:

— Бьюсь об заклад, у него испортилась рация. А дойти до телефона этому чертову лентяю уже не по силам. Раньше, небось, исправно бегали.

Когда он начал работать на подземке, такой роскоши, как двухсторонняя поездная связь, и в помине не было. Машинист должен был спуститься из кабины, дойти до телефона — они расположены в тоннеле через каждые сто пятьдесят метров — и передать сообщение.

Подавляя отрыжку, Доловиц просипел:

— Какой поезд?

— «Пелем один — двадцать три», — ответил Марино. — Смотри, зашевелился. — Голос Марино зазвенел от удивления. — Господи, да он попер назад!

Райдер

Лонгмен постучал костяшками по металлической двери кабины. Райдер открыл не сразу: он вытаскивал из коричневого саквояжа автомат. Только после этого он впустил Лонгмена.

— Надень маску, — сказал Райдер, ткнув ногой сверток Лонгмена, — и достань оружие.

Он вышел из кабины, держа автомат стволом вниз. В середине вагона Стивер извлекал автомат из своего цветочного ящика. В конце вагона маячил Уэлком. Он ухмылялся, а его автомат издали казался игрушечным.

— Внимание, — громко произнес Райдер и увидел, как пассажиры вразнобой повернулись к нему. — Всем сидеть! Не шевелиться! Кто двинется, пристрелим на месте. Второго предупреждения не будет.

Вагон медленно пошел вперед.

4

Каз Доловиц

Красные полосы на таблопульте Башни начали мигать.

— Движется, — сказал Марино. — Вперед.

— Вижу, — пробурчал Доловиц.

— Опять встал, — тихо продолжал Марино.

— Психоз в чистом виде, — прошипел Доловиц. — Ну, доберусь я до этого машиниста! Что бы он мне там ни пел, без зада останется!

Он вспомнил о миссис Дженкинс. Ее лицо было непроницаемо, Господи, подумал Доловиц, так нельзя: либо следи за языком, либо держи его за зубами. Но попробуй здесь управиться с лексиконом барышни!

— Долго этот проклятый поезд будет торчать? А вы, черт подери, куда глядите? — послышался разъяренный голос из динамика.

Это громыхал главный диспетчер Центра управления. Доловиц ухмыльнулся в одеревеневшую спину миссис Дженкинс.

— Передайте его милости, старший линейный диспетчер уже вышел, — бросил он Марино.

Райдер

Автоматы явились существенной статьей расходов, обрезы обошлись бы куда дешевле. Райдер не любил автоматы: на близком расстоянии они были сокрушительны, но не так точны, их все время уводило вверх и вправо, а на дистанции сто метров они становились малоэффективными. Но он признавал оказываемый ими психологический эффект. Джо Уэлком называл автоматы «оружием респектабельных людей». Оно должно произвести впечатление на пассажиров, которых гангстерские фильмы убедили, что автомат косит людей рядами.

Вагон затих. Райдер прикинул число пассажиров в передней части вагона. Шестьдесят.

Двое мальчишек смотрели как зачарованные на ожившую сцену из телефильма. Их опешившая мамаша так и не решила, что лучше — грохнуться в обморок или защищать своих детенышей. Блондинистый хиппарь с волосами до плеч, в шерстяном пончо, сандалиях на кожаных ремнях и повязкой на голове. Заторможенный. Или накололся, или с пересыпу. Броская черноволосая девица в брезентовой шапочке солдатского покроя. Пятеро негров: двое с какими-то свертками — вытянутые худые физиономии с громадными глазищами; мужчина средних лет, гладкий, прекрасно одетый, с «атташе» на коленях; дородная женщина, наверно, домохозяйка в пальто с плеча какой-то благотворительной особы. Белый старик, щупленький, шустрый, розовощекий, вырядившийся в шляпу жемчужного цвета. Отбросы женского пола и прочие элементы «городского пейзажа». Кроме, может, воинственного черного, с нескрываемым вызовом уставившегося на него, остальные пассажиры сочли за благо стушеваться. «Груз, — подумал Райдер, — не люди, груз. Груз с фиксированной ценой».

Вагон дернулся у него под ногами и остановился. Стивер вопросительно взглянул и после кивка Райдера заговорил монотонным глухим голосом неразговорчивого человека:

— Все в задней половине вагона — встать! Все! И быстро! Райдер, предчувствуя суету в своей половине, цыкнул: — Не вы! Сесть и не шевелиться! Кто двинется, пристрелю на месте!

Чернокожий бунтарь вдвинулся в свое сиденье. Нарочито, с демонстративным неповиновением. Райдер перевел ствол автомата на его грудь. Тот успокоился.

— Живо! Вы по-английски понимаете?! Что, копыта примерзли?

Вот это уже зря. Пассажиры были вполне послушны, Уэлком же начал импровизировать…

Двери кабины отворились, и из нее показались Лонгмен с машинистом. Лонгмен что-то тихо сказал своему подконвойному, тот кивнул и стал выискивать место. Нерешительно постояв рядом с хиппарем, он двинулся дальше и тяжело опустился около чернокожей толстухи.

Райдер проверил своих пассажиров, переводя ствол автомата с одного на другого. Девица в брезентовой шапочке барабанила ногой по шахматным клеточкам пола. Хиппи клевал носом, улыбаясь и не открывая глаз. Чернокожий воитель, скрестив руки на груди, испепелял взглядом «дядю Тома» — хорошо одетого негра с «атташе», сидевшего через проход. Пассажиры в конце вагона, выстроенные по трое, стояли лицом к двери, а беспокойный Уэлком вел себя, точно конвойная собака.

Лонгмен открыл ключом дверь и спрыгнул вниз.

Пауза тянулась томительно долго. Внезапно свет в вагоне мигнул и погас, в темноте замерцали лишь аварийные лампочки. Пассажиры заерзали.