Улица Рубинштейна и вокруг нее. Графский и Щербаков переулки

«Зал Павловой, — отмечает Ю.Л. Алянский, — как большинство такого рода залов, придерживался традиции устраивать спектакли и вечера с благотворительной целью. Н.Н. Ходотов поставил „Вишневый сад“ в пользу студентов Университета. Состоялись балы-маскарады в пользу еврейской студенческой кассы университета и в пользу студентов-мусульман. В 1911 г. — снова благотворительный вечер, устроенный Ходотовым, на этот раз в пользу студентов-технологов: две пьесы А.Т. Аверченко — „Красивая женщина“ и „Рыцарь индустрии“. В концертном отделении выступили сам Аверченко, А.И. Куприн, певица Н.В. Дулькевич.

В 1913 г. в зале Павловой работала уже упомянутая Студия В.Э. Мейерхольда, ставшая центром театрального новаторства. В ее программе значилось: изучение техники сценического достижения; основные принципы сценической техники импровизационной театральной итальянской комедии (comedia dell’arte) и применение в новом театре традиционных приемов спектаклей XVII и XVIII вв.; музыкальные чтения в драме и т. д. Занятия приходили три раза в неделю по три часа вечерами. Вместе с Мейерхольдом в работе Студии участвовали режиссер В.Н. Соловьев, композитор М.Ф. Гнесин, художник Ю.М. Бонди. Студийные сценические опыты можно было увидеть на открытых вечерах-показах, почти всегда зрители присутствовали на занятиях. К числу старших студийцев принадлежали Л.Д. Блок, В.П. Веригина, К.Э. Гибшман, К.К. Тверской, Е.И. Тиме. Посещение Студии считалось престижем среди петербургской публики и среди иностранных гостей, здесь бывали, в частности, Линдер и Маринетти. „Конечно, комедианты Студии были в большинстве своем молоды и неопытны, но они страстно искали пути к возрождению театра. Все, что делалось в Студии В.Э. Мейерхольда, было задорным и веселым творчеством“, — писал театровед А.И. Дейч»[609].

В 1913–1916 гг. на сцене зала Павловой выступал «Фарс» А.С. Полонского. «Александр Семенович Полонский, — читаем мы в посвященном ему очерке, — был известным опереточным комиком. На опереточной сцене он пользовался постоянным и заслуженным успехом. Но его тянуло к более масштабной театральной деятельности. Первый его театральный проект — театр эстрадных миниатюр „Летучая мышь“ — не принес ему лавров, прежде всего, из-за того, что своему детищу по неясной причине присвоил чужое прославленное имя, очевидно, рассчитывая возбудить интерес публики таким странным способом. Но актер после провала не унывал и открыл в зале Павловой еще один театр под названием „Троицкий фарс А.С. Полонского“ и продолжил демонстрацию легковесных пьесок игрового характера. В их числе шла пьеса, посвященная царкосельским альковным приключениям — „Царские грешки“. В ней под прозрачными псевдонимами действовали балерина Ксешинская и наследник престола будущий царь Николай II. Не обошлось без скандала. Во время исполнения пьесы (это было уже в 1917 году) один из зрителей, офицер, прервал спектакль громкими репликами об оскорблении императорской особы. В зале началась потасовка. Группа зрителей ворвалась за кулисы и пригрозила артисту Емельянову, игравшему Ники, что „без крови не обойдется“. Но все-таки, кажется, обошлось. Пьесу сняли, и через несколько дней зрители на здешней сцене увидели другой фарс „Приют любви“, главным атрибутом которого была кровать, а также демонстрация нижнего белья. Как отмечали газеты, белье у актрис было изящное и дорогое. В 1918 году Полонский эмигрировал, и его сценическая карьера прекратилась»[610]. И еще один эпизод из театральной жизни зала Павловой в предреволюционные годы. Здесь показали скандальный спектакль, поставленный Евреиновым и Михаилом Фокиным по пьесе Сологуба «Ночные пляски», где танцевали двенадцать обнаженных «королевен-босоножек». Спектакль был разовым: его показали сначала в Юсуповском дворце, затем в театральном клубе «Лукоморье» и наконец в зале Павловой[611].

Одна страница зала собраний А.Н. Павловой связана с деятельностью Дома Польского «Огниско» («Очаг»). Как пишет Т.М. Смирнова, автор монографии, посвященной деятельности польских общественных организаций в нашем городе: «В ходе Первой русской революции, на основании Временных правил об обществах и союзов 1906 г., в разных городах России стали создаваться Польские Дома как место сосредоточения — очаги — общественной жизни местных польских колоний. По форме регистрации эти организации числились обществами, а по содержанию работы были клубами, своеобразными домами культуры, так как сфера их деятельности включала различные направления — досуговое, просветительское, художественное и пр., а также неформально объединяла все польские организации того или иного города.

В Петербурге Дом Польский „Огниско“ зарегистрирован 6 марта 1907 г. По Уставу, целью организации — объединение польской общественности в Петербурге и создание условий для постоянных культурных контактов. Членами „Огниска“ могли быть лица польской национальности любого пола. Социальный состав не регламентировался, но, по общему правилу, студенты высших учебных заведений могли участвовать в работе организации только на правах гостей. Членский взнос составлял 15 рублей в год. Члены делились на действительных, пожизненных и почетных, все принимались на общих собраниях. Правление (Комитет) общества избирались на общем собрании, причем регламент предусматривал 50-процентную ротацию членов правления в течение года по жребию.

Социальный состав членов „Огниска“ был преимущественно интеллигентско-мелкобуржуазным, а в Правлении присутствовали представители польской политической и культурной элиты. Первым председателем „Дома Польского“ стал адвокат, генерал, член Государственной Думы Александр Бабяньский, вице- председателем — Стефан Яблоньский, казначеем — Михаил Козерский, секретарем и одновременно библиотекарем — Бронислав Зданович…

В дальнейшем руководящий состав „Огниска“ неоднократно менялся, но многие избирались неоднократно, только занимая разные посты в составе Правления».

Т.М. Смирнова выделяет в деятельности «Огниска» несколько направлений: проведение различных докладов, имевших общественное звучание: организацию концертов и вечеров с концертной программой, преимущественно национальных авторов; формирование доступной библиотеки; создание разнообразного досуга для сплочения петербургской Полонии — балов, юбилейных торжеств, вечеринок, допускались даже азартные игры. По утверждению газеты Dziennik Petersburski, Правление «Огниска»: «…делает все, чтобы сосредоточить в себе польскую жизнь с любой точки зрения — как общественной, так и культурной», вход на мероприятия для членов «Огниска» был бесплатный (за редким исключением), посетители платили 1 руб., студенты — 30 коп.

О масштабах деятельности «Огниска» можно судить, в частности, по его денежному обороту. Так, годовой оборот за 1914 г. составил 16 662 руб. 03 коп., долг в Торговом банке за год уменьшился на 1850 руб. и на 12 сентября равнялся 1200 руб.

Как отмечает исследователь: «„Огниско“ был площадкой, доступной для разных польских обществ, и его адрес — Троицкая ул., 13 — встречается в объявлениях многих из них. Здесь проходили заседания правлений, общие собрания, вечера и другие мероприятия».

Наиболее частыми «гостями» «Огниска» были Союз польских врачей и естествоиспытателей, Общество охраны исторических памятников, объединение «Спуйня» и др. Хотя коллективное членство не предусматривалось, на практике польские организации Петербурга рассматривали «Огниско» как свой общий Дом. Это восприятие «Огниско» отражалось и в самом известном столичном справочнике — в адресно-справочной книге «Весь Петербург», где «Дом Польский — Огниско» помещался не в разделе «Общества», а под рубрикой «Общественные собрания».

Для чтения докладов в «Огниско» приглашались известные ученые, яркие публицисты, а иногда и модные персонажи общественной жизни. Доклады на собраниях и заседаниях отдельных обществ предназначались в основном для их членов, но в «Огниске» читались и доклады, которые можно назвать общими, — для всех членов, гостей и посетителей Дома. Лекции — платные, но зал был переполнен. Лекции в основном посвящались проблемам психологии и сознания, как индивидуального, так и общественного…

Единственным видом самодеятельного творчества, постоянно культивируемым в «Огниске», Т.М. Смирнова называет театр: «При „Огниске“ действовало Объединение любителей сцены (Zrzeszenie Milosnikow Sceny), называемое также Драматическим обществом. Среди его членов был собственный драматург — Зигмунт Пшибыльский, пьесу которого „Анткова свадьба“ ставили и в „Огниске“, и в других польских драматических коллективах».

«В „Огниске“, — пишет автор цитируемой монографии, — устраивались художественные выставки польских мастеров. В мае 1914 г. открылась выставка картин варшавского художественного салона „Искусство“ с произведениями „наших перворазрядных художников“. Газета Dziennik Petersburski поместила отзыв о выставке, на которой были представлены проф. Аксентович из Кракова (пастельные „головки“), Аугустинович — мастер акварели, „наш первый баталист“ Войцех Коссак, Яцек Мальчевский — мастер символов и лучший колорист, проф. Альфред Веруш-Ковальский, Леон Вычулковский, Жмурко, Альхимович, „маэстро европейской известности“ Ян Матейко и др.».

Самой яркой стороной деятельности «Огниска», по мнению исследователя, — это концерты: «Они проводились часто и всегда пользовались успехом — ведь их участники были известные, а иногда и знаменитые польские музыканты, певцы, актеры. Концерты также входили в программу торжественных мероприятий и праздников, иногда совмещались с проведением вечеров отдыха, доход обычно направлялся в пользу какой-либо благотворительной организации. Организатором концертной работы была живущая в Петербурге пианистка Люцина Робовская, она и сама принимала участие в концертах».

Заметными событиями в жизни петербургской Полонии и деятельности «Огниска», отмечает Т.М. Смирнова, были коллективные празднования Нового года и зимние балы: «В феврале 1914 г. в „Огниске“ последовательно состоялись три бала: „Бал Мимозы“, „Редута в оранжевых тонах“ и традиционный и самый популярный „Белый Бал“. Каждый был тематически обусловлен, от темы зависел характер костюмов, о лучших нарядах затем упоминали в прессе. Например, „Редута“, то есть бал-маскарад, была посвящена танго, посетители были в „странных костюмах, желая своего и чужого удовольствия“, многие были в масках. На балах играл оркестр, специальные распорядители руководили танцами, в которых участвовало до 60 пар. Обязательно исполнялись разные мазурки — „простая“ и „сложная“ (последняя с замысловатыми котильонными фигурами). Несколько дам исполняли обязанности хозяек (цветочный киоск, крюшон, распорядительницы в зале). Быть в числе распорядителей и хозяек считалось почетной, хотя и нелегкой обязанностью, их всех обязательно поименно называли в газетных откликах на мероприятие.

Во время войны деятельность „Огниска“ расширилась в связи с ростом польской колонии, возникновением новых задач, вызванных необходимостью помощи беженцам и раненым, появлением новых польских организаций, наконец, общественным подъемом после Февральской революции.

Деятельность „Огниско“ в доме на Троицкой ул., 13, указывает исследователь, продолжалась до 1918 г. 5 мая 1918 г. Польским отделом Комиссариата по национальным делам был открыт Польский Народный дом на Моховой ул., 34, ставший фактически преемником прежнего Польского дома — „Огниско“»[612].

Еще одно объединение поляков, деятельность которого связана с домом Павловой, — Польский Союз врачей и естествоиспытателей. Союз включал в себя пять отделений: 1) медицинское; 2) естественно-историческое; 3) фармацевтическое; 4) одонтологическое; 5) естествознания (техническое). При Союзе состоял также особый комитет по постройке больниц. Председателем Союза был действительный статский советник, профессор С.И. Залеский[613].

В 1920-е гг. в бывшем доме Павловой работали театр «Кривое зеркало», Украинский театр, в 1930-е гг. — Ленинградское областное управление театров и «Новый театр»[614].

Из «Путеводителя по Ленинграду» за 1940 г. мы узнаем, что здесь одновременно располагалось семь (!) творческих коллективов: Малый передвижной театр, Межрайонный театр, Театр имени обкома ВЛКСМ (был и такой!), Театр комедии и сатиры, Театр Ленинградской оперетты, Театр малой оперетты, Театр по делам искусств при Ленсовете (так и написано в путеводителе), а еще отдел художественной самодеятельности (будущий дом!), а также школа[615].

В 1930-е гг. — под № 21 как школа 2-й и 3-й ступени (полная), в 1940-м — под № 26, позже как 218-я, директоры школы в предвоенные годы — П.И. Кожинский и В.П. Итс[616]. Школа продолжала свою работу и в годы блокады Ленинграда; к 70-летию Победы, 13 мая 2015 г., в вестибюле театра «Зазеркалье» установили мемориальную доску в память учителей и учащихся этой школы. У поэта Анатолия Молчанова, ребенком пережившего блокаду, есть стихотворение, посвященное трагическому эпизоду у здания школы, свидетелем которого он стал:

На Рубинштейна, возле школы Среди играющих детей Свист обогнав, снаряд тяжелый Взорвался сотнями смертей. Убийца злобный и жестокий Послал снаряд не наугад. Знал хорошо фашистский гад, Когда кончаются уроки. Снаряд, бездушная болванка, Не заблудился, долетел, Чтоб не в броню ударить танка, А в плоть горячих детских тел. Взрыв полыхнул, пространство выев, Круг смерти кровью очертив. Объяты ужасом живые, Себя средь мертвых ощутив. Плач, стоны, в шоке и угаре Мальчишка весь в крови бежит. А девочка на тротуаре С ногой оторванной лежит И умоляет со слезами, Дрожащим голосом звеня: Не говорите только маме, Что нету ножки у меня!..[617]

Из всех перечисленных ранее учреждений долгожителем оказался Ленинградский Межсоюзный дом самодеятельного творчества (ЛМДСТ), основанный в 1938 г., находился в ведении управления по делам искусств при Ленсовете. Формы работы: творческие студии и семинары, метод и репертуарная помощь самодеятельным коллективам, первый директор — видный театральный деятель С.Д. Голубев. В 1941 г. переименован в Дом народного творчества, в годы войны здесь организовали бригады для обслуживания госпиталей и бойцов Ленинградского фронта, в 1953 г. передан в управление культуры, а в 1960 г. — областному совету профсоюзов. В 1978 г. переименован в ЛМДСТ, занимается развитием всех видов творчества, формированием репертуара самодеятельности коллективов и пропагандой их лучшего опыта, организацией фестивалей, праздников, смотров и конкурсов. Здесь открыты десятки творческих объединений: студия художников, танцевальный ансамбль и ансамбль бальных танцев, оркестры народных инструментов и баянистов, устраивались городские выставки и др. Под крышей этого истинного очага культуры получили рождение многие творческие объединения, ставшие впоследствии известными профессиональными коллективами Ленинграда. А скольким известным артистам и музыкантам дал путевку в большое искусство этот Дом! Но главное — многие десятилетия сюда со всех концов города после работы «на огонек» спешили сотни ленинградцев развить свой творческий потенциал. Многие ленинградцы помнят замечательные концерты, спектакли, выставки, которые регулярно проходили в этом Доме. Именно здесь 25 ноября 1953 г. впервые после долгого перерыва возобновили постановку по пьесе В. Маяковского «Баня». А какие творческие фестивали были организованы здесь. Низкий поклон сотрудникам этого замечательного учреждения, истинным подвижникам культуры, за их вклад в развитие самодеятельного творчества ленинградцев.

В 1982 г. на базе Дома самодеятельности открылся Ленинградский рок-клуб. Его создание было попыткой властей сгладить идеологическую конфронтацию с рок-музыкантами. С одной стороны, рок-клуб предоставлял музыкантам право на профессиональную деятельность (оплачиваемые концерты, возможность «литовать» тексты, т. е. получать цензурное разрешение на их публичное исполнение, записываться, приобретать инструменты и аппаратуру, проводить фестивали рок-музыки и т. д.), а с другой — позволял идеологически контролировать жизнь в рок-сообществе и творчество рокеров.

Члены Ленинградского рок-клуба. Группа «Аквариум»

Удостоверение члена Ленинградского рок-клуба

В это время выдвинулись группы, творчество которых определяли талант лидеров — авторов музыки, текста и ведущих исполнителей. Наиболее авторитетные стилевые ориентации: постпанк («Аквариум», Б. Гребенщиков; «Кино», В. Цой; «АукцЫон», О. Гаркуша; «Автоматические удовлетворители», А. Панов; а также «АВИА», «Странные игры», «Объект насмешек» и др.); хард-рок («ДДТ», Ю. Шевчук; «Алиса», К. Кинчев; а также «Телевизор», «Присутствие» и др.); арт-рок («Джунгли», «Сезон дождей», «Тамбурин», «Охота романтических их)»; фолк-рок («Ноль», Ф. Чистяков; «Яблоко»), концептуализм («Поп-механика», С. Курехин). Многие из этих групп существуют и ныне, рок-клуб сыграл положительную роль в их становлении[618].

Эмблема театра «Зазеркалье»

Уже более двадцати лет в доме на ул. Рубинштейна, 13, работает Государственный детский музыкальный театр «Зазеркалье». Организован в 1987 г. при содействии Главного управления культуры как самостоятельный коллектив — в составе детского отделения Ленконцерта, открылся 27 декабря 1987 г. оперой Л.А. Десятникова «Браво — брависсимо, пионер Анисимов, или Никто не хочет петь». Основой труппы стал курс актеров Музыкального театра Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. «Зазеркалье» возглавили руководитель курса — режиссер А.В. Петров и дирижер П.А. Бубельников. С 1989 г. размещался в помещении ДК им. В.А. Шелгунова (ул. Шамшева, 8), а с 1994 г. — на ул. Рубинштейна, 13. В репертуаре театра спектакли на музыку зарубежных и отечественных композиторов, в т. ч. прежде не предназначавшиеся для сценического воплощения: «Детский альбом» П.И. Чайковского, «Рождественская мистерия» И.С. Баха; классические оперы: «История солдата» И.Ф. Стравинского, «Сказка Гофмана» Ж. Оффенбаха, «Богема» Д. Пуччини, «Летучая мышь» И. Штрауса; произведения современных композиторов: «Хоббит» Р.Б. Львовича, «Алиса в Зазеркалье» Е.И. Подгайца. С момента открытия в составе труппы заслуженные артисты Е.Э. Терновая, Ю.А. Давиденко, во многих спектаклях заняты — В.В. Гордиенко, Е.В. Попель, А.Е. Ресанина. «Зазеркалье» не только детский, но и семейный театр.

Замечателен и современный репертуар театра. Здесь и классика: оперы В.А. Моцарта «Волшебная флейта» и «Снегурочка» Н.А. Римского-Корсакова, домашний спектакль «Спящая красавица» на музыку П.И. Чайковского по мотивам сказки Ш. Перро. Специально для маленьких детей поставлены фолк-мюзикл А. Беспалова в двух действиях по мотивам сказок Х.К. Андерсена «Хрюшечка-хаврюшечка», и симфоническое цирковое представление по опере С. Прокофьева «Петя и волк», очень страшная история для поросячьего трио с виолончелью на музыку А. Жученко «Три поросенка» и еще два спектакля на его музыку «Сказание о Рикки-Тикки-Тави» и «Дюймовочка»[619].

К сожалению, не удалось в полной мере осуществить тот потрясающий проект, о котором 20 лет назад в газете «Вечерний Петербург» рассказала журналист Татьяна Артемова:

«За дверьми с синими фламинго появились люди, которые вознамерились вывести свою сказку на улицу. Они вместе с многочисленными друзьями разработали проект. С длинным и пышным названием: „Магия театра открывает красоту петербургских дворов“. За ним — настоящее дело. Как минимум, это создание „Старинного Петербургского подворья“. Для чего вполне сгодится внутренний двор театра с обилием арок, с воссозданием быта Петербурга девятнадцатого века. Фантазия авторов простирается дальше — уже они видят выставку игрушки, висящую на гигантском тополе, подсвеченном прожекторами. Уже представляют себе, как семьи будут собираться сюда на рождественские и пасхальные балы.

Но это — программа-минимум. А есть и максимум: создать ни больше ни меньше, как Театральный бульвар. (Может он назваться и Детским.) Такое место семейного отдыха. Правда, оно, в отличие от пяти других адресов, уже предусмотренных планом развития центра, пока существует только в дерзких мечтах авторов. Зато, по их мнению, Театральный бульвар вместе с „Двором чудес“, с Балаганом, придуманным художником Андреем Блиновым, с использованием соседства двух театров, близости кафе „Сударыня“, всегда открытого для творческих идей, вместе с несуществующими пока детским кафе, Музеем игрушки, Чайным садом превратят этот кусочек улицы Рубинштейна от Толстовского дома до Графского переулка (между театрами „Зазеркалье“ и Малым драматическим) в живой исторический „объект“, интересный туристам и всем нам. Он способен стать такой же достопримечательностью, как Музей Шерлока Холмса в Лондоне. И действительно, где еще можно, пройдя полутемной аркой, вернуться на сто лет назад и оказаться в окружении шарманщиков и молочниц, разносчиков старинных лакомств, которым мы уже и названия не помним? Где еще герои сказок вступят с вами в восхитительную игру?

Александр Петров (художественный руководитель „Зазеркалья“, он же — руководитель проекта) с друзьями — большие мечтатели. Пока у них нет денег на самое злободневное — косметический ремонт театра. А они уже видят карусели и Балаган, русскую игровую площадку и Чайный домик. Пока они терпят соседство веселых и очень энергичных соседей из Рок-клуба. (Мелодии из жизни не во всем совпадают.) Но вспомним, что еще недавно у „Зазеркалья“ не было и своей крыши над головой. А нынче есть. И еще есть желание ввести нас в светлый мир своей сказки… На улице Рубинштейна в Петербурге появится мемориальная доска Ленинградскому рок-клубу. Ее проект отобрали по итогам конкурса эскизов, будущая достопримечательность уже проходит экспертизу Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры Петербурга (КГИОП).

Их главное упование (в рамках реализации программы-максимум), чтобы проект Театрального бульвара был включен в план реконструкции центра. Тут, конечно, дело за властями и за добровольными помощниками. Богатыми. Ну, а когда ослепительный проект станет реальностью и превратится в „популярный экскурсионно-туристический объект“, может, тогда и правда деньги потекут в городскую или районную казну. И расплатившись с долгами, то есть отблагодарив всех своих кредиторов-благодетелей, театр купит много-много краски, и мы выкрасим наконец не только фасады домов на нашей улице, но и внутренние дворы, а может, и звонков на дверях «коммуналок» станет поменьше. Но даже, если это не случится так скоро, надежда провести с семьей рождественские праздники под снежными хлопьями, среди каруселей, под чудную музыку вместо звона пустой бутылки, вылетевшей из окна, или шума безобразной ссоры, затеянной от нечего делать скучающими подростками, согреет нашу жизнь. А от тепла вдруг растает ледяная грань, отделяющая настоящий мир от темной бездны мрачного, совсем несказочного зазеркалья. И улыбнется из тьмы Чеширский кот. Ведь так бывает?»[620].

Шагом к реализации этого театрального проекта стал тот замечательный перфоманс, который организовали режиссеры, художники и артисты во дворе театра. На первом этаже дома слева и справа от входа в театр своих посетителей ждут Grand cafe «Чайный дом», бар «Архитектор», ресторан «Hunt».

Дом № 15–17 (Толстовский)

Дом № 15–17 по улице Рубинштейна, так называемый Толстовский, пожалуй, самый известный на этой улице. Он занима ет большой участок от набережной реки Фонтанки до улицы Рубинштейна. Дом возведен в 1912 г. по проекту Ф.И. Лидваля в неоклассическом стиле, пришедшем на смену модерну[621]. Фасад пятиэтажного здания, выходящий на улицу Рубинштейна, оформлен огромной въездной аркой с чугунными воротами и двумя симметричными входными арками меньших размеров в обрамлении пилястр с завершениями в форме обелисков. Между ними расположены характерные для модерна овальные окна. Дополняют оформление фасада большие окна-витрины первого этажа, сандрики в форме прямоугольных фронтонов над окнами с балконами и скульптурные изображения ваз «под античность» в нишах второго этажа. Углы лицевого фасада украшены причудливым геометрическим орнаментом и отдельными фрагментами штукатурки «под шубу».

Дом № 15–17. Фото авторов, 2021 г.

Дом № 15–17. Фото нач. XX в.

План дома № 17

Предыстория дома отражена в очерке А.Ф. Векслера и Т.Я. Крашенинниковой «Из истории домового места» в книге «Толстовский дом. Гений места», а также изучены нами по архивным материалам ЦГИА СПб и адресным книгам «Весь Петербург».

Из «Атласа тринадцати частей…» мы узнаем, что в 1849 г. на месте будущего Толстовского дома находилась усадьба Василия Тимофеевича Никулина, которая перешла к нему в 1882 г. от матери. Ширина участка вдоль красной линии улицы составляла 47 саж., что чуть более 100 м, а общая площадь участка составляла около 4,5 тыс. кв. саж. Со стороны набережной построено четыре дома. По левой стороне трехэтажный, в глубине двора четырехэтажный, в котором нижние этажи каменные, а верхние деревянные. Завершали красную линию по набережной два небольших двухэтажных каменных флигеля. В чердачном помещении — прачечная, в подвалах — съестные и мелочные лавки.

За домами достаточно хаотично расположены ледники, сараи, конюшня, сеновалы, остальная земля занята садами и огородами. На участке, выходящем на Троицкий переулок, числились дровяной двор и торговые бани III категории[622].

В 1860 г. все имущество В.И. Никулиной продано жене титулярного советника Марии Федоровне Руадзе[623], а в 1863-м новая домовладелица обратилась в городское Кредитное общество за ссудой под залог приобретенного имущества.

При его оценке 21 сентября 1863 г. архитектор А.И. Климов сообщал, что: «…имущество заключается в двух каменных трехэтажных домах с таковыми же четырьмя флигелями во дворе, из коих: два по три этажа — один из них с надстройкой части четвертого этажа и один в два этажа; каменных банях, состоящих из трех корпусов, и земля, числящаяся в участке третьем под банями, флигелем и двором 1872 кв. саж. На 3-м участке, выходящем на Троицкий переулок, внутри двора, стояли торговые 15-копеечные мужская, женская и нумерные бани содержателя Александра Васильева. Бани состояли из различных каменных отделений в один этаж, старой постройки. Паровой машины при водокачке не имеется, а вода поднимается лошадиной силой»[624].

При оценке архитектор скрупулезно описывает все, что видит, и представляет опись имущества, находящегося в банях госпожи Руадзе: «…большой медный котел, 18 тазов, 18 шаек, 3 ведра. В сторожке — икона Спасителя, 1 лампа висячая. От котла во все краны проведены медные трубы»[625].

В 1863 г. в двух лицевых домах, выходящих на Фонтанку, и четырех дворовых флигелях устроено 37 квартир. На первом этаже нового дома, построенного М.Ф. Руадзе, размещались «мелочные лавки, а в центре магазин на два света с большим входом со сводами и тремя дверями». Домовладельцы занимали две квартиры по двенадцать комнат на втором и третьем этажах и небольшую, на шесть стойл, конюшню. Во втором доме, расположенном на набережной, проживали барон Геринг и купец Матвеев, содержащий лабаз и арендовавший сарай. Основные жильцы дворовых флигелей — мелкие чиновники, мещане и крестьяне, доход с них был небольшой, так же как и с народных бань.

Основную ценность представлял большой земельный участок, тот, что выходил на набережную реки Фонтанки, занимал 1759 кв. саж., второй — 904 кв. саж., и третий по Троицкому переулку — 1872 кв. саж.[626]

Строительство и содержание домов требовало больших денег, а взятая в Санкт-Петербургском городском кредитном обществе ссуда ушла на возведение новых зданий, и когда задолженность по ссуде достигла 190 тыс. руб., госпожа М.Ф. Руадзе взяла в долг эту сумму у несовершеннолетней дворянки С.А. Акимовой, под залог трех выделенных ею участков. О чем свидетельствует ее заявление в Санкт-Петербургское городское кредитное общество от 31 июля 1863 г.: «Я, нижеподписавшаяся, состою должной дочери дворянина девице Саломее Агафоновой Акимовой 190 000 руб., каковая сумма занята мной под залог моих каменных домов, находящихся в СПб, Московской части 2-го квартала по наб. Фонтанки под № 52 и 54 и по Троицкому пер., 15, 17 и 19, которые после того разделены мной на четыре участка под № 1, 2, 3 и 4. Ныне, желая на основании Вышеутвержденного Устава СПб Гор. кредитного общества, означенного дома моего три участка, а именно 1, 2 и 3-й, заложить в Обществе»[627].

Однако материальное положение М.Ф. Руадзе и после этого займа не улучшилось. Неоднократно ее имущество выставлялось на торги. Какое-то время она пыталась гасить свой долг Санкт-Петербургскому городскому кредитному обществу[628], пока в 1868 г. с публичных торгов ее имущество не продали девице С.А. Акимовой, а после замужества — княгине С.А. Эристовой. Сделку засвидетельствовал нотариус Алексей Александрович Ратьков-Рожнов: «Выдана купчая жене поручика лейб-гвардии Гусарского полка княгине Саломее Агафоновне Эристовой — на купленные ею с публичных торгов в СПб окружном суде 12.10.1868 каменные дома, называемые участками 1, 2 и 3, принадлежавшие Руадзе»[629], следует отметить, что князь Д.Е. Эристов по доверенности М.Ф. Руазде вел ее дела в Санкт-Петербургском городском кредитном обществе. Его родословная заслуживает того, чтобы о ней рассказать хотя бы кратко.

Свою фамилию род Эристовых получил от начальников округов — Эристов (т е. предводителей народа), которые, пользуясь смутами Грузии, обратили свое звание в потомственное и стали удельными князьями, а некоторые стали и независимыми владельцами. Среди представителей этого рода — известный грузинский поэт, драматург, этнограф Рафаил Давидович Эристов (1824–1901).

В Россию и в Санкт-Петербург представители рода выехали с царями Вахтангом и Бакаром в 1724 г. Потомок этих российских Эристовых и стал мужем домовладелицы. Поручик лейб-гвардии Гусарского полка Давид Евстифеевич Эристов[630] от имени своей жены Саломеи Агафоновны вел дела в Городском кредитном обществе.

В «Ведомости о доходах с дома» от 17 марта 1869 г. мы находим имена жильцов дома С.А. Эристовой: генерал-адъютанта барона Василия Карловича Ливена, проживавшего в 8-комнатной квартире; прежней владелицы Марии Федоровны Руадзе, занимавшей 12-комнатную квартиру; такую же квартиру снимал лейтенант Карл Петрович фон Дезен. В самой большой 14-комнатной квартире жили братья, купцы 2-й гильдии Алексей и Николай Ильичи Керины; в 7-комнатной квартире — академик Серебряков[631].

Самый известный жилец дома в то время — Эрнест Иванович Жибер (1823–1909), академик, архитектор и профессор Императорской Академии художеств, архитектор главного дворцового управления[632], снимавший 10-комнатную (о нем речь впереди в связи с другим адресом на Троицком пер.). В дворовом флигеле четыре квартиры (всего 15 комнат и 4 кухни) занимали военные служители[633].

По отзыву архитектора А.И. Климова от 1 февраля 1869 г., хотя изменений в постройках не последовало, но они новыми домовладельцами «не поддерживаются ремонтом и все более приходят в упадок», более того, повторилась история М.Ф. Руадзе, из-за неуплаты долгов Городскому кредитному обществу имущество С.А. Эристовой неоднократно выставлялось на продажу[634].

7 января 1870 г. санкт-петербургским нотариусом Есиновым была совершена купчая на проданный княгиней Эристовой действительному статскому советнику Густаву Ивановичу Франку дом «с переводом на покупщика долга Городскому кредитному обществу»[635].

Серьезных изменений в имуществе Г.И. Франка во время его владения домом не произошло. Из событий его 10-летнего владения упомянем лишь пожар, убыток которого составил крупную по тем временам сумму в 4 тыс. руб.[636]

29 июня 1880 г. по духовному завещанию покойного Г.И. Франка принадлежавшее ему имущество перешло во владение его сыновей Юнкера и Федора и гвардии полковника Виктора Густавовича Франков, доктора Германа Андреевича Донберга, баронессы Елизаветы Густавовны Ливен, баронессы Лидии Густавовны фон дер Брюгген и дочери действительного статского советника Марии Густавовны Франк, в 1889 г. наследники Г.И. Франка продали имущество жене генерал-адъютанта графине Екатерине Леонидовне Игнатьевой[637]. Графиня вместе со своим мужем, дипломатом и государственным деятелем графом Николаем Павловичем Игнатьевым, имели в своем владении в Санкт-Петербурге около десятка домов. Граф Н.П. Игнатьев, оставив дипломатическую деятельность, проявил себя на посту министра государственных имуществ и министра внутренних дел, но конец его карьеры оказался печальным. В своих воспоминаниях Алексей Алексеевич Игнатьев, племянник Николая Павловича, пишет: «Когда-то Николай Павлович Игнатьев был гордостью семьи. А закончил он жизнь полунищим, разорившись на своих фантастических финансовых авантюрах»[638].

Что из себя представляло имущество графини Е.Л. Игнатьевой накануне его продажи М.П. Толстому? Об этом можно судить по описи, составленной архитектором Городского кредитного общества А.И Ковшарова от 5 ноября 1905 г. В эту опись он включил: каменный четырехэтажный лицевой дом по набережной с 3 балконами и «подъемной машиной», 2 трехэтажных каменных дома на набережной, 1 пятиэтажный, 3 четырехэтажных, 2 трехэтажных и 3 двухэтажных дворовых флигеля, 3 каменные одноэтажные службы. Во всех домах установлены ватерклозеты, ванны и раковины. По мнению архитектора, осматривавшего дом, все постройки «в капитальных частях прочны и содержатся удовлетворительно»[639].

Что же вынудило графиню Е.Л. Игнатьеву продать этот дом? Недоимки Городскому кредитному обществу, долги, в которые она вынуждена была войти. В архивном деле представлен список из 12 человек, которым задолжала графиня на общую сумму 800 тыс. руб. Так что продажа дома графу М.П. Толстому в 1909 г., взявшему на себя часть долга, для нее стало благом[640].

Инициатор строительства дома генерал-майор Михаил Павлович Толстой — герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич наградил тогда еще полковника Толстого орденом Св. Георгия IV степени за его участие в обороне Шипки, где его талант организатора и руководителя проявился в большей степени. За проявленную им храбрость в боях за Стару Загору 19 июля 1877 г. графу Толстому вручено Золотое оружие с надписью: «За храбрость». Кроме уже упомянутых наград полковник Толстой награжден орденами Св. Станислава III, I и II степеней, Св. Анны III, II степеней. Последняя его боевая награда за участие в обороне перевала Шипка в августе 1877 г. — орден Св. Владимира IV степени с лентой и мечами[641].

В последние годы своей жизни граф Толстой, проживая в доме на Моховой ул., 29, задумал строительство грандиозного доходного дома на Фонтанке и пригласил к реализации этого проекта одного из самых известных архитекторов модерна Ф.И. Лидваля.

В архивном деле Городского кредитного общества прослежены основные этапы строительства дома, от момента, когда Михаил Павлович обратился в правление Городского кредитного общества за ссудой под залог своего имущества на возведение нового дома, до завершения строительства.

Уже в марте 1912 г. архитектор А.И. Богданов отмечает, что: «…окончено строительство 5-этажного с мансардами налицо и 6-этажного со стороны двора дома на высоком подвале и также 6-этажного надворного флигеля с большими квартирами и хорошей отделкой»[642].

В «Ведомости о доходах с дома» указаны до 250 квартир и 419 комнат. В опись вошли также 39 открытых балконов, подъемные машины (лифты), ватерклозеты, раковины, ванны, гаражи и другие блага цивилизации, в акте оценочной комиссии от 6 февраля 1913 г. указано, что «имущество М.П. Толстого увеличилось постройкой новых 6-этажных флигелей»[643].

Летопись строительства запечатлена на фасадах поперечных корпусов и в портале среднего двора: «1910», «1911», «1912», к сожалению, сам домовладелец не смог увидеть построенный дом, он умер 18 июля 1913 г.[644]

Ул. Рубинштейна, дом № 15–17.

Фото 1912 г.

Постройка этого дома стала новым словом в градостроительстве Петербурга. Как отмечает Б.М. Кириков: «…огромный дом графа М.П. Толстого, крупнейшее сооружение Федора Лидваля, расположен на вытянутом сквозном участке. К набережной и к улице обращены его сдержанно элегантные, классические упорядоченные фасады. Они сделаны несимметричными и завершены массивными, но невыразительными мансардами. Доминантой, оптическим фокусом являются высокие трехпролетные арки, „триумфальные“ по масштабу. Эти аркады открывают глубину участка, где развертывается неповторимое зрелище взаимосвязанных дворовых пространств, привлекающее законченностью композиции, продуманной драматургией зрительных впечатлений. Здесь царит особая атмосфера, полная эстетического благородства. Три больших двора соединены между собой такими же величественными аркадами, направляющими непрерывное движение, главное перетекание пространства. Внутренние фасады ни в чем не уступают внешним, во многом повторяют их облик и отделку, возвышая тем самым „интерьер“ квартала до парадного стильного ансамбля.

Главное в доме Толстого — не фасады и не объемы, а само пространство, заключенное между ними. Лидваль убедительно показал, что именно дворы составляют сердцевину и сущность жилого дома, объединяя его изнутри. Вместе с тем он превратил анфиладу дворов в репрезентативный внутриквартальный проезд, проходящий от улицы до набережной через четыре одинаковые аркады. Дворы активно раскрыты во внешнюю среду, но при этом не теряют своей уютной замкнутости. Важная особенность генерального плана заключается в том. Что эта анфилада нанизана не на прямую ось, а делает излом посередине. Такое „искривление пространства“, при котором весь участок не просматривается насквозь, порождает непредсказуемое развитие архитектурного сюжета. Когда в перспективе одной аркады открывается под углом другая, а с некоторых точек — и третья, возникает иллюзия нескончаемого чередования — в дугообразном движении — повторяющейся композиционной темы. Это создает удивительный, почти театральный эффект. Средний двор имеет глубокое ответвление — своего рода внутренний курдонер трапециевидной формы, образующий дополнительную перпендикулярную ось»[645].

Ф.И. Лидваль

Как отмечает М.Н. Колотило: «…очень оригинальная нумерация домов в Толстовском доме. Нумерация подъездов по своему характеру и сути — это практически нумерация отдельных домов, стоящих вплотную вдоль своеобразной улицы, которую иногда историки архитектуры поэтически называют „улицей зодчего Лидваля“. Если встать лицом к Толстовскому дому на улице Рубинштейна, а потом пойти по „улице зодчего Лидваля“ в сторону Фонтанки, то справа от вас будут нечетные номера подъездов (1, 3, 5… 15), а слева будут четные подъезды (2, 4, 6… 14), есть еще подъезд служебного корпуса (так называемый „Литер Ц“), который исторически не имел нумерации, но ныне его условно называют 16-м подъездом…

В советское время произошла трансформация наименования корпусов „А“ и „В“ основного здания Толстовского дома. Они как-то незаметно слились в один корпус „А“.

Таким образом, сейчас в Толстовском доме есть только корпус „А“ и „Ц“.

Нумерация квартир Толстовского дома имеет своеобразную систему, которая напоминает гостиницу или корабль. Все номера квартир были при постройке трехзначные. Первая цифра обозначала этаж, на котором располагалась квартира. Вторая и третья цифра номера обозначали „стояк“, в котором располагалась квартира. По вертикали, одна под другой располагались квартиры, имеющие одинаковые вторую и третью цифры. Нумерация „стояков“ в основном здании (без служебного корпуса — „литера Ц“) начиналась с 01 и заканчивалась числом 64. Например, в 14-м подъезде на каждом этаже располагаются две квартиры. На первом — 163 и 164. На втором — 263 и 264. И так до шестого этажа, где располагались квартиры 663 и 664. Кроме „основных“ квартир, существовали еще мансардные квартиры над несколькими „стояками“. Их точная нумерация пока что неизвестна. По всей видимости (точных данных нет), они имели нумерацию с первой цифрой семь, а вторая и третья соответствовали „стояку“, в котором она располагалась. Особенностью „мансардных“ квартир на седьмых этажах было наличие входа в квартиру только с черной лестницы, но эти лестницы имели небольшие служебные лифты. Все парадные лестницы заканчивались на шестом этаже»[646].

В Толстовском доме использовали все достижения бытовой техники и комфорта начала XX в. Физиологии этого дома посвящен содержательный очерк Е.Д. Юхневой и М.Н. Колотило: «Отопление в нем, — отмечают авторы очерка, — было водяным. В подвалах дома было 10 котельных с котлами на угле. Котельные подавали горячую воду в радиаторы отопления, расположенные в жилых квартирах, служебных помещениях, на парадных и черных лестницах. На парадных лестницах стояли радиаторы типа „кактус“. В квартирах были чугунные радиаторы „гармошки“ высотой один метр, почти такие же, как современные. Кроме того, в квартирах были радиаторы-„гармошки“ высотой полтора метра, которые располагались в переходных коридорах.

В котельные был вход из служебных квартир по винтовой лестнице. Сейчас винтовая чугунная лестница сохранилась в квартире 163.