Хрустальная медуза

Мне было очень больно. Теперь боль была ровная, но такой силы, что привыкнуть к ней уже было нельзя. Я не могла шевельнуться. Мое тело казалось мне каким-то чужим, нелепо притороченным к голове вместилищем боли. Свет и тьма попеременно сменяли друг друга.

Я очнулась, когда его руки уложили меня на жесткое ложе. Рядом был еще один человек. Его я раньше не видела. Мое непослушное тело медленно уходило в зев какой-то машины. Я так устала от боли, что мне было уже все равно. Сверху упала тень. Стало темно. Скафандр лопнул, и я почувствовала легкий укол в бедро. Тень отодвинулась и вместе с ней с меня соскользнули “доспехи”. Думала, что задохнусь, но дышать стало легко и приятно. Смертельно хотелось спать… и я, наконец, уснула.

Что было со мной потом — не знаю. Я только сейчас проснулась… на этом уютном ложе. Сколько я проспала?

Должно быть, немало циклов. Боли не чувствую. Но тело по-прежнему — как не свое. Эта машина, которая мной занимается, похожа на нашего “лекаря”. Она мне нравится. Она уловила мой ритм и сумела к нему приспособиться. Мне нравится также, что этот лекарь не претендует на внешнее сходство с людьми.

Я стала говорлива. Говорю, чтобы разогнать тишину, чтобы слышать свой голос и убеждаться, что живу. А, может быть, я надеюсь, что этот Человек меня услышит и поймет. Он спит надо мною в кресле. Уже много циклов спит, не просыпаясь. Во сне он кажется большим ребенком. Беспомощным. На лице застыла тревога. Конечно, мое появление — для него загадка, да еще какая! А я говорю, говорю… Ведь так можно разбудить Человека.

Моя речь должна казаться ему тончайшим свистом. Мне в голову пришла смешная идея. Мы способны во сне за один миг прожить целую жизнь. А вдруг у Человека это так же, как и у нас, и ускоренное сном восприятие растянет, развернет мой свист… и превратит его в членораздельную речь. Это “а вдруг”, конечно, смешно: далее слыша мою речь, ее невозможно понять, не владея поэтическим даром. На родном наречии меня зовут Роза. Когда я произношу свое имя, из звуков рождается образ цветка, имеющий в каждом языке свое название.

Я не тревожусь о себе, — я уверена: все будет хорошо.

Возможно, это спокойствие мне внушает лицо спящего в кресле Человeка. Когда спит, он совсем как мы. Кажется, будто пропадает различие в ритме. Без скафандра он какой-то совсем домашний. Я уже очень к нему привязалась. Кажется, что знаю его целую вечность. Господи, вечность! Для нас самих она стала реальностью так недавно! Продолжительность жизни росла бесконечно медленно: г чем дальше — тем медленнее. Казалось, мы подходим к пределу и еще продлить жизнь невозможно.

И вдруг все изменилось. Резко. За каких-нибудь два поколения. Мы и в самом деле подступили к пределу, к тому сроку жизни, за которым практически наступает бессмертие (без учета несчастных случаев). Надо только дожить до этого срока — вот весь секрет. Качественный скачок связан с перерождением нервной ткани. Будто снимается заклятье и нервным клеткам возвращается то, что было отнято с момента рождения — способность делиться и обновляться. Дом приходит в запустенье и рушится, если у него негодный хозяин. Организм превращается в развалину и погибает, когда управляющие им центры перестают быть хозяевами положения. Но клетки большинства тканей способны обновляться. Дайте им молодого, энергичного управляющего, который приведет в порядок все хозяйство, и организм преобразится.

Постепенно человек вновь и навсегда придет к духовному и физическому расцвету.

Это было великое открытие. Только избавленный от перспективы старости человек может чувствовать себя по-настоящему человеком. Я уверена, для пришельца вечная жизнь значила бы не меньше, чем для нас. Он был бы счастлив узнать, что человек может стать бессмертным. Надо только перешагнуть порог. Так придумалдь сама природа. Это ее изобретение. Как бы я хотела раскрыть пришельцу нашу тайну! Разум, в каком бы он ритме ни жил, — должен быть счастлив и добр.

Что это? Я его разбудила! Пришелец мой открывает глаза! По чертам его я угадываю, как он Надежен, и чуток, и добр! В нем нет никакой суетливости. Я чувствую: с каждым мгновением он мне дороже.

Я проснулся. Девушка под силовым колпаком глядела на меня удивительными глазами. Иногда по лицу ее пробегала мельчайшая дрожь. Я не сразу уловил, что так она улыбается. То была даже не сама улыбка, а тончайшее вступление в улыбку, как легкое прикосновение ладони. Никто никогда еще мне так не улыбался. Она не отрывала от меня глаз. В них горели тысячи свечей. Одни гасли, зажигались новые. Это был фейерверк. Это была глубочайшая музыка.

* * *

Я и сам не сводил глаз с незнакомки. Ее беспомощное положение было ужасно, но, глядя на нее, я забывал об этом. Она со мной говорила. И я понимал. В ее глазах жила земная голубизна. С ней я чувствовал себя легче и подвижнее. Во мне просыпалась великая радость. Изменчивость ее лица вызывала ощущение бурлящей глубины.

А глаза, — это трудно передать, — когда я в них долго всматривался, они превращались в два облачка. Волосы туманились вокруг головы пеленою цвета зари или вдруг проступали — тонкие, как паутинки, темно-оранжевые и блестящие. Казалось, она полна жизни и силы, но тело ее, накрытое простынею, было недвижимо, как прежде.

И я знал, что это надолго, хотя на табло горела надпись: “Благополучный прогноз”.

Опять заголосил зуммер: Валерий вызывал меня в рубку. Мы были на подходе к планете. Надо было идти.

Она провожала меня теплой улыбкой, точно хотела ободрить. А я долго не мог отвести взгляда, как будто чувствовал, что больше ее не увижу.

Пока шел в рубку, во всех отсеках загорелся сигнал включения противоперегрузочной системы.

Началось торможение. Мы входили в атмосферу планеты. Не ожидал, что это наступит так скоро. Должно быть, потерял счет времени.

Я взял управление спуском на себя, а Валерия послал проверить готовность аварийного бота.

Садиться на неосвоенные планеты могут лишь экспедиционные корабли. Для тяжелых грузовозов существует единственный способ посадки — с помощью дистанционной системы наведения в раструб взлетно-посадочной шахты. В случае вынужденной посадки сам корабль обречен. Экипаж спасается на аварийном боте, который должен забрать весь оставшийся концентратор пространства — наш “керосин”. В этот раз необходимо было покинуть корабль раньше, чем предписывалось инструкцией: наш груз мог дать при ударе чудовищный взрыв.

Следовало подальше уйти от опасного места. Когда Валерий сообщил по селектору, что добрался до бота, я велел ему начать перегрузку оставшегося “керосина”, перевести из отделения эскулапа на аварийное судно капсулу с незнакомкой и доложить о готовности к старту.

Я направлял корабль на дневную сторону планеты, выбрав для посадки зону с умеренным климатом. Облака под нами блестели, как девственный снег. Кое-где зияли разрывы-проталины. Радужное кольцо вокруг планеты постепенно мутнело и расплывалось по мере того, как мы погружались в океан атмосферы. На пульте зажегся сигнал, что “керосин” переходит в бот. Скоро нечем будет притормозить спуск, и начнется свободное падение. Я ждал доклада Валерия, чтобы переключить все системы на автомат, перейти в аварийное судно и стартовать. По моим расчетам, Валерию пора было доложить о готовности к старту. Но селектор молчал.

От пульта не отойдешь. Я терялся в догадках, что случилось, почему Валерий молчит.

Мы снижались в дневную зону. Облака уплывали за горизонт. Через стекло иллюминатора открывалась панорама бескрайной серо-голубой равнины. Но я не мог оторвать глаз от экрана курсового телескопа, где с высоты птичьего полета был виден район предполагаемого падения корабля. У меня перехватило дыхание: там, внизу, прямо под нами… раскинулся город! Бесконечными шеренгами выстроились похожие на кукурузные початки здания. Окрашенные в яркие тона, пролегли между ними проспекты. Поднявшееся над горизонтом солнце заглядывало в огромные витражи. Под лучами его быстро таяла дымка.

Я невольно схватился за рычаг торможения… Но не решился его повернуть: оставшегося “керосина” едва хватало для равномерного спуска. Если горючее выработается без остатка, корабль перейдет в свободое падение и все равно обрушится на город…

Кто-то коснулся моего плеча. Рядом стоял Валерий.

Лицо землисто-серое.

— Капустин, — сказал он, — в отделении эскулапа никого нет. Я обыскал весь корабль…

— Смотри! — перебил я его, кивнув на экран. И подумал: “Мы уже не хозяева на корабле… Почти не хозяева.

Но все-таки корабль падает на город… На ее город…” Моя рука автоматически потянулась к переключателю подачи концентратора пространства. Но меня опередил Валерий. Он или понял мой жест, или почувствовал то же, что и я. Теперь из аварийного бота “керосин” возвращался. Но даже с учетом этой скромной добавки, самоё большее, на что мы могли рассчитывать, — это коснуться поверхности не в центре, а где-нибудь на окраине города…

Аварийный бот уже не понадобится. Час назад, когда я спал у изголовий незнакомки, она говорила сама с собой… и со мною. Теперь я смотрел на город и он казался мне нарисованным. На улицах не было видно движения, хотя по обочинам там и тут стояло много машин. Приглядевшись, я, наконец, увидел людей. Это были странные люди, хотя внешностью они мало чем отличались от нас. Они стояли на тротуарах, на галереях, окружающих здания, на плоских крышах, превращенных в сады. Они торчали, как застывшие манекены, и смотрели в какие-то трубки вверх, прямо на нас. “Город статуй”,- подумал я. Но скоро понял, что ошибаюсь. Я попробовал наблюдать за одной “статуей”, но она вдруг изчезла. Рядом возникла другая и тут же пропала. Я видел людей, пока они не начинали движение. То же самое было и с транспортерами: как только машины трогались, они исчезали из виду. Но главное — что я ничему не удивлялся. Я знал — это люди-молнии, их город, их планета — Мать, их светило — Отец. Они уже были на корабле. Им известно, что нас ожидает. И поэтому Розу они поспешили забрать. Да, да, Роза — это ее имя. В ней действительно есть сходство с чудесным цветком. Эти люди могут проникнуть в корабль, столь быстро проделав и заварив отверстия в корпусе, что приборы не успеют отметить нарушение герметичности.

Что же дальше? Что предпримут они, видя, как прямо на город падает страшный груз? И вдруг я понял: сейчас нас взорвут, пока еще мы достаточно высоко, и ударная волна от взрыва не достигнет поверхности планеты.

Это — единственный, самый надежный и решительный путь спасения миллионов людей-молний.

Я деловито взялся за рычаги управления — попытка продемонстрировать выдержку… Самому себе…

“С этими рычагами в руках и полечу в тартарары”, усмехнулся я про себя. Но что-то было не очень весело.

Наверно, я сжался в комок, спрятался, как улитка в раковину, — даже Валерий смотрел на меня удивленно.

Взгляд его был красноречивее зеркала. И тут я рассмеялся по-настоящему. Даже лучше, если последний миг наступит во время смеха. Потому что страх — это смерть заранее. А улыбка, как птица. Она не исчезнет вместе с тобой. Только вспорхнет и будет носиться над миром, пока не отыщет родственную душу. Тогда опустится и снова станет улыбкой. То говорил во мне “поэтический дар”, без которого, по мнению Розы, иноязычные люди не могут понять друг друга. Ведь я ее понял! Мы на Земле понимаем друг друга давно. Не знаю… у нас все вышло как-то само собой, постепенно. Мы над этим не очень задумывались.

Я накренил корабль, чтобы нас отнесло чуть подальше.

Но то была лишь игра: на ручном управлении нашу махину держать невозможно. Грузовоз покачнулся, готовый перевернуться. Я снова включил автоспуск и взглянул вниз, потом на экран. Чего они медлят? Еще немного и взрывать будет поздно… Да нет… Уже поздно!

Теперь я не отрывал глаз от экрана.

Под нами разворачивалась панорама центра города.

Картина непрерывно менялась. Это было знакомо. Динамическая архитектура давно известна. Мы тоже научились строить города, как меняющиеся декорации. Можно удалить здания, чтобы расширить площадь. Или на месте площади воздвигнуть гигантский амфитеатр. Теперь лицу города свойственны и неповторимые черты… и способность менять выражение.

Но у этого города смена выражений происходила так быстро, что напоминала гримасничание. Колоссы поднимались наклонно на угловатых шарнирных опорах.

Точно гигантские задумчивые кузнечики, они то складывали, то расправляли необъятные полупрозрачные крылья. Эта архитектура колченогих опор и нависающих скалообразных тел показалось мне дешевым трюкачеством. Панорама быстро приелась. И я опять сосредоточил внимание на обитателях. Они, как и раньше, появлялись, чтобы тут же исчезнуть. Некоторые стояли по двое, прижимаясь друг к другу. Иногда они пропадали не сразу, а постепенно, как плавно набирающий обороты винт допотопного вертолета. Теперь люди-молнии почти не прикладывались к своим зрительным трубкам, не задирали головы вверх — в нашу сторону. Очевидно, мы уже не представляли для них объекта внимания номер один — примелькались. Я хотел обидеться, но не смог: в беспечности людей-молний было столько нашего, человеческого! Теперь и сам город стал немного понятней.

Я принимал его, как незнакомую музыку или живопись.

Слишком новое всегда раздражает, вызывает инстинктивный протест. Но, если оно талантливо, если в нем — благородство и искренность, то постепенно оно укрощает и приучает к себе. До меня вдруг дошло, что движения крыльев исполинских кузнечиков, скорее всего, соответствуют циклам жизни обитателей города. Бодрствование — крылья сложены, и солнце на улицах. Сон — крылья распущены веером, и город в прохладной тени.

Красота постигалась через целесообразность. Колченогими кузнечиками можно было любоваться, как любуются годовыми кольцами на срезах деревьев, узорами мрамора, человеческим телом. Я уже не верил, что творцы этого умного мира легкомысленно обрекли себя на гибель. Они, наверняка, что-нибудь придумают, или уже придумали и теперь приводят свой замысел в исполнение. Но я опять не мог удержаться от соблазна подумать за них.

На оставшейся капле “керосина”, в лучшем случае, нам удастся дотянуть до окраин, но и тогда не меньше половины города будет снесено взрывом. У людей-молний совершенные летательные аппараты. Они найдут способ отбуксировать наш корабль подальше. Может быть, нас уже подцепили, да так ловко, что мы этого не замечаем.

Я взглянул на высотометр и похолодел: до поверхности оставалась тысяча метров! Под нами — городские окраины. Уже не нужен телескоп: город с высоты птичьего полета был виден на визиэкране… Никто не собирался нас буксировать. Неужели все зря?! Теперь я старался как можно тоньше манипулировать рычагами торможения: посадочный автомат пришлось выключить, он не рассчитан для работы на таких крохах несущей материи. Стрелка указателя “керосина” дрожала у нулевой риски. Вспомнив, как мгновенно исчезают из виду транспортеры людей-молний, я понял, что моя идея буксировки была нереальна. Пришвартоваться к нам и зацепить корабль они, пожалуй, смогли бы, но любая попытка начать буксирование была бы подобна удару о поверхность планеты. Теперь у людей-молний оставался один выход — эвакуировать город. С их темпами передвижения это не составляло проблемы. Скорее всего, такой вариант и был предусмотрен в самом начале.

Не уничтожив корабль на безопасной высоте, людимолнии показали, что несколько десятков минут нашей жизни для них дороже камней огромного города. Но эта мысль не принесла утешения. Грузовоз уже пролетал над самыми крышами. Они мелькали под нами, и невозможно было ничего разглядеть. Еще секунда и под нами — широкий луг, что-то вроде площадки для игр. Высота двести метров. Сейчас будет взрыв. Я взглянул на Валерия: бледные губы сжаты, и все… Так держатся перед стартом в неведомое… Хотелось смотреть и смотреть. Взгляд упал на экран телескопа. Я не мог оторваться: у дома стоял мальчонка — лет трех по земному понятию — и смотрел в нашу сторону. Пальчик, забытый в носу, выдавал мыслителя. Чуть поодаль я видел еще карапузов. Это было непостижимо! Выходило, что люди-молнии не покинули город и не думали об угрозе взрыва! Не волновала их ни наша судьба, ни своя собственная! Как было в это поверить?! Я представил себе глаза моей Розы. В ушах зазвучал ее голос: “Он был бы счастлив узнать, что человек может стать бессмертным. Надо только перешагнуть тот порог…” Что ж, и мы когда-то перешагнули его. Это было давно. Мы знаем, как прекрасна жизнь без увядания! Как вообще прекрасна жизнь! Мне казалось, что так думают и здесь… Я ошибся!

— Барахлит указатель “керосина”,- неожиданно доложил мой помощник.

— И пусть барахлит… — отозвался я. Но когда взглянул на приборную доску… точно развернулась во мне туго скрученная пружина. С остервенением бросил я на себя рычаг старта… и, оглушенный, на миг потерял сознание…

За звездолетом вырос огненный луч… На его острие уносился в зенит наш корабль.

Валерий уже набирал программу перехода к Земле. А я не мог отвести взгляда от шкалы указателя “керосина”: прибор сообщал, что на борту — полный заряд концентратора пространства.

Исследовать способ перемещения, построить зарядную станцию и в последний момент успеть передать нам заряд — что еще могли сделать для людей… люди?!

Жаль, что наша громадина не могла тут сесть.

Я долго смотрел на крохотный голубой оазис, уплывающий в звездную даль. Он провожал нас веселым светом жилья. Я думал: чего стоит моя бесконечная жизнь, если нам никогда не дано быть вместе? О, как хотелось бы верить, что будет день, когда в развороте пространства я снова увижу тебя… мой легкокрылый цветок!

ВАЛЕРИЙ ГУДКОВ

СМОТРИТЕЛЬ

Исколесив вместе с ним почти весь город, мы, наконец, зашли поужинать в маленький ресторанчик. Он подсел к небольшой компании, а я занял соседний столик за разлапистым деревцем и весь превратился в слух. Но вскоре и напрягаться не пришлось. Мой подопечный подпил и говорил все громче и громче. Я включил запись. Он рассказывал: — Как вы помните, в прошлом году я оказался на мели после банкротства фирмы по производству электрооборудования. Пришлось порядочно потаскаться в поисках работы. В наше время, сами знаете, найти ее не так легко.

И тут мне на глаза попалось объявление о том, что компания по эксплуатации недр набирает людей для работ в необжитых районах. Если бы я знал, что это за необжитые районы, в жизни бы туда не сунулся. Но об этом не знал никто из тех, кто пришел наниматься.

Прилетев на место, мы мигом сообразили, что попали в ад. То была не планета, а одно сплошное болото.

И только кое-где проглядывали островки суши. Но в этом болоте находились богатейшие залежи руд, которых катастрофически не хватало в нашей системе. Поэтому-то здесь, на забытой богом планете, и наладили добычу металлов. Сами понимаете, какая может быть работа на сплошном болоте. Космодром и обогатительную фабрику, бараки для рабочих и все остальное, без чего нельзя обойтись, построили на одном из островков, километрах в пятистах от района добычи. Понадобились дороги и пульпопроводы. Но вы же знаете наших дельцов, лишний цент бояться истратить, чтобы сделать все по-человечески. Вот они и надумали. Взяли и по этому проклятому болоту протянули провода и пустили по ним ток, и по каким-то законам физики получилась дорога. Смотрителем этой дороги меня и назначили. Моей обязанностью было следить, чтобы дорога постоянно находилась под током. Если ток пропадет, то пропадет и дорога, и, соответственно, все то, что находится на ней. Конечно, все бы ничего, но дельцам показалось невыгодным привозить раз в неделю рабочих на отдых. Да, а климат там — хуже не придумаешь. Температура постоянно около шестидесяти градусов, болото парит, сплошной туман.

И еще в этом болоте водились кошмарные твари, такие и в дурном сне не приснятся. Однако мясо у них было вкусное, и поскольку кормили нас из рук вон плохо, приходилось охотиться на них. Но не только нам их мясо понравилось, но и наше — им, а потому охотники частенько сами становились добычей.

Зарабатывали мы неплохо, хотя толку мало было от этих заработков. Понастроили всяких лавочек. Бутылка виски стоила недельного заработка, вот и возвращались к нашим хозяевам все доллары до единого. Да, кстати, плесните в стаканчик, а то в горле пересохло. Эх, о чем я говорил?

Так вот, чтобы не возить рабочих, решили бараки, пивнушки и все остальное перенести поближе к разработкам. Опутали кусок болота проволокой и пустили ток; На болоте появился остров и на нем начали строить. К тому времени энергостанция была уже на пределе, и я не раз докладывал об этом начальству. Да разве кто меня слушал! Что для хозяев главное? Прибыль.

В общем, так ничего и не предприняли, все осталось по-старому. Работы у меня стало во много раз больше.

Приходилось постоянно заниматься ремонтом, каждый день что-то выходило из строя. Пока имелись резервные энергоблоки, жить еще можно было. Но потом компания развернула новые разработки и протянула еще две дороги. Кто был занят на новых разработках, мы еще тогда не знали. Новых людей компания не набирала, а тех, что были здесь, на новое место не переводили. И несмотря на это, руда с новых разработок шла в еще больших количествах, чем с первой.

А между тем каждое дежурство превращалось черт знает во что. С пуском двух дорог в резерве остался всего один энергоблок, а полагалось на каждую дорогу иметь два резервных. За двенадцать часов вымотаешься так, что за другие двенадцать едва успеваешь отоспаться. Оборудование износилось до предела. Поломки становились все чаще, и все больше времени уходило на их устранение.

И однажды случилось то, что должно было случиться.

За час до конца моей смены полетел энергоблок первой линии, я переключил ее на резервный, но не успел отыскать неисправность, как полетел и тот. Я задействовал и аварийный резерв. Приборы показывали сумасшедшую нагрузку, но аварийный пока держал. Однако полетел и третий блок, а подключать вместо него было нечего.

Созвонился с начальством и получил приказ переключить все на аварийный. Пришлось исполнить, и это было последней каплей в море. Вышла из строя вся станция, и все три дороги остались без питания.

Что там творилось, вспоминать не хочется! Плесните еще в стаканчик, а то опять в горле пересохло.

Эти твари болотные на остров и на дорогу не выходили.

Может им не нравилась суша, а может еще что, неизвестно. Но когда дорога начала расползаться, их собралось великое множество. По радио мы слышали крики о помощи, проклятия и еще много чего. Потом кто-то включил обзорную телекамеру, установленную прямо на крыше одного из бараков, и мы могли наблюдать все происходящее сами. Это был сплошной кошмар. Камерой управляла умелая рука и показывала самые жуткие моменты. Мы не могли оторваться от этого зрелища, хотя некоторых прямо выворачивало наизнанку. Там погибало несколько тысяч человек, и мы не могли им ничем помочь. Вы помните, какая черная у меня была шевелюра? Но в тот черный день она у меня стала белой.

Сразу после аварии понаехало комиссий. Прибыла комиссия и по надзору за эксплуатацией недр чужих планет, и тут выяснилось такое, что у видавших виды членов комиссии волосы встали дыбом. Оказалось, что на этой планете есть аборигены, и компания использовала их на двух новых разработках. А ведь вы знаете: по положению, принятому еще в прошлом веке, аборигенов не только нельзя использовать на разработках, но вообще нельзя вести подобные разработки на тех планетах, где имеется разумная жизнь или существует вероятность ее возникновения. Это же и младенцу понятно: настанет для туземцев пора выйти из каменного века, а ничего они сделать не смогут по той причине, что металла нет. Тот, что остался на планете, рассеян в таких мизерных количествах, что для его добычи нужна мощная техника. Но откуда у них может взяться мощная техника, если им даже ножа сделать не из чего.

В общем, разработки прикрыли, а нам выплатили коекакую компенсацию за недоработанный по контракту срок и приказали держать язык за зубами во избежание неприятностей. Только куда уж больше этих неприятностей! Деньги кончились, работы нет. Остается из всего “богатства”- держать язык за зубами. Да нет уж, больше не буду! Пойду куда следует и все рас…

Приподнявшись было, рассказчик рухнул на пол. Выстрел из бесшумного пистолета, лежавшего у меня на коленях, не был услышан никем. Расплатившись с официантом, я вышел из зала. Компания не любит тех, кто много знает и не умеет держать язык за зубами. И своевременно избавляется от них. Для этого и существуем мы, смотрители!

СЕРГЕЙ ИВАНОВ

ВТОРЖЕНИЕ

Развалившись в водительском кресле, Герд с ленивой улыбкой наблюдал за проходящей мимо колонной. Батальон Имперских Вепрей, лучший в десантном корпусе, даже в этих буйных зарослях ухитрялся сохранять четкий, радующий глаз строй.

Когда последняя машина скрылась за деревьями, улыбка сошла с лица Герда. Некоторое время он смотрел, как колеблются потревоженные “единорогами” ветви, потом захлопнул колпак и включил двигатель. Шестиногий “жук” рванулся с места и резво побежал по проложенной батальоном просеке, прыгая через расправляющиеся кусты, ныряя под медленно уступающие дорогу ветви.

Следовало торопиться — лес оправлялся с поразительной быстротой.

Герд угрюмо смотрел вперед, пытаясь подавить злость и обиду. Настроение однако оставалось таким же беспросветно пасмурным, каким оно стало, когда командир преподнес ему эту великолепную, откормленную, вывалянную в навозе свинью. Приветливый наш комбат, думал Герд, отец родной, скорпион ласковый… Чем же я тебе не угодил? Послать командира ударного разведвзвода с трофеями в тыл, будто вислоносого обозника!.. Или я тоже стал слишком хорош для тебя?

Шорох в багажном отделении прервал тягостные мысли. Оглянувшись, Герд увидел копну темно-рыжих волос, под которой мерцали в сумраке багажника огромные глаза. Совсем здорово! Он и думать забыл о девчонке-дикарке, захваченной вчера вечером лагерным часовым. Палач батальона провел с ней предварительную беседу, но, хотя ее вопли разносились по всему лагерю, не добился ничего заслуживающего внимания. Все та же невразумительная лопотня о лесных духах и неминуемом возмездии.

Герд пристальнее всмотрелся в этот странный лес, в котором плотно стояли, погрузившись основанием в густую растительность нижнего яруса, исполинские деревья, а по их колоннообразным стволам и шевелящимся массивным ветвям неторопливо ползли лианы. Все в лесу двигалось, дышало, шуршало. Уже через полчаса Герд потерял след батальона и продолжал путь, положившись на свою память и чутье разведчика.

Пока вторжение развивалось безукоризненно. Первая же волна десанта смела с побережья редкую цепь деревень, предав их огню и развеяв туземцев по лесам. После создания вдоль берега системы укрепленных пунктов, батальоны Имперской армии устремились вглубь материка. Но пока, после завершения первых суток наступления, батальон Вепрей не имел ни одного прямого столкновения с противником. Следы присутствия туземцев встречались достаточно часто, дважды батальон натыкался на их поселения, но сами аборигены будто растворились в зарослях. В их крохотных, причудливо раскрашенных хижинах было обнаружено много занятных вещей, но ничего похожего на оружие. Весь день батальон беспрепятственно продвигался по намеченному маршруту, на ходу занимаясь сбором образцов пород и флоры будущей колонии. Все это вместе с утварью туземцев было сложено сейчас в багажнике вездехода Герда.

“Жук” с ходу прыгнул через ствол упавшего дерева, ловко приземлился, пружиня членистыми ногами…и не встретил опоры. Грунт под ним поднялся, и машина тяжело рухнула в темноту. Что-то с силой ударило в днище, на секунду задержав падение и бросив Герда вперед, лбом о стекло, потом вездеход снова провалился, содрогнулся и медленно опрокинулся на спину, Герд с трудом поднялся, ошалело озираясь. Ситуация была нелепой.

Подергивая лапами, “жук” лежал на дне глубокой ямы, в центре которой торчало толстое, заостренное на конце бревно.

Это я лихо угодил, подумал Герд, осторожно щупая ушибленный лоб. Аи да туземцы! Хорошо потрудились, на славу сработали ловушку.

Герд лег спиной на колпак, уперся ногами в кресло и заставил “жука” вернуться в естественное положение — лапами вниз. Выключил двигатель и сейчас же услышал тихий плач.

— Это что за скулеж? — возмутился Герд. Шагнув к багажнику, он извлек из груды сорванных с мест пластиковых ящиков невредимую, но насмерть перепуганную, зареванную девчонку. Влепив ей затрещину, чтобы заткнулась, Герд вернулся к пульту. Надо как-то выбираться, думал он. Помощи ждать неоткуда. Он обернулся. Девчонка еще всхлипывала, зажав обеими ладонями рот.

— Эй, ты! — позвал Герд раздраженно, подкрепив слова жестом, — иди сюда.

Не отрывая от него глаз, дикарка перебралась в кабину.

Сжав пальцами ее худое плечо, Герд толкнул девчонку в соседнее кресло, пристегнул ремни.