Чили

С участковым они снова пили и зажевывали горькую пряной морошкой и брусникой. Участковый призывал Ковалева забыть и растереть, мол было бы из-за чего страдать, винил во всем Ельцина и очкастых-городских. Ковалев послушно кивал, и сам не заметил, как уснул, уперев лоб в стол. Участковый же выкатил служебный мотоцикл и рванул по проторенной дороге, через сломанный забор деда Игната вон из деревни.

Дед Игнат пронаблюдал, как ментовской моцик, вильнул перед самой ямой, но выровнялся и пронесся через его огород, попутно вырвав ловко спрятанный на тропинке медвежий капкан. Из чего дед Игнат сделал вывод, что адская яма мильтонов в себя не берет. Может брезгует, а может боится.

Утром Ковалев проснулся один. Перед ним был разоренный ночной пьянкой стол, а позади разбитая жизнь. Никого-то я в своей жизни не любил, размышлял Ковалев. И меня никто не любил. А мог бы. А ведь нужно, нужно чтоб в жизни был у тебя кто-то, кто-то такой, ради которого умереть не страшно, и жить не страшно, и в яму прыгнуть можно. В какую хочешь яму. В любую. Даже если в этой яме дна нет…

Шли дни. Сырая осень сменилась мерзлой и совсем уж какой-то злой. Земля окаменела. На заборах и ветках утром появлялась изморозь. Кровь стыла в жилах, так стало вдруг холодно вокруг и неуютно.

К первому снегу во всей деревне осталось только два человека – дед Игнат и опер Ковалев.

Однажды, поутру в окно увидел дед Игнат побелевший двор, забросанные снегом тропки и дорожки, не выкопанный сухостой картошки и приземистые кусты малины. «А дрова-то я не заказал», – по привычке подумал дед Игнат, хотя уже лет двадцать как вся деревня грелась от газа.

Дед сунул ноги в разбитые, пахнущие мышами валенки и вышел во двор. Оросил желтеньким привычное место, где по летнему времени развесисто росли лопухи. И только после этого отправился посмотреть на яму. Снегу выпало столько, что яму непременно должно было завалить.

Но ничего подобного, яма все так же привычно уже раскинулась поперек улицы, только по краям набухли сугробы и нависли над черной непролазной тьмой. «Тварь» – обругал яму дед Игнат, но настроение у него было благодушное, какое всегда бывает наутро, когда выпадал первый чистый снежок, подмяв под себя привычную грязь и всю некрасоту этого мира. Душа поет от обновления. Особенно приятно было, что ненавистная зеленая крыша напротив стала белой.

Так дед Игнат стоял и, щурясь от ослепительной белизны, думал о чем-то хорошем, как со стороны памятника показалась шатающаяся фигура.

– Не сдох еще, дед? – спросил Ковалев. Он зарос, был страшен и черен.

– После тебя, – в тон оперу ответил дед Игнат. Удивительно, но хорошее настроение от встречи с опером, теперь уже наверняка бывшим, у деда Игната не улетучилось, а как-то даже наоборот. Стало ощутимо позвонче.

Так они и стояли вдвоем, каждый у своего края, наблюдая как огромные снежные хлопья тают и пропадают из вида в недрах ямы.

Сколько прошло так времени неизвестно, но тут их и застал фермер Николай.

Снег перестал, оставив зависшие над безразличной ямой шапки сугробов. Щетинились по краям сухие палки борщевика.

Николай, стыдливо пряча глаза, спросил осторожно «как оно» и получив вменяемый ответ, что мол оно все нормально, пучком, завел длинный, непонятный разговор, из которого дед Игнат понял, что Галка вроде как женщина завидная, с характером и со всем остальным, но силы у бывшего фермера на исходе, и вообще у него грант от какого-то немецкого грибного сообщества, а не везти же с собой Галку да и к тому же однако тем не менее. Ковалев же из пространного общения с Николаем не понял ничего.

– А то может поедем? – в итоге предложил Николай.

– Поедем, – согласился Ковалев. Удивительно, но в боку у него не кололо. Вообще не кололо. Уже давно.

Пока Ковалев усаживался в фермерскую машину, Николай успел рассказать деду Игнату, что в далекой стране Чили, где-то посреди знаменитой пустыни Мачу Пикчу, которая прям на противоположном краю земли, был обнаружен совсем недавно странный человек, утверждающий, что он житель некой уральской деревни Коптяки. Ему не верили, потому что где Урал, а где Сантьяго?

– Да вот же, – Николай показал видео на ютьюб. Там в пол экрана – опухшая от пьянки рожа попеременно поминала по-русски то Галку, то их-всех-чью-то мать и угрожало порвать всю эту халабуду тополями и искандерами, если ему сейчас же не предоставят русского консула и чего-нить опохмелиться. Вы, пиночеты, доскетесь мне, угрожал с экрана Витька Сухоруков. А это был точно он. В этом дед Игнат нисколечко не сомневался. Выглядел Витька именно так, как в то злополучное утро, когда шагнул в неизвестность на глазах деда Игната.

– Там еще трактор нашли, – впроброс сказал Николай, спрятал телефон в карман и автомобиль укатил, оставив глубокие рытвины в только что выпавшем снегу.

С крыши напротив сполз снег, и ненавистная зеленая краска резанула деду Игнату по глазам. Такой хороший день испортили суки, подумал он и пошел в дом. Там он неприкаянно походил по комнатам, взялся отгадывать старые кроссворды, но те были все сплошь гаданы-перегаданы и в каждом просвечивали узнаваемые силуэты подтертых резинкой букв. Потом дед Игнат в приступе непонятно откуда пришедшей мимолетной ностальгии сунулся в разваливающиеся сундуки. Там во всяком тряпье обнаружил вдруг фотокарточку и две завернутые в бумажку медальки – одна крестом на черно-оранжевом истлевшем банте, а другая желтая звезда, похоже, что золотая. На фотографии была какая-то девка в белом платке, с высокими скулами и щеками как закопченные яблоки. Чьи это медали дед Игнат сколько ни пытался вспомнить не смог. Может и его, леший разберет. А вот фотокарточка не отпускала. Медальки он спрятал назад в сундук, а фотокарточку поставил на стол, уперев в сахарницу. Все рассматривал ее пока швыркал вечерний чай.

Фотография была выцветшая, изображение размытое, кое-где желтели непонятные пятна, а край был резной, ажурный, но местами поистрепавшийся. И даже когда дед Игнат пошел спать, он эту фотографию взял с собой, сначала думал было воткнуть в красный угол, где у него висел иконостас и отрывной календарь, но потом поставил около кровати, подперев непонятно откуда взявшейся книжкой. «Дон Кихот», было написано на обложке. Что читай, что не читай, все одно всего на свете не перечитаешь, засыпая решил дед Игнат.

Заснул он быстро, а какой сон ему снился мы вероятно никогда не узнаем, потому что этой самой ночью по непонятной причине яма стала существенно больше, полностью поглотив под собой деревню Коптяки, как ее и не было.

Благо к тому моменту, опер Ковалев был далеко. Сидел себе в машине рядом с фермером Николаем и считал несущиеся на него из темноты в свете фар километровые столбцы. Нестройные образы кружились в его голове. Голая Галка, зеленая крыша, шампиньоны под пленкой. Уехать бы куда-нибудь далеко, думал он. Да хоть бы и в Чили. Машина уносила опера все дальше от Коптяков.

А дед Игнат спал, и ему точно снился какой-то сон.