Хозяин Марасы

У синьора Лина оказался приятный голос, вторящий низкому напеву старой гитары. Мужчина не кривлялся, как любили многие итальянцы, а карнавальные страсть, отчаяние и ярость отсутствовали. Он пел спокойно и немного печально, приятным баритоном разгоняя сгустившиеся над столом тучи.

Марта рвала уже вторую лепёшку, неотрывно глядя наверх, в тёмное ночное небо сквозь ветви деревьев, на сияющий огонёк фонарика, на покрытый наплывами коры, искривлённый ствол. Так дурацкие, глупые слёзы хотя бы не проливались ей на лицо! О, нет, она еле сдерживала себя не из-за дуры Регины, не из-за её слов и того, что никто не окоротил подвыпившую идиотку. Мама всегда твердила – «Наша семья не повод для пересудов! Даже если ты убьёшь канцлера, я сама засужу тебя или даже отправлю в Штаты, куда-нибудь, где есть смертная казнь, но лаять на тебя кому-то со стороны не дам!». Видно, времена меняются. Когда-то за кусок кровяной колбасы в пост можно было попасть в ад, теперь же…

Нет, не это всё было причиной слёз.

E chi ho tanto amato

dal mare del silenzio

ritorna come un'onda

nei miei occhi,

e quello che mi manca

nel mare del silenzio

mi manca sai molto di più…14

Лино так пел… Марта не понимала слов, но чувствовала печаль песни. Она проникала внутрь, разливалась по всему телу, отравляла кости, изъедала лёгкие, свёртывала кровь. Горло перехватывало от звуков голоса Лино, от того, как шептали струны старой гитары. Если бы Марта знала, о чём он поёт, то точно утонула бы в собственных глупых слезах. А он продолжал вызывать плач струн лёгкими прикосновениями, заставлял дрожать от переплетения музыки и голоса, и знать не знал о том, что творит его песня!

Марта чувствовала, знала, что он поёт о чём-то важном, необходимом как воздух, но не понимала ни слова. Не могла запомнить ничего из чужой речи, такой мягкой и певучей, лишённой французского грассирования, немецкой жёсткости, польского шипения или сухости английского языка.

Когда Лино замолчал, а вслед утихли звуки гитары, Марта только сглотнула, отворачиваясь, чтобы никто не увидел её опухших от слёз глаз и дрожащих губ. Позорище…

Как грустно. И красиво, – Сандра тепло улыбнулась синьору Лино. – Вы потрясающе поёте.

Не придумывайте. Просто на фоне «Santa Lucia» … – он не договорил, так как все гости зашлись хохотом. О, эта песня неслась отовсюду, и спорить с ней могла только «Bella Ciao».

Марта, ты чего? – Анна Ляйтнер наконец обратила внимание на свою дочь.

Кажется, кто-то решил воспользоваться моментом и подобраться к во-он тем бутылкам с вином! – Регина вроде бы прошептала это подруге на ухо, но так громко, что услышали все.

Ну да, здесь же нет силиконовых формочек, а что ещё может привлечь её внимание! – в той же манере ответила Сандра, даже не глядя на сестру. – Хотя, рядом есть «кто»…

Марта? – Анна стрельнула недовольным взглядом в сторону младшей дочери, а затем с беспокойством посмотрела на хозяина острова, делающего вид, что он ничего не слышит и не понимает. Старая немецкая поговорка напоминала, что своё грязное бельё следует стирать только дома, и Анна уже начала сожалеть о том, что одно «запачканное платье» оказалось здесь, на Марасе. – Ты меня слышишь? Всё в порядке?

Фонарик… красивый… – она повернулась, посмотрела на мать сухими глазами и, поднявшись, подошла к кувшину с соком. – Я заслушалась, мама. Всё хорошо.

О, да. Умение прятать следы слёз было доведено Мартой до совершенства!

Вот, возьми капонату с орешками.

Нет, мам, спасибо, – она вернулась на прежнее место, прижимая к животу тяжёлый кувшин. Прошла мимо Регины, на которую хотелось опрокинуть всё содержимое, мимо сестры, сдерживая желание треснуть ту стеклянным сосудом по затылку. С размаху, так, чтобы проломился череп, чтобы яркие потёки сока смешались с красно-серой жижей её мозга, чтобы аккуратно подведённые глаза закатились, мёртвые и пустые!

Марта села на прежнее место и с улыбкой налила себе сок, продолжая держать перед глазами дивную картину. Спокойная, вежливая девушка из приличной семьи. Главное – помнить голос синьора Лино, помнить то, как он поддерживал её во время возвращения к дому. Тогда можно было вообразить, что надёжная и крепкая рука по-прежнему не даёт ей упасть. Хотя, ниже падать ей было уже некуда.

* * * * * * *

Всё. В Неаполь больше не ходим, – Бо, то и дело сверяясь с компасом, мрачно поправлял такелаж. – Сучьи дети!

Идиоты, – Феличе, сидевшая в вечернем платье на палубе, печально вздохнула. – Хоть бы для вида деньги с собой принесли. Иначе как они хотели нас взять?

Понятия не имею, – немного сердито ответил мужчина – Переодевайся, чего расселась?

Я грущу, – она снова вздохнула, подтверждая свою занятость, и с тоской посмотрела на ночное небо, снова начавшее копировать тёмные воды Тирренского моря. – Все надежды пошли прахом. Ни новых платьев, ни новых впечатлений. Я хотела посетить Гранд Палаццо, там открылись английские салоны. Хотела дойти до Старого Города, а ещё – до Обсерватории Каподимонте. Помнишь, две недели назад мы смотрели старый атлас звёздного неба? Легенды про людей, ставших звёздами, и про богов, изгнанных с небес… – она мечтательно прикрыла глаза и улыбнулась, погружаясь в воспоминания. Её лицо разгладилось, исчезли морщинки на лбу, и вся она – и позой, и внешним видом – стала походить на бронзовую статую, зачем-то одетую в синее короткое платье.

Эй! Фели! – Бо резко окликнул её. – Хватит. Опять уходишь в себя?

Ну, там интереснее… – лениво ответила она, не раскрывая глаз.

Тебе это только кажется, – Бо подошёл к ней и уселся рядом, будто забыл об управлении иолом. Кораблик шёл по курсу, его паруса ловили ветер и Неаполь с его огнями, неудачными сделками и несбывшимися надеждами остался далеко позади. Казалось, что иол движет скрытый в воде двигатель, что он идёт быстрее, чем должно были идти обычное судно. Словно само море несло его, и не только ветер, но и волны, меняя своё направление, подгоняли его, вели по выверенному курсу. – Разве ты хочешь снова потеряться, Феличе?

Нет, – она вздохнула и, обхватив колени руками, опустила на них подбородок. – Но тут скучно. Даже домой хочется!

Ну, если мы больше не будем отвлекаться, то будем дома к вечеру пятницы. Хочешь?

Нет, – Феличе вдруг скривилась, словно вспомнила о чём-то неприятном. – С пустыми руками?

Почему с пустыми? Ларец же я забрал! Или ты имеешь в виду нашу неудачу?

Ну да, – она кивнула. – Может, всё же рискнём?

Предлагаешь отправиться погулять по земле?

Немножко. Давай проведём пару дней в Сан-Эуфемии? Всё веселее, чем тащиться домой, поджав хвост!

Давай, – легко согласился Бо. Оглянувшись назад, туда, где исчез Неаполь, он вполголоса проговорил: – Конец свиданья мне, увы, неведом. Растаял мимолётный сон и следом награда улетучилась моя…15

Вот именно! Должна же быть награда? Сколько дней мы искали нужное место по старой карте? Насколько глубоко ты нырял сегодня? Да ещё и возился опять со мною все эти дни! А тут ни веселья, ни денег, ни удовольствия!

Не скажи – давно мне не приходилось так быстро бегать, – Бо тихо рассмеялся. Любая схватка, противостояние, любая борьба горячили ему кровь, напоминали о жизни, в которой этого было раньше так много! Поэтому он тоже не горел желанием просто так возвращаться домой. Он не считал ночную неудачу поводом поджимать хвост, но и оставшиеся пустыми руки вызывали то же неудовольствие, что и у Феличе. Добыча должна быть! А поднятые со дна моря сокровища не добыча, это приманка.

А я не люблю бегать. Юбка, знаешь ли, задирается.

Носи длинную.

Я в ней путаюсь, – она шмыгнула носом и, вытянув ноги, положила голову Бо на плечо. – Ты ведь знаешь, что я неуклюжая. Потому и ношу высокие каблуки, что на них мне приходится постоянно думать о походке, о том, какую ногу ставить следующей и что надо смотреть на дорогу. Тренировка!

Раз ты так любишь тренировки, то прочти-ка мне ещё пару страниц!

О, нет! Ну, Бо…

Почему я должна читать эту бредятину? Это же невозможное занудство! Гадость!

А теперь скажи так, чтобы это звучало прилично.

Бо, играя с ножом, сидел у стенки кокпита. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Боевой клинок с веретенообразной рукоятью мелькал в свете фонаря, подвешенного над головой. То бросит блик лезвием, то исчезнет в темноте, то вновь появится в ладони, сжатый за самый кончик обоюдоострого клинка.

Почему я вынуждена читать, – напряжённым, обиженным голосом заговорила Феличе, – этот бессмысленный текст, схожий с бредом умалишённого? Он зануден, скучен и невозможно противен!! Так лучше?!

Намного. Говори, учись доносить свои мысли более сложными конструкциями. Изъясняться на жаргоне торговок и мусорщиков ты уже умеешь, так развивайся дальше! Ты ведь узнаёшь новые слова, сравнения, речевые обороты. Ты запоминаешь их, проговаривая вслух. И даже если ты не будешь применять их в повседневной жизни, то в нужный момент сможешь использовать. Неужели ты действительно считаешь, что одной улыбкой сможешь решить все проблемы?

Я могу ещё завизжать, заплакать и засмеяться, как горлица, – она, скорчив постно-невинное личико, изобразила «ангельский» смех приличной девицы. Бо сделал вид, что его тошнит.

Я и так это знаю. Все мы знаем. Но раз тебе дан шанс стать кем-то иным и совершенно другим, то разве не стоит им воспользоваться?

Ты говоришь так, как будто мы не уже… – начала она, но Бо прервал Фели. Резко повернувшись к ней, от чего женщина содрогнулась всем телом и отпрянула назад, Бо медленно произнёс:

Нет.

Неправда! Я не такая, какой была раньше! Я другая, совершенно другая!

Ты правда так считаешь? Разве изменения происходят лишь по чужой воле? Без личного участия? Да и что изменилось? Ты говоришь, думаешь, понимаешь происходящее… но этого недостаточно! Этого мало! – одним движением кисти он метнул нож и тот, сердито гудя, вонзился в борт иола. Феличе сжалась, прижимая к груди старую книгу и глядя на него с удивлением и обидой, но без страха. Бо она не боялась, и, наверное, не было такого дела, проступка или прегрешения, которые могли бы заставить её утратить доверие по отношению к нему. Никогда. – Ты не смотришь дальше, чем вчера. Ты не знаешь больше, чем вчера. Ты дышишь так же и тем же, ты такая же. А ты, милая, милая Феличе, если хочешь всё же стать другой, абсолютно другой, должна все время идти дальше, делать больше, смотреть шире и говорить громче. Потому что в самом начале ты ничего этого не делала, и чем дольше ты будешь стоять на одном месте, тем быстрее ты окажешься тем же, кем была в начале. Никем. И надо, надо идти! Понимаешь?

Да, – она кивнула, чуть поджимая губы. Её начинало мучить чувство досады. На себя. На свои лень и забывчивость. На то, что стремлений и целей, как таковых, у неё не было. Мечты, воспоминания, любование моментом… Это всё тянуло её на дно, «в себя», а оттуда было так досадно возвращаться в зачастую скучный мир! Мир, который был настоящим, и который ей подарили за просто так. И его надо было ценить и держать крепче, чем зеркало с Боадицеей.

Поэтому читай. Вслух. И не смей нырять в себя. Тебе ясно?

Да, Бо, – она кивнула. – А… а ты? Ты тоже идёшь?

Да, – мужчина усмехнулся, подошёл к борту и выдернул нож. Он смотрел не на Феличе, а на бело-жёлтый, словно выточенный из цитрина, надколотый шар убывающей луны. Только он был ярким, светлым пятном в окружавшей иол темноте. Как и в его жизни – наивная и глупая, иногда излишне жадная, полная недостатков, но живая и драгоценная сердцу Феличе. – Каждый день. Потому что иначе слишком легко вернуться к тому, каким я был. А это хуже, чем стать выродком, убийцей или безумцем.

Почему?

Я был всеми тремя сразу, давным-давно. И был никем и ничем, – Бо сунул нож в чехол, потянулся, размял плечи и подошёл к перегородке кокпита, где лежали его вещи. Подняв небольшой свёрток, он подмигнул Феличе. – Каждому своя тренировка.

Ущербная луна медленно катилась мимо пуховых облаков, сверкала драгоценными гранями, как осколок сновидения Феличе. Плескали о борт кораблика волны, спокойные и ровные, как дыхание Бо. Рассудительность и спокойствие. Мечтательность и ночная, сладкая леность. Нежная южная ночь раскинулась по поверхности моря, обнимая своими чернильными, в алмазной россыпи, руками и воду, и небо, и глупых людей. Тёплый ветер нёс брызги пены, запахи соли и бронзы. Наигравшись с водой, он то и дело с любопытством ерошил чёрные локоны женщины, взахлёб читавшей вслух. Перед ней, обнажившись по пояс, кружился по тесной палубе мужчина. На левую руку была намотана рубашка, которую отсветы фонаря то и дело окрашивали в рыже-алый цвет, а правая сжимала то ли слишком длинный кинжал, то ли маленький меч. Резко выгнутая крестовина напоминала рога и была направлена в район острия, а треугольное лезвие, словно длинный язык животного, лакало вместо крови ночной воздух16. Тяжёлый клинок рубил, колол, обманывал и нырял, подчиняясь крепкой руке, держащей черен оружия. Иногда он проносился совсем рядом с Феличе, единожды от его порыва перелистнулись страницы, от чего женщина возмущённо вскрикнула – потерянную строчку пришлось долго искать. Бо только улыбался ей. Он кружился, прыгал по палубе, сражаясь с ночью, скрываясь за парусами, мачтами и кокпитом. Он наслаждался движением, которого так и не получил этой ночью – побега от полиции ему было явно мало!

…меня ж иссушает, томя, к милой Гликере страсть! – уже запинаясь, дочитала Феличе и захлопнула книгу. – Я молодец? Я молодец! Я заслужила награду? Заслужила. Хочу вина!

Сейчас! – крикнул ей с мыса иола Бо, куда он отступил от невидимого противника. – И вино тебе будет… и…

Птицы, – вдруг деревянным голосом произнесла Фели, глядя на луну.

Что? – Бо замер, опасно наклонившись спиной вперёд над бортом. Под ним проносились волны, и брызги то и дело оседали на его волосах, словно море пыталось коснуться его.

Птицы, – повторила она и указала книгой, всё ещё не веря в увиденное. Бо выпрямился и посмотрел в нужную сторону. Пересекая сияющий силуэт убывающей луны, в их сторону неслась большая стая птиц – бесшумно, стремительно и неуклонно.

Не должно их тут быть, – процедил Бо и откинул назад влажные от морских брызг волосы. – Ни птиц, ни ещё какой чёртовой живности.

Не должно, а есть! – взвизгнула женщина и вскочила на ноги. – Мать их перемать, откуда?!

Следи за языком!

Но я же…

Потом, всё потом, если обойдётся.

Бо успел лишь намотать на руку рубашку покрепче и подхватить меч, как птицы обрушились на иол. Они рвали когтями паруса, впивались клювами в такелаж, стараясь размахрить или ослабить крепкие канаты, нападали на людей. Распростёртые крылья, безумные глаза и птичий гвалт разом убили нежную, тихую ночь. Феличе отбивалась от них книгой, каждым ударом отбрасывая от себя по одной-две пернатых бестии. Особого вреда им это не причиняло, но зато мешало лезть когтями в лицо и волосы.

Ненавижу птиц! – яростно крикнула она, когда одна из них всё же задела её, оставив на предплечье две длинных и глубоких царапины. – Мерзкие, гадкие птицы! – подхватив так и оставленную под бизань-мачтой корзину из-под апельсинов, Феличе швырнула её в сторону трёх мерзавок, успевших безнадёжно испоганить парус бизань-мачты. Корзина врезалась в них, сбила вниз, и после того, как две птицы с криком сорвались с палубы, одна осталась лежать, слабо дёргая крыльями. – Мой иол!

Наш, – сцепив зубы, поправил её Бо, которому пришлось ещё хуже – проклятые птицы нападали так, будто застали за разорением гнёзд или, что более вероятно, были натравлены именно на него. Они рвали когтями спину, целились клювами в глаза, в лицо, старались оглушить мужчину и сбить с толку. Бо снова крутился на месте, рубил и колол, но теперь не воздух, а пернатых обезумевших бестий. Клинок давно покрылся багрянцем, к нему прилипли мелкие перья и пух, а обмотанная вокруг левой руки рубашка превратилась в лоскуты. Не вымышленный, а настоящий бой захватил его, зажёг в зелёно-голубых глазах неистовые искры. Не рыжеватые, как утром, не солнечно-лёгкие, а багровые и тяжёлые, как срывавшиеся с его меча капли крови. Серые в темноте, освещённые лишь качающимся светом фонаря да неверным светом ныряющей в облака луны, птичьи силуэты то кружили вокруг Бо, то срывались в сторону, набирая скорость, и снова атаковали.

Бо! – измученная Фели попыталась докричаться до него.

Птицы бесконечно нападали на иол, будто слетались на него со всего побережья, так их было много, а силы у женщины начали заканчиваться. Убегать от людей было весело, отбиваться от обезумевшей стаи – нет.

Бо! – она еле успела увернуться от спикировавшего на неё крылатого мародёра, сбила истрёпанным, окровавленным томом птицу на палубу и принялась её топтать. – Toro!

Что?! – наконец откликнулся он, сумев отвлечься от охватившей его горячки. Одна за одной птицы падали вокруг него, их маленькие тела устилали палубу – раскинутые крылья, жалобно распахнутые клювы, скрюченные лапки, мёртвые глаза. Перемешанные, разрубленные, раздавленные, они мешались под ногами, и мужчина едва не спотыкался о них, то и дело давя останки потемневшими ботинками. Отшвырнув от себя очередную пернатую гадину, Бо еле успел прикрыть лицо остатками рубашки, рубанул мечом и принялся продвигаться к Феличе. – Проблемы?

Конечно! – гневно выкрикнула она, тряхнула всклокоченными, усеянными перьями волосами и отбила книгой рвавшую парус крылатую тварь. – Они изгадили паруса! Засрали палубу! Порвали моё платье!! – голос женщины сорвался, и вопль оказался исполнен самым истошным фальцетом, на какой она была способна. Феличе схватила вернувшуюся к своему подлому делу птицу за хвостовые перья и швырнула на палубу. От второго удара та забилась на досках, пытаясь подняться в воздух, но на неё тут же обрушились сверху пинки тяжёлыми туфлями. – Мы их можем всю ночь гонять, они всё не кончаются!

Скоро кончатся, – засмеялся Бо и, больше не обращая внимания на гвалт и атакующих его птиц, сунул Феличе в руки свой меч, после чего с места прыгнул за борт, подняв кучу брызг.

Ненавижу! – прошипела женщина, неловко перехватывая тяжёлый клинок и, как дубиной, отбивая лезущую к ней пернатую сволочь. – Ненавижу вас!! – она завизжала так, что ближайшие птицы в полёте отшатнулись от неё, с криком перелетая на ближайшую мачту. Растрёпанная, в рваном платье, исполосованная когтями, Фели с бешенством лупила даденым оружием по всему, что попадало под руку. Меч оттягивал ей руки, тянул всё время то в сторону, то вниз и она постоянно промахивалась, задевая мачту, борта, оставляя зарубки на палубе и пластуя уже мёртвые тела. – Как же я… – очередной замах повёл её в сторону, она врезалась в бизань-мачту, отчего с той сорвалось несколько летуний, – …вас всех… – широко замахнувшись, Феличе задела вант, разрубив его, и махом рассекла усевшуюся на канатную бухту птицу, – ненавижу!

Она снова занесла меч, не обращая внимание на рвущиеся к ней пернатые и когтистые тела, уже давно утратившие сходство с гордыми и прекрасными хозяевами неба. Море вздрогнуло. Из самой глубины, с далёкого, тёмного дна донёсся тяжёлый, низкий гул. Он быстро поднимался, приближался к осквернённому иолу и замершей на палубе женщине. Словно кто-то рвался наверх, к ночному небу и воздуху, полному перьев, пуха и запаха крови.

Кораблик качнуло и Фели, не устояв на ногах, рухнула вниз, прямо на растоптанные тушки. Палуба под ней затряслась, заходила ходуном и истошно орущие птицы, сорвавшись с места, бросились прочь. Вокруг иола вскипела вода и мощные потоки, выстрелив в небо, окружили заваленное птичьими останками судно. Они взметались вверх, сбивали птиц и утягивали их вниз, в вечно голодную пасть моря. Казалось, будто сокрытая в глубине пушка палила в небо, поражая далёких врагов.

Тихонько заскулив, Феличе по окровавленным перьям поползла в сторону кокпита, пытаясь укрыться от льющейся на палубу воды и мокрых тел, ещё слабо шевелящихся и хрипящих так, как никогда не хрипели птицы. Они ужасающе походили в этот миг на людей. Или на солдат – раненых, умирающих, брошенных обманувшим их командиров.

Когда очередной подводный залп заставил иол надсадно застонать, Феличе сжалась, прикрывая голову руками, но тут же вскинулась, испуганно смотря на собственные ладони. Мокрые, покрытые опухшими глубокими царапинами, они были пусты. Испуганно вскинувшись, женщина судорожно принялась оглядываться, разыскивая брошенный где-то меч. Только бы волна не утянула его в море! Бо будет в гневе! Бо будет расстроен…

Размазывая по лицу морскую воду в бесплодной попытке убрать мешающиеся пряди, Фели судорожно оглядывала палубу, выискивая золотистый широкий клинок, костяную тёмную рукоять и круглое навершие с красной эмалью.

Нет, нет… – неистово шаря руками по мокрым мёртвым тушкам, по склизким перьям, она искала так глупо потерянный меч. – Ну, пожалуйста! Он же расстроится… – дрожащими губами шептала она. – Нет…

Это? – перед её лицом в палубу вонзился тяжёлый мокрый клинок, заодно пригвождая к доскам разрубленную тушку. Феличе замерла, краем сознания понимая, что морская канонада закончена, кораблик больше не бьётся в конвульсиях, а смирно дрейфует на лёгких и зыбких волнах. Подняв голову, женщина посмотрела на стоявшего над ней человека, и радостная улыбка озарила измученное лицо.

Ты! – она тут же вскочила на ноги и бросилась обнимать своего спасителя. Находка меча радовала её даже больше, чем избавление от проклятых птиц. Ведь иначе Бо мог огорчиться!

Тихо, тихо! – человек засмеялся, ероша и без того всклокоченные волосы женщины. – Испугалась, да?

Разозлилась, – чуть капризно призналась Феличе, отступая от него.

Я вижу – ты порубила весь иол.