Ситуация

– Молодёжи не интересно? – громогласно прервал председательствующий докладчика, устремив гневный взор на галёрку.

Молодёжь притихла, втянув головы в плечи.

Сорок минут интереснейших выкладок и статистических данных пролетели быстро для тех, кто обладал удивительным даром – спать сидя с открытыми глазами.

– Перехожу к выводам, – наконец прозвучало с трибуны, разбудив спящих и воодушевив бодрствующих.

– Зима близко, – вещал докладчик, – и она обещает быть снежной и холодной. Дефицит питания мы в полной мере ощущаем уже сейчас. Зимой же нас ждёт катастрофа.

Собрание заволновалось. Не то, чтобы сказанное стало новостью, но озвученное официально как-то всегда будоражит толпу, и та сразу начинает проявлять признаки цивилизованного негодования. Недолго, минут пять.

Докладчик покинул трибуну, а председательствующий провозгласил: -

– Слово предоставляется главе…

В животе у Серого снова заурчало, а галёрка снова прыснула, но совсем тихо и коротко. Того, кто поднялся на трибуну, уважали. Попробуй не уважь – может плохо кончиться.

– Вариантов выхода из сложившейся ситуации у нас не много – всего один, – вещал выступающий. – То людское поселение, что вниз по реке. Оно небольшое, но пережить зиму мы сможем. У меня всё.

Публика притихла, председательствующий приподнялся со своего места:

– Обсуждаем, товарищи, активнее. У кого какие вопросы, предложения. Да, вот, товарищ Хромой, прошу, вам слово.

– Что тут говорить, – сиплым дребезжащим голосом изрёк старейший и мудрейший, – Мать не простит нам этого.

Собрание возбудилось, зашевелилось, зашепталось.

– Ну выбор то у нас простой, – поднялся снова последний выступающий, – либо прогневить Мать, либо сдохнуть с голоду.

Уже совсем скоро прения сбросили с себя нафталиновую оболочку и обрели натуральность, живость и напор, вследствие чего собрание разделилось на две неравные части. Передние ряды, которые занимали товарищи старше, опытнее и мудрее, оставались верными Матери Природе, и были готовы на лишения. Более многочисленная, молодая и энергичная аудитория задних рядов голодать ради каких-то призрачных и бесполезных убеждений была не готова.

– Прошу слова, – раздалось зычно над общим шумом, и на трибуну поднялся франтоватый молодец.

– О-о, Пижон вернулся! Ну сейчас выдаст нам сенсацию какую-нибудь. Он по сенсациям мастак, – зашепталась галёрка.

Пижон не разочаровал и сенсацию выдал.

– А известно ли вам, уважаемое собрание, что люди уже полгода как мяса не едят?

– Врёшь, фантазёр, дурак – послышались выкрики из толпы.

– Это факт, – невозмутимо ответил Пижон. – Вы тут совсем от жизни отстали в лесу дремучем. А я вот только из Европы, и в курсе всех последних событий.

Действительно, Пижон пару дней как вернулся из соседнего леса, который километрах в пятидесяти западнее. Не поспоришь – Европа.

– Так вот, – продолжал информированный источник, – зверьё всё, вдруг, на людском языке заговорило. Вот люди с перепугу их жрать и перестали.

– А мы чего же? – недоверчиво вопрошало собрание.

– Так и мы тоже, – отвечал всезнайка, – с людьми просто пока не сталкивались, вот особенность эта и не проявилась.

– Так что же, действительно они теперь мяса не едят?

– Зуб даю! Вот этот, – раскрыл пасть Пижон и ткнул когтем в выщербленный зуб (ну который не так жалко).

Собрание притихло, новость оказалась на столько шокирующей, что слов не нашлось даже у председательствующего. Никто не знал, как реагировать на такую новость и что, вообще, делать.

– Так что вы конкретно предлагаете? – взял, наконец, себя в руки председательствующий (хотя, может с руками я и напутал чего).

– А вот что, – с готовностью ответил Пижон. – Мы не станем нарушать закон и гневить Мать Природу, мы не станем харчеваться человечиной. Мы попросим их отдать нам тех, кого они теперь не едят. Это их причуды, а как по мне, так полиглот даже приятнее на вкус должен быть.

– А если не захотят отдавать, – раздался ожидаемый вопрос.

– А мы убедительно попросим. – оскалился Пижон, явив собранию на зависть крепкие зубы, ну окромя одного, щербатого.

Раздались бурные аплодисменты. Спасителя мало что не качали.

– Красава! – кричала молодёжь.

– Пижжжон, – зло прошипела из задних рядов Милашка, глядя на купающегося в лучах славы красавчика, – и трепло, – добавила отвернувшись.

– А я таки настаиваю на своём предложении! – Снова возвысился над присутствующими гордый профиль главы клана.

– Но зачем же спешить с кардинальными мерами, – примирительно забубнил председательствующий, – вот ведь вполне разумный вариант предлагается.

– А мне плевать, – взрыкнул глава, – я уже настроился!

Да, перечить сильнейшему – дело вовсе неблагодарное, но ведь демократия не имеет права кланяться звериному оскалу! Правда? А законы этой самой демократии блюлись в стае пуще невинности! И потому собрание пришло к единому мнению лишь поздним вечером, что и было отражено в Протоколе…

Протокол

Собрания стаи товарищей.

В составе…

Повестка дня…

Слушали…

Постановили:

1.      Указать людским особям, обитающим в поселении, что вниз по реке, о недопустимости бесконтрольного обладания ресурсами, представляющими особую важность для выживания иных разумных форм жизни.

2.      Изъять означенные ресурсы, и, в качестве жеста доброй воли, гарантировать людям их неприкосновенность и высочайшее уважение к самой человеческой жизни.

3.      Пункт 2 в части гарантий подлежит пересмотру ближе к концу зимы.

Собрание давно закончилось, толпа разбрелась кто куда. Уже взошёл рогатый Месяц и посеребрил невысокий каменистый утёс, одинокий и неуместный среди высоких елей. В тени утёса, положив морду на лапы, привычно уставился в манящее звёздное небо старый, избитый временем, седой волк.

– Кто бы мог подумать, что знание иностранных языков может спасти жизнь, – удивлялся он. – Хотя, лишь до поры, – пришёл к выводу минутой позже.

По другую сторону утёса предавался тяжёлым мыслям глава клана, ну или вожак стаи, если вам так привычней. Суровым он был только снаружи, а под густой серой шерстью пряталось большое сердце, тревожащееся за судьбы его сородичей. Сейчас же мысли его были о людях, о тех, что живут там, в темноте, вниз по реке:

– Мдааа, – задумчиво чесал он затылок задней лапой, – это же они отощали теперь, калорийность ни к чёрту.

Революция

Таня спешила домой. Должность младшего научного сотрудника в Институте Лингвистических Исследований Российской Академии Наук не предполагала регулярных переработок, засиживаний до ночи, или других дискомфортных ситуаций в размеренной и спокойной жизни. А тут на те вам – девятый час уже, и она, в такт учащённому пульсу, цокает каблучками по мокрому, серебрящемуся под Лунным светом, асфальту, с опаской осматриваясь по сторонам. А всему виной министерский чиновник, прибывший сегодня в их институт. Срочно было созвано совещание, которое и затянулось так допоздна. Таня все вспоминала и переваривала фрагменты того совещания.

– Позвольте, при чем тут наш институт, – искренне и энергично возмущался директор, – мы занимаемся проблемами русской лексикологии и лексикографии! А вы нам тут о свиньях! Это просто возмутительно!

– Вы, Николай Николаевич, не горячитесь, – проявлял выдержку чиновник, – свиньи эти с нами, между прочим, на русском языке и общаются. Проблема совершенно неординарная, и мы подключаем к её изучению все учреждения, хотя бы отдалённо причастные к вопросу.

Перешагнув порог своей квартиры и спешно заперев дверь, Таня, наконец расслабилась и шумно выдохнула. Тут же, в коридоре, ее встретил роскошный сибиряк, сверкая со шкафа зелеными глазами в полутьме.

– Привет, Барсик, ты чего там сидишь? – Спросила, стягивая сапоги, хозяйка.

– Добрый вечер, Татьяна Андреевна. Видите ли, в сложившихся обстоятельствах, я счёл это место наиболее благоприятным для своего пребывания в данной квартире.

– С чего вдруг? – Забеспокоилась Таня, снимая пальто.

– Волнения, Татьяна Андреевна. Волнения масс – они в любой момент могут перерасти в непредсказуемый выброс агрессии, направление и объект приложения которой совершенно невозможно предсказать заранее.

– Да ты о чём муркаешь, философ мохнатый? – стала заводиться Таня.

– Вы, Татьяна Андреевна, не горячитесь. Пройдите на кухню, вас там ждут.

– К-кто ждёт? – Испугалась Таня.

Кот демонстративно отвернулся, нагло прервав диалог, а Таня на цыпочках, щелкая по пути выключателями, двинулась в сторону кухни.

– О, Господи, – судорожно перекрестился младший научный сотрудник Института Лингвистических Исследований Российской Академии Наук. Хоть делала Таня это и впервые, но получилось довольно искренне.

Вся длинная, под мрамор, кухонная столешница была густо покрыта тараканами. Над густой колеблющейся черно-бурой массой видны были редкие крохотные транспаранты, присмотревшись к которым повнимательней, можно было прочитать «Мы не сдадимся!» на одних, «С нами Бог и Европа!» на других. Читать остальные Таня не стала, слишком уж всё мелко и не разборчиво. Вся эта масса дружно скандировала «Жратвы! Жратвы!»

Здоровенный черный таракан, дирижировавший этим ненормальным хором, замахал энергично лапками, и толпа, стала стихать. Таракан повернулся к Татьяне и выжидательно замер.

– Эт-то что? – Наконец выдавила Таня.

– Это революция достоинства, мадам, – ответил дирижер.

– Почему достоинства, – растерявшись, не впопад спросила Таня.

– Видите ли, уважаемая Таня, мы долго терпели, но дальше так продолжаться не может. Всему есть предел, и нашей толерантности также! – высокопарно пропищал главный революционер.

– Что терпели? – Совсем уж растеряно спросила Таня, нащупывая стройным, ближе к тощему, задом стул.

– Ну вы же научный сотрудник! – артистично негодовал предводитель всех ущемленных и обездоленных, – вы то должны понимать, что такое среда обитания, что такое традиции, наконец. Образ жизни, завещанный предками! Вы, Татьяна, работаете в таком прекрасном учреждении, несущем свет и гармонию в массы, а дома ведете себя как, простите, натуральный фашист!

– Короче, Склифосовский, недобитый тапком! – взрыкнула, окончательно пришедшая в себя, Таня, – вам чё надо!

– Жратвы! Жратвы! Жратвы! – Заскандировали вдруг слаженно угнетенные массы.

– Да вы совсем охренели! – стала уж и вовсе закипать Таня.

– Зря вы так, – обиделся главный революционер, – наш народ сосуществует с человеком десятки тысяч лет, и, при том, заметьте, гораздо древнее самого человека. Вряд ли мы заслужили такое хамское, с вашей стороны, отношение.

– Фу-у-у, – шумно выдохнула Таня, – обалдеть… – Встала, набрала из-под крана стакан воды и жадно выпила его. Немного успокоившись, села за кухонный стол, поставив пустой стакан перед собой.

– Так может свалите всей дружной толпой от сюда с целью мирного сосуществования с соседями, скажем, двумя этажами ниже. Возможно, там вы найдете достойный отклик в ранимых душах тех, кто искренне восхищается вашей древностью и величием.

– Вот только не надо сарказма, Татьяна. К вашему сведению, двумя этажами ниже живут такие же представители нашего народа, как и двумя этажами выше, и вообще, в каждой квартире этого прекрасного дома, и других домов тоже. Не думаете же вы, что мы начнем гражданскую войну за территории. Уверяю вас, сие в гораздо большей степени присуще вам, людям, но не нам. Если помните, я уже говорил, что мы гораздо древнее вас, а, следовательно, и…

– Мудрее, – прервала его Таня, – Ха-ха-ха! Ну это вообще умора!

– Ну-ну, – снисходительно закивал таракан.

– А не хотите ли, мудрецы усатые, дихлофосу? – язвительно зашипела Таня.

– Свобода или смерть! – заорала тараканья толпа.

Главный таракан, снова замахав лапками, успокоил скандирующих и повернулся к Тане:

– Не советую. Поверьте, всех не вытравите. Нас много, очень много, мы умеем объединяться против общего врага, в отличии от вас, людей. А потому, идя на жесткие, я бы сказал, бесчеловечные меры, будьте готовы к соответствующему ответу.

– Ты мне угрожаешь, козявка!? – вскипела Таня, нагибаясь за тапком. Но тапка не было. В суматохе революционных волнений, она забыла обуть тапочки. Возможно, этот несущественный, на первый взгляд, факт станет ещё одним поворотным пунктом в истории цивилизаций, когда, на смену взаимного непонимания и агрессии пришел диалог.

– Татьяна, Татьяна, я вас призываю к спокойствию, – примирительно зачастил таракан, – Ведь мы с вами, разумные существа, и, в конце концов, всегда сможем договориться.

– Ладно, – снизошла Татьяна, – излагай.

– Итак, – заговорил главный революционер, взобравшись на спичечный коробок, – мы ведь не требуем от вас ничего непосильного и антиморального.

– Уже легче, – съязвила снова Татьяна.

Таракан пропустил язву мимо усов и продолжил:

– Все что мы требуем – это лишь небольшие изменения в ваших привычках и образе жизни во имя создания атмосферы наиболее благоприятной для сосуществования.

– А именно? – заинтересовалась Татьяна.

– Определимся сразу, что все наши притязания ограничиваются лишь территорий вашей кухни, – продолжил таракан, – именно здесь мы убедительно просим вас, нет, даже не создавать, а лишь не уничтожать родную для нас среду обитания. Ну что вам стоит, в конце концов, оставить невымытой посуду на день-два. Не спешите тереть после ужина стол, вы его скоро до дыр протрете. Путь останутся там те хлебные крошки! Поверьте, мы сами о них позаботимся. Уменьшите частоту ваших приборок хотя бы в трое! Ведь это какая прибавка вам к свободному времени, вы сможете посмотреть сериал, почитать книгу, вместо того чтобы бесконечно убирать, убирать, убирать. А мы, тем самым, решаем свою проблему климатической и социальной катастрофы. Наши дети, наконец, будут накормлены! Мы вернемся к привычному и комфортному для нас образу жизни, искоренив, тем самым, напряженность в обществе.

Таня сидела раскрыв рот. Ну, чего греха таить, чистоту она блюла пуще своей невинности. Не то что грязи, нет, пылинки она не терпела в своей квартире. Вот сядет, бывало, в уютное кресло перед телевизором, укутается в плед, и тут – Опа! Соринка на ковре. Летит к чертям плед и вот уже тащит Таня за хобот, упирающийся и задолбаный пылесос, и тычет его рылом в мусор. И это ей эти водомерки сухопутные предлагают ЕРЕСЬ! Не мыть посуду два дня! Глаза у Тани стали наливаться красным.