Дао подорожника

но все они – туристы там,

не знают хитрого закона:

с утра нужно упасть в фонтан,

потом в кафешке придорожной

словно пароль, спросить блинов,

и только так проникнуть можно

в Город Непроданных Цветов.

Там всё как в Каменном, всё то же:

те же такси, та же зима,

тот же, сам на себя похожий,

отель на Беличьих Холмах.

Но потерявшимся во мраке

там вдруг становится светлей.

Как жаль, что Серые Собаки,

дав нам всего лишь пару дней,

вновь разлучат. И над домами

растает, как один из снов,

открытый и закрытый нами –

Город Непроданных Цветов.

# # #

Было ещё несколько встреч, в основном торопливых и неуютных. Лишь иногда по ночам ненадолго возникало ощущение, что все как раньше – когда она, завернувшись в простыню, выходила курить на балкон и перешучивалась оттуда со мной звонким голосом. На фоне двусложных английских фраз, то и дело всплывавших в моей голове, её шутки казались самой поэзией. Хотя сейчас-то понятно, что она просто говорила со мной на моём языке, со всей этой витиеватой самоиронией, которую никогда не использовала с другими. «Французский престол опять остался без наследника!» – это значит, с Сержем она не залетела. «Свободный американец не получился» – это уже про меня.

Но чаще бывало не так. Она приезжала на последней электричке, когда я уже переставал ждать и становился злым. А уезжала рано утром – на работу, либо посередине дня, если это был её выходной. Иногда она просто говорила на том конце провода: «Сегодня я работаю, а завтра тоже не получится, мы с Сашей собирались…». Усталая и вечно недосыпающая, она хотела успеть всюду, не ругаться ни с кем. А я при этом был человеком, который всё равно скоро уезжает, который однажды уже уехал, сказав: «Ты же понимаешь…»

У неё начался отпуск, который тоже никак не был связан со мной: неделю она собиралась провести у бабушки, потом еще неделю – в походе на байдарках; всё это было давно запланировано, билеты купены, обещания даны. За пару дней до её отъезда мы поругались: это была одна из тех ненужных коротких встреч, которые не приносят ничего, кроме раздражения.

Я позвонил только через два дня – она собиралась на поезд, и добраться до центра за сорок минут я уже не смог бы. Да и не хотел. Ей действительно нужно было отдохнуть. И мне тоже – я ещё не видел многих знакомых, и не был во многих местах, которые нужно было посетить за время отпуска. К тому же, оставшись один, я обнаружил, что у меня почти закончились деньги, а я ещё даже не купил билет.

Между бабушкой и байдарками у неё был один день в Питере, и это был день нашей последней встречи. Московский вокзал, проливной дождь – и ещё два часа у неё дома. Её торопили (она уходила в поход в этот же вечер), кто-то постоянно звонил, и она отвечала ему удивительно ласковым голосом, а я пил чай и говорил гадости.

Было там и несколько совсем небанальных моментов – например, её взгляд, когда она вышла из душа с полотенцем на голове; но подобные мимолетные ощущения невозможно описать, их можно только пережить, да и то довольно быстро начинаешь сомневаться – а было ли там что-то такое, или ты просто выдумал это сейчас, сидя на берегу реки Мононгахелы и глядя на фонари набережной с длинными отражениями, которые очень похожи на свечки в Софийском соборе Новгородского кремля.

Чем нежнее ведут себя люди при расставании, тем тяжелее им расставаться. С другой стороны, когда один из них это понимает и начинает намеренно вести себя грубее – второму становится еще тяжелей. А если это понимают оба… Чем-то средним между эскимосским поцелуем и поцелуем слонов мы закончили наше затянувшееся прощание в подъезде, и я вышел на улицу, чувствуя спокойную, почти незаметную грусть. И вместе с тем – облегчение. Я снова был (эх, еще одна красивая банальность, это нужно не говорить, а чувствовать) никому не нужным и свободным. А может быть, свободным и никому не нужным. Что-то там в математике не меняется от перестановки слагаемых, хотя и выглядит по-другому.

А что-то меняется, хотя выглядит так же. Я сунул руку в карман за сигаретами – кроме сигарет и зажигалки, в кармане оказалась ещё коробочка из-под духов, в которой лежал маленький стеклянный слон. Я хотел вынуть его и посмотреть, но вместо этого вынул сигарету. А слоника в коробке переложил из кармана в сумку, чтобы он не поломался.

# # #

Кошка.

Привет, кошка.

Которая гуляет… И не только по себе.

Кошка – ладошка. Ладошкой гуляет. Иногда по мне.

А теперь уже нет. Теперь я чёрти где.

Кошка – кот. Во! Кот в cапогах.

У чертей на рогах. С людоедами ещё воевал.

А кошка гуляет по Питеру… Нет, её город – Ленин Град.

Где кошка. Где мышка. Уронила банку. Чижа слушает.

«Должен же кто-то слушать мои простые сонеты!»

Читает Гальперина, что я оставил. Мурлыкает. Киска.

Купила бы Wiskas?

Хрен вам, это только негры в Армии Спасения едят.

Чёрные кошки. Рожки? Ага, рога.

А у меня что? Скука. Устану и вернусь.

Нет, тут работа. Закончу и уеду.

Да какая, к чёрту, работа? Все тот же ветер в башне....

По аэропорту быстрым шагом идут парень и девушка. Она – в белом и голубом, он – с переговорным устройством. Догоняю их и иду рядом.

–Не подскажете, где здесь можно достать конвертик?

–Мы вам можем дать, – отвечает парень.

–А вы на чем летите? – интересуется девушка.

–На «Балкане».

–Ну-у-у! – смешно тянут они. – Так вам у болгар надо конверты спрашивать.

–А вы кто?

–Мы Air France!

–Я тоже хотел через Париж лететь, да билетов уже не было. Следующий раз – обязательно с вами!

–Ну идемте, так и быть, дадим вам конвертик.

«Привет, моя милая Кошка, гуляющая сама по себе, гулявшая когда-то по мне мягкой своей ладошкой. Я, твой Кот в Сапогах, теперь у чертей на рогах–– чертям наставляют рожки ихние чёрные кошки. Средь них, поедающих Wiskas, я кисну от скукоты – нету, нету беленькой киски, весёлой и умной, как ты, которая бродит сама по себе в далёком городе на Неве, а нагулявшись, дымит сигаретой, читает мои простые сонеты, а также книжку «Играем блюз», и что-то мотает себе на ус. Я тоже мотаю чего-то, но тут ещё есть работа – перехитрить Людоеда. Вот перехитрю – и уеду. Не вечно же с ветром в мозгах по свету скакать в сапогах! И я прикачу назад, в каменный Ленин Град, где самая милая Кошка гуляет сама по себе, где будет гулять по мне та ласковая ладошка».

# # #

Вначале, при знакомстве, они похожи на детей. Я знаю, это впечатление обманчиво, но ничего не могу поделать, когда снова вижу, как они собираются перед репетицией – разболтанная походка и пёстрые одежки, эта их вечная помесь спортивного костюма и домашней пижамы. Я даже научился отвечать на их слишком широкие улыбки такой же автоматической гримаской. Вернее, не научился, а незаметно привык. И сам обнаружил это лишь в Питере, где продавщица в булочной вдруг заявила, что я над ней издеваюсь, и то же самое повторилось и в винном, хотя в обоих случаях я очень мало говорил, зато улыбался.

К чему я не привык, так это к фразе «Как дела?», которую они бросают по привычке, лишь как приветствие, а я по своей привычке задумываюсь: как же всё-таки дела? Они же, будто позабыв меня, идут на сцену и убирают декорации с предыдущей репетиции, в финале которой героиня неожиданно разделась догола, и мне сразу стало как-то неловко в темноте пустого зала. Не из-за наготы, а оттого, как их обманчивая детскость вдруг переключается на недетское. И тут же, когда ты почти поверил – обратно: вот она выходит из-за кулис одетая, улыбчивая, закидывает на спину розовый кукольный рюкзачок… Помахала рукой, убежала.

А на сцене уже построено другое помещение, и кто-то спрашивает, как там свет в окно. Кричу в ответ из зала, что оно больше похоже на окно мертвецкой, чем то, что выходило в сад. Они на миг становятся серьёзными, очередное переключение: мои советы «настоящего русского» регулярно озадачивают их. Для этого они меня и позвали консультантом на постановку «Трёх сестер». Самыми большими достижениями моих консультаций на сегодняшний день стали эскиз самовара (который оказался совсем не чайником, как они полагали) и текст загадочной русской песни про новую веранду, а также аккорды для её исполнения («Ой вы сени мои сени», как всякая народная песня, легко легла на три блатных). А сейчас они, по ассоциации с мертвецкой, вспомнили мой вчерашний комментарий о чётном числе роз в букете. Побежали к столу пересчитывать.

«Все правильно, нечет!», кричат радостно, как школьники-хорошисты. И снова с шутками-прибаутками передвигают мебель. И кто-то вертит пистолет на пальце.

Но пауза безделья уже замечена режиссером. Дженнифер, худая и немного сутулая брюнетка в зелёном тренировочном костюме и красной фланелевой рубахе, проносится по сцене, спрыгивает в зал, бежит к пульту где-то за моей спиной, и неожиданно суровым голосом заявляет в микрофон «Okay. One minute».

Детский сад опять исчезает. Последний взрыв смеха и шёпот из-за кулисы затухают одновременно с лампами. И как будто совсем другой воздух разливается вместе с тишиной и темнотой…

Зато при появлении актрисы, я улыбаюсь первым: припоминаю школьную программу. А заодно и то, что прочитал гораздо позже. В последнем томе, как обычно. Письма Чехова, где он рассказывает свои муки творчества – сижу, мол, на курорте, всё замечательно, но нужно написать очередную пьесу о тяжёлой русской жизни, не знаю как начать… На этом материале Голливуд мог бы сделать отличную, и главное, совершенно реалистичную комедию. Без всякого заламывания рук и вырубки садов, без самоубийств и прочего депресняка.

Когда-нибудь я расскажу Дженнифер об этой идее. Но не сегодня. Ролей на переправе не меняют. Сегодня я должен сыграть «настоящего русского» до конца. Тем более что я так вжился в роль: они уже косятся на меня с ужасом.

–Послушай, Алекс, я знаю о системе Станиславского! – Дженнифер нервно дёргает ключ зажигания, газует, и мы отъезжаем от Creative Art Centre. – Нас всему этому учили не один год! Но это же не значит тупо копировать других людей!

–Ну Джен, ты же сама просила сообщать мое мнение, особенно по поводу всяких несоответствий. Вот я и сообщаю. Русские офицеры прошлого века не должны размахивать руками, как диджеи с MTV. А барышни не должны орать, словно они на митинге лесбиянок у Белого дома.

–Ты участвовал в митингах лесбиянок? Круто!

–Нет, я участвовал в марше протеста против блокады Кубы. Но когда все дошли до Белого дома, это мистическим образом превратилось в митинг долбаных лесбиянок. У вас в стране такие превращения на каждом шагу. Вот и с нашим Чеховым вы чёрти-чё вытворяете.

–Понимаешь, мне не нужно, чтобы всё было точь-в-точь как у Чехова. – Она выруливает на шоссе, подрезая здоровенный грузовик. – Главное, чтобы мои актёры выразили себя в этой пьесе. А всё остальное… Грубых ошибок нет, и ладно. Самовар у нас как настоящий, песня про веранду есть, число роз нечётное. А уж как руками двигать, как говорить – это работа актеров. Как они сами это понимают. Кстати, ты будешь указан в программке как консультант, на третьей страничке.

–Главное, чтобы на первых двух внизу была фраза «Переверните, пожалуйста, страницу!» – отвечаю я. Да, я и вправду видел такие надписи в американских буклетах.

Но в общем-то она права. У них другая актёрская школа. Брюс Уиллис всегда играет Брюса Уиллиса. Школа одного лица, одной звезды вместо школы отражений и оборотней.

На улице вечереет, и холмы по краям дороги постепенно теряют свой насыщенный цвет. Зато становится хорошо видно кладбище на одном из склонов: белые пунктиры могильных камней бегут к вершине холма, точно разметка аэродрома. Среди камней ходит человек. Я не сразу понимаю, что это газонокосильщик – очень уж странно выглядит здесь его работа. Хотя, с другой стороны, на этом кладбище нет никаких оградок, одно ровное зелёное поле на всех. Раздолье для газонокосильщика.

Я закрываю глаза и переношусь из машины Дженнифер в отечественную электричку, которая стучит по рельсам в районе Обухово. За окном пролетает русское кладбище, похожее на деревню гномов. У каждой могилы – свой заборчик, своя скамейка, свои цветы. Совсем другая картина загробного мира, полная противоположность.

Выходит, даже рай у нас разный. Вполне логично. Ведь рай – это место, где человек получает то, чего не хватало в жизни. Индивидуалисты-американцы сыты по горло заборчиками и оградками ещё на этом свете. Поэтому, умирая, они объединяются на ровном зелёном поле. А нашим, наоборот, при жизни хватает коллективизма. Так что загробное счастье у нас – собственный домик в деревне, хоть что-то своё наконец. И оградки, оградки…

Смерть исправляет все перекосы, Джен. Вот кто лучший театральный критик.

# # #

Снимаю трубку. Нажимаю кнопку, на которой, если смотреть сбоку – значок «бесконечность». Короткие гудки. А может, так и лучше? Дорого, всё-таки, в такую даль звонить. Или набрать ещё разок, для верности?

Чёрт, совсем забыл: в этой стране межгород по-другому набирается! Ладно, всё сначала. Международный код, код города, еще семь цифр… и снова, чертыхаясь, бросаю трубку. У неё же давным-давно другой номер, идиот. Сколько ещё ты будешь жить в прошлом? Сколько тебе ещё повторять, долбаный ты писатель, что самая человечная книга – телефонная? Листай, ищи, прижимай пальцем. Вот так. Теперь набирай.

–Аллё?

–Здорово, чучело.

–Это ты?! Привет! Ого, сколько же у вас?!

–Около четырёх.

–Ни фига себе ты гуляешь!