– Может быть. Знаю точно, что сохранил ему сво­боду и деньги, которые он заплатил бы в качестве выкупа, – Алан пожал плечами. – Милорд решил, что меня следует наградить. Одно из его поместий, Эвонли, находится в восточном Шропшире. Рыцарь, которому принадлежит эта земля, уже стар, слаб здо­ровьем и не имеет наследников. Поэтому лорд Тео­бальд пообещал после смерти нынешнего владельца отдать поместье мне.

– Я так рада за тебя! – улыбнулась девушка. – Ты скоро станешь настоящим лордом, сможешь же­ниться на девушке из богатой семьи, чье приданое увеличит твое состояние, – глаза Мериэль сияли от радости. – Станешь еще богаче, чем твой хозяин.

– Ты слишком шустра, моя маленькая сестрен­ка, – остудил Алан ее пыл. – Это маленькое поместье, и дохода едва хватит, чтобы прокормиться. Не забы­вай, оно еще пока что не принадлежит мне. Если все пойдет так, как задумано, и лорд Теобальд подарит его мне, придется сделать очень многое, потому как ны­нешний хозяин не слишком хорошо его содержит, – он наклонился, глядя на сестру. – Ты нужна мне, Мериэль. Когда Эвонли будет принадлежать мне, я хочу, чтобы ты жила со мной, вела хозяйство, следила за замком, пока я буду служить милорду. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять, а таких людей, кроме тебя, у меня нет. Люди с радостью подчинялись тебе, даже когда ты была маленькой девочкой, – Алан хит­ро улыбнулся. – Если я когда-нибудь женюсь, мне нужно быть уверенным, что моя будущая жена понра­вится тебе и ты с радостью назовешь ее сестрой. И кто знает, может, мне удастся захватить богатого плен­ника и потребовать большой выкуп, который составит твое приданое.

– Я не уверена, что хочу замуж, Алан, ведь из меня вряд ли получится послушная жена, – девушка рассмеялась, с благодарностью думая, что брат нуждается в ней. Хотя, в действительности, она нуждает­ся в нем намного больше. – Буду счастлива, если смогу хоть чем-то помочь тебе.

Она откинулась назад, прислонившись спиной к стене. Впереди ее ждало окутанное тайной будущее, но сейчас начало пути стало хоть немного яснее и понятнее.

ГЛАВА 2

Замок Монфор,

Шропшир,

март 1148 года.

– Милорд, с юга движется большой отряд всадни­ков.

Поднятый по тревоге дозорным, Ричард Фитц-Хью, приставив ладонь ко лбу, пытался разглядеть девиз, начертанный на знаменах. Стояла ранняя весна, и молодой человек решительно взялся за оборону за­мка, стараясь подготовить его к лету, к любым не­предвиденным событиям. Он напряженно всматривал­ся вдаль – гражданская война не утихла, и весна могла принести неприятные сюрпризы.

Дозорный сообщил:

– Это Уорфилд, милорд, – но его зрение оказа­лось ничуть не острее, чем у хозяина, потому что в то же самое мгновение Фитц-Хью разглядел на зна­менах серебряного сокола. Ему даже показалось, что он видит блестевший на солнце серебряный шлем бра­та, скачущего впереди отряда.

– Адриан вернулся рано! – радостно воскликнул Ричард. – Я не ожидал увидеть его в Англии раньше апреля.

Он торопливо начал спускаться по каменной лес­тнице, чтобы отдать распоряжения управляющему к подготовке пира в честь возвращения брата, хозяина Монфора. Жаль, что во время поста запрещается есть мясо и придется ограничиться рыбой, но это даже к лучшему – в конце зимы невозможно отыскать жир­ного, откормленного быка. Вздохнув полной грудью, Ричард довольно улыбнулся – хорошо после долгой разлуки увидеть брата и узнать, к каким выводам тот пришел после поездки в Нормандию.

Пир удался на славу, невзирая на слишком боль­шое количество рыбы.

После еды оба брата уединились для беседы, по­кинув обитателей Монфора и рыцарей Уорфилда, про­должавших пировать и веселиться.

Весна вступала в свои права, и днем было тепло, но ночи все еще напоминали о зиме, и Ричард скло­нился над очагом, разжигая огонь, а Адриан устроил­ся в кресле, радуясь возвращению. Как всегда, он воз­нес хвалы небу за то, что у него такой брат, чья пре­данность, любовь и воинское искусство не вызывают никаких сомнений.

Дел в последние годы оказалось очень много. Ког­да восстановление Уорфилда находилось в полном раз­гаре, его владельцу пришло в голову, что для защиты южных владений требуется еще один замок. Назна­чив Ричарда управляющим, Адриан был в полной уве­ренности, что все будет в порядке и работа продол­жится под неусыпным надзором брата. Неудивительно, что Монфор строился по замыслу и вкусу незаконно­рожденного де Лэнси, а Уорфилд – Адриана.

Разведя огонь, Ричард поднялся и отряхнул руки:

– Как императрица?

Брат переплывал через пролив в эскорте Матиль­ды, возвращавшейся домой после девяти бурных лет в Англии. Подвинув кресло, Адриан ответил:

– Она не поддается отчаянию, не показывает вида, что переживает смерть брата.

– Огромная потеря для всех, кто знал его, – пе­чально подтвердил Ричард. Внезапная смерть графа Глостера оказалась сокрушительным ударом по на­деждам императрицы. Решив встать на сторону свод­ной сестры, он бросил к ее ногам свое богатство, вли­яние, могущество, преданность и военное мастерство. Для Адриана и других землевладельцев, поддержива­ющих Матильду, потеря их главного сторонника мог­ла означать катастрофу, особенно, если королю Сти­вену удастся захватить корону.

– Матильда может одержать победу, просто сидя в Руане, – Адриан коварно улыбнулся. – Клянусь, Сти­вен – самый худший из всех врагов. Как только у него появляется какое-то преимущество, он тут же его те­ряет, причем, делает это совершенно сознательно. Он, должно быть, сошел с ума, если в теперешнем своем положении решился на конфликт с церковью.

Ричард согласно кивнул, разливая по кубкам от­личное французское вино из собственных запасов.

– Конфликтуя с архиепископом Кентерберийским, Папой и Бернардом Клерво, он с трудом может ожи­дать, что церковь с энтузиазмом воспримет конфир­мацию его сына.

– Несомненно, Юстас – самый лучший союзник Матильды. Стивен, пожалуй, единственный человек, который не видит, что его сын будет плохим королем, способным сбросить Англию в пропасть. Юноша унас­ледовал все пороки отца и ни одного достоинства.

Адриан рассеянно отпил глоток вина и блаженно вытянулся в кресле, думая о рыжеволосом юноше, которого он посетил в Анжу. Желание как можно лучше узнать сына Матильды, чтобы сделать соот­ветствующие выводы, и явилось главной причиной, побудившей его сопровождать императрицу в Нор­мандию.

– Мне понравился сын Матильды Генрих. Ему всего пятнадцать, но через несколько лет из него по­лучится прекрасный король, ничуть не хуже деда. Если настанет время выбирать между Юстасом и Генри, думаю, Англия предпочтет Генриха. Даже самые алч­ные из землевладельцев начинают уставать от граж­данской войны и анархии.

– Будем надеяться на это, – довольно пессимис­тично заметил Ричард.

– Когда Генрих унаследует земли отца, у него хватит сил взять Англию силой, если ее не отдадут ему добровольно. Союзникам Матильды здесь, на за­паде, необходимо просто держаться вместе и ждать, пока не победит их партия, – в голосе Адриана ясно слышалось удивление. – Чтобы удерживать сторон­ников, Матильда не скупится на подарки. Хотя такие дары вряд ли обходятся ей дороже, чем пергамент или бумага, на которых они написаны.

– Что же она подарила тебе? – заинтересованно спросил Ричард.

– Письменную дарственную на Уорфилд и Монфор и разрешение на строительство еще одного за­мка, если возникнет необходимость.

Брат тихо присвистнул.

– Ценное добавление.

– Да, если учесть, что Генрих, став королем, раз­рушит все постройки, на которые нет письменного разрешения. Так он сказал мне сам, – Адриан усмех­нулся. – У парня нет ни уверенности, ни доверия, ни здравого смысла.

– Матильда наградила тебя еще чем-нибудь?

– Несколько привилегий, таких как право охотить­ся в королевском лесу, и самую главную, – юноша намеренно медлил, смакуя вино, но затем сжалился над собеседником и небрежно бросил: – Она сделала меня графом Шропширским.

– Господи! – новость на несколько секунд лиши­ла Ричарда дара речи. – А ее решение не связано с тем, что после вашего отъезда из Англии король сде­лал графом Шропширским Ги Бургоня?

– Именно. Когда новость достигла Руана, меня это совсем не обрадовало, – голос юноши стал сухим и жестким. – Догадываясь о моих чувствах и мыслях, Матильда предложила мне этот титул, надеясь под­толкнуть к решительным действиям – расправиться с Бургонем и взять в свои руки власть над графст­вом, – глядя на бушующий у камине огонь, Адриан успокоился, на лице вновь появилось невозмутимое выражение. – Она не знает, что меня не надо подтал­кивать.

Уже не в первый раз король и императрица назна­чали своих сторонников на одни и те же земли. Власть и титул доставались сильнейшему из соперников.

Ричард кивнул, одобряя стратегию императрицы.

– С тех пор, как Ги силой женился на наследнице Честена и контролирует половину Шропшира, ты будешь самым подходящим человеком, чтобы держать все в кулаке.

– Верно, – Адриан вздохнул. – Бедная Сесили из Честена, ей остается только посочувствовать. Снача­ла похищение, потом изнасилование – это слишком для наследницы богатого состояния. Будь она самая сварливая женщина во всех христианском мире, и это не остановило бы Ги.

Собеседник пожал плечами – все богатые наслед­ницы были игрушками в руках короля, и он раздавал их как призы для своих сторонников, не принимая во внимание желания самих девушек. Наследница Честена оказалась самой несчастной.

– Когда мы убьем Ги, она станет свободной, – Ричард наполнил свой кубок. – Кстати, говоря о на­следнице… теперь ты официально помолвлен с Изабель Руанской?

– Я вновь говорил с ее отцом, но к окончательно­му решению мы не пришли.

Брат удивленно поднял брови.

– А я-то думал, что ты помешался на женитьбе. У нее большое приданое, и, говорят, она красива.

– Она хорошая партия, однако мне не очень нра­вится. Красива, да, но слишком большая и шумная, – Адриан вспомнил девушку, неприятную встречу с ней и насмешливо улыбнулся. – Я ей тоже не понравился.

Ричард знал брата достаточно хорошо, чтобы не напоминать ему – жена не обязательно должна нра­виться, для этого существуют любовницы. Вместо этого он спросил:

– Существуют ли другие богатые наследницы, ко­торые могут сравниться с Изабель?

– Увы, нет, – Адриан пожал плечами. – Нам с ней придется научиться быть вместе. Мысль о же­нитьбе никто не отметал, она просто отложена на некоторое время, – юноша махнул рукой. – На этот момент женитьба мало для меня значит. Скоро на­чнется самая настоящая война между Уорфилдом и Бургонем. Придется охранять границу наших владений, чтобы Ги не разорил наши деревни и поля. Я решил разместить маленькие отряды рыцарей в не­скольких поселениях, чтобы они давали своевремен­ный отпор Бургоню. Что ты на это скажешь?

– Думаю, лучше напасть на владения Бургоня и сжечь его деревни и урожай.

– Это больше повредит простым людям, чем ему. Нет никакой нужды охотиться за Ги, потому что ско­ро он сам начнет охоту за нами, – спокойно объяснил Адриан. Нападение на вражескую территорию было обычным делом, но бывший послушник еще не за­был, что в глазах Бога души и жизни крестьян цени­лись так же высоко, как и жизни людей благородного сословия. Юноше неоднократно приходило в голову, что такие мысли не должны посещать богатого и знат­ного землевладельца.

– В каких деревнях лучше разместить отряды?

Беседа повернулась в практическое русло – братья говорили о предстоящих сражениях до тех пор, пока дрова в камине не превратились в угли. Наконец Ад­риан поднялся и зевнул.

– Хорошее начало. Завтра я возвращаюсь домой и хочу, чтобы ты через две недели приехал в Уорфилд. У нас есть что обсудить, – затем пожелал бра­ту спокойной ночи.

Но сон бежал от усталого лорда. Сегодня он от­мел в сторону мысли о женитьбе, но все же когда-нибудь подумать об этом придется. Пять лет назад Адриан обручился, но, к сожалению, девушка умер­ла, не достигнув брачного возраста, а он пока не .вы­брал другую по душе.

Де Лэнси ворочался на пуховой перине, прекрас­но понимая причину своих колебаний. Все-таки глу­по желать от женитьбы большего, чем хорошее приданое и здоровую жену, способную родить сильных сыновей. Для людей его ранга брак являлся практи­ческим и политическим выбором, а любовь и удовольствия можно найти вне супружеской постели. Но, к несчастью, такое решение не подойдет человеку, решившему следовать догмам святой церкви, предписывающим моногамию, поэтому Адриану придется как следует постараться, чтобы найти подходящую жену. Он хотел спутницу жизни, способную стать другом и любовницей одновременно и, к тому же, богатую.

Он попытался представить идеальную жену – ес­тественно, она должна быть из знатной семьи, но не обязательно очень богатой, к тому же, должна нра­виться мужчинам, однако быть необыкновенной кра­савицей вовсе не обязательно. Более важным Адриа­ну представлялись мудрость, благочестие и доброта, – как у его матери. Изящество и очарование – как у юной монахини, которую видел всего лишь раз и так и не смог забыть. Чувственность и добродушие – как у Олвин – своей первой любовницы.

Пятью годами старше Адриана, вдова незнатного происхождения, женщина находилась у него в услу­жении и соблазнила своего юного господина плот­скими утехами. Именно Олвин научила его, как убла­жать женщину, и убедила, что в любви нет места стыду и вине.

Несколько лет эта женщина была его любовни­цей, однако пришел день, когда она захотела выйти замуж за мельника, овдовевшего и оставшегося с че­тырьмя детьми. Спокойно, как поступала всегда, Ол­вин объяснила хозяину, что без ума от мельника, и кроме того, мечтает вырастить четырех ребятишек. Ее материнская забота о чужих детях объяснялась бесплодием. И хотя женщина не упомянула об этом, но ей, несомненно, хотелось вновь называться досто­почтенной женой, а не любовницей господина.

Адриан дал бывшей подруге большое приданое в память о былых отношениях, втайне сожалея о раз­рыве. Он очень скучал по ней – одно только воспоми­нание об Олвин заставляло его сгорать от желания, ведь прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он имел женщину.

Теперь де Лэнси воочию осознал, что такое физи­ческая потребность в женщине, однако его аскети­ческое религиозное воспитание не позволяло провес­ти ночь с женщиной, а наутро забыть ее. Для него было бы гораздо проще продолжать жизнь монаха-схимника или же вовсе не приходить в монастырь.

Поразмышляв о качествах, необходимые для жены, Адриан улыбнулся – не удивительно, что ему так и не удалось отыскать девушку, подходящую для бра­ка: вряд ли такая существует. А если она все же есть, то ей, несомненно, захочется иметь мужа себе под стать. Адриан, естественно, не подойдет для этой роли.

Перевернувшись на живот, он зарылся лицом в подушку. С Изабель Руанской все было в полном по­рядке. Женитьба на ней даст ему необходимые владе­ния в Нормандии. Без сомнения, мысль о свадьбе покажется ему более привлекательной, если он не будет ее видеть несколько месяцев.

ГЛАВА 3

Эвонли,

Шропшир,

апрель 1148 года.

Предыдущим вечером у Мериэль было много ра­боты, и на следующий день ей пришлось подняться рано, чтобы закончить самые неотложные дела – ей хотелось улизнуть на несколько часов. В надежде по­охотиться она взяла с собой сокола, однако в душе девушка лелеяла мечту просто насладиться весенним погожим деньком.

Дав поручения слугам на целый день, Мериэль пош­ла к конюшне, оглядывая двор хозяйским взглядом. Жизнь била ключом – крестьяне пекли хлеб в откры­тых печах, плотники возводили леса для постройки но­вого здания, на высокой крыше балансировал кровель­щик, и его фигурку с трудом можно было разглядеть среди железа, сверкающего на солнце. Сердце радова­лось при виде такой кипучей деятельности, особенно, если вспомнить картину уныния и упадка, царившего в Эвонли при прежнем владельце. С тех пор как Алану подарили это поместье, прошло два года, наполненных трудной работой для него самого и сестры.

Сейчас де Вер с лордом Теобальдом находился в Нормандии и будет отсутствовать еще два месяца, поэтому Мериэль была и хозяином, и хозяйкой замка до его возвращения. На пути к конюшне ей пришлось остановиться, чтобы оценить курицу, которую при­нес крестьянин в качестве арендной платы. Управля­ющий уверял, что птица больна, а ее хозяин клялся, что она толста не от болезни, а от жира.

По обычаю, птица считается здоровой, если при сильном испуге может перелететь через забор или стул, и Мериэль наблюдала, как крестьянин пытался продемонстрировать возможности своей питомицы, од­нако, по мнению девушки, речь шла не о здоровье, а о глупости курицы. Три попытки были сделаны, что­бы заставить ее лететь в нужном направлении. При­крыв глаза, чтобы не выдать душивший ее смех, Ме­риэль приняла подношение, сочтя плату за аренду достаточной, затем со всех ног бросилась в конюш­ню, чтобы больше никто не смог ее задержать.

Закрыв за собой дверь, она повернулась к соколь­ничему, но вынуждена была остановиться – Эдмунд зашивал веки недавно пойманному соколу.

Когда птицу временно ослепляют, она чутко реа­гирует на прикосновения и звук. Через несколько дней, когда сокол привыкнет к неволе и командам, швы с век будут сняты.

Им повезло с сокольничим. Эдмунду было уже не­мало лет, и он провел большую часть своей жизни в услужении у знатного землевладельца, но тот неспра­ведливо обвинил его в гибели ценного норвежского сокола и выгнал. А теперь соколиная охота в Эвонли процветала, благодаря птицам, великолепно трениро­ванным Эдмундом.

Когда сокольничий закончил заниматься с птицей, Мериэль сказала:

– Я пришла за Чансон, чтобы вывезти ее прогу­ляться.

Мужчина встревоженно взглянул на хозяйку.

– Будьте осторожны, она сегодня нервничает.

– Когда я не была осторожной? – изумленно под­няв брови, спросила девушка, осторожно идя по тем­ному помещению и стараясь не побеспокоить никого из животных.

– Вы пока не испортили ни одного сокола, – ми­лостиво согласился Эдмунд, не пытаясь скрыть дру­желюбной улыбки. Сначала у него возникли некото­рые сомнения по поводу такой добровольной помощницы, но со временем он убедился в ее боль­шой любви к животным и птицам и особенном даре общения с ними, равнявшимся его собственному мас­терству. Ее знаний, естественно, было недостаточно, но под его мудрым руководством пробел легко было заполнить.

Издавая тихие горловые звуки, Мериэль взяла со­кола с колпаком на голове и посадила на левое за­пястье. Чансон заворковала от удовольствия, распу­шив перья и позванивая колокольчиками, затем вытянула шею, чтобы хозяйка погладила ее. Птица была одной из самых больших и благородных соко­лов, имевшихся в Британии, их иногда называли дво­рянскими соколами, потому что правом иметь их обладали только знатные землевладельцы.

Чансон была одной из двух пищавших птенцов, ко­торых Мериэль нашла прошлой весной, когда гостила у кузины матери в южном Уэльсе. Одного сокола обучили и преподнесли лорду Теобальду в качестве благодарности за подаренное поместье. Чансон была собственностью девушки, и Мериэль любила и пестовала ее не меньше, чем Руж, погибшую два года назад.

Мериэль направилась к конюшне, где ее лошадь находилась под присмотром Эйлофа. Она приказала сменить дамское седло на мужское, которое обеспе­чивало устойчивое положение всадника – важней­шее условие для соколиной охоты. Усадив хозяйку в седло, Эйлоф сказал:

– Я буду готов через минуту, госпожа.

– Занимайся своими делами, я хочу ехать одна, – остудила его пыл Мериэль.

Конюх с сомнением окинул взглядом хрупкую фи­гурку.

– Сэру Алану не понравится ваше решение.

– Но он ведь в Нормандии и не узнает об этом, не так ли? – возразила девушка, и спорить с ней было бесполезно. – Я не выеду за пределы Эвонли, так что беспокоиться не о чем.

Все еще сомневающийся Эйлоф нашел более вес­кий аргумент.

– Когда два графа рыскают по Шропширу, словно голодные дворняги, каждый раз устраивающие драку из-за кости, неразумно женщине одной отправляться на охоту.

– Я буду в полной безопасности – от лордов-со­перников нас отделяет королевский лес, – ее губы искривились в хитрой усмешке. – Если один из них решит напасть на Эвонли, то его не остановят даже совместные усилия наших рыцарей и крестьян.

– Я беспокоюсь не о замке, а о вас, – упрямо возразил конюх. – Что, если вам встретятся разбой­ники?

– Ой, хватит! – Мериэль хихикнула и любовно погладила шею лошади. – Если я встречу разбойни­ков, Розалия легко унесет меня.

Эйлоф не успел возразить, а девушка, пришпорив лошадь, уже ехала по двору, вытянув левую руку, на которой спокойно сидела Чансон – сразу чувствова­лась немалая практика. Почему мужчины все время суетятся возле нее, как встревоженные старые дядюшки? А все слуги, и мужчины и женщины, обращаются со своей госпожой со смесью уважения и пок­ровительства, что иногда раздражало Мериэль.