Ангел Аспида

– Ты не ответил на мой вопрос. Вседозволенность разрешена мне, несуществующему, или нет? – насмешливо вопросил барон.

– Безусловно, вы свободны, но эта свобода закономерна. Любой ваш поступок упорядочен мне во благо. – говорил Аспид. – Болезни и смерть постигают вас и декорации, дислокации сменяют друг друга, но я бессмертен, ничто и никто не навредит мне, покуда я исполняю свое вышнее предназначение, покуда не исполню уготованный мне акт божественного творения.

– А если ты вдруг смертельно заболеешь, тогда твои слова станут ненужным прахом. – прозорливо сказала Хлоя.

Аспид ощутил небольшой моральный натиск, ибо противником много, они безудержно желают свергнуть его, покорить протестами.

– Вы все хотите помешать мне завладеть миром. – мальчик в который раз обвел семейство хладным взглядом. – Ненавидьте меня, презирайте, пусть вас охватит инквизиторский гнев, в вас вспыхнут безудержные страсти, и вы начнете поступать наперекор моим словам. Однако я уже посадил немало семян в души ваши, и однажды взойдут те всходы, тогда-то вы и познаете мою душу гения. Отныне я не потерплю издевательства в свой многозначительный адрес.

– И последнее. – высказалась девочка. – Раз нас нет, для чего тогда ты разговариваешь с нами?

Аспид не ответил, пока его мыслительные силы были слабы в сравнение с натиском несогласной толпы. Но откуда Хлоя знает пробелы в его теориях. Откуда она почерпнула столько терминов и сравнений? – спрашивал он у себя. И не находил ответы, поэтому сдержанно поклонившись слушателям, удалился во вторую гостиную. Где он уже уединенно встал возле блеклого окна, внезапно ощутив поступающую наплывами духовную боль, но нисколько не сомневался в своих дерзновенных суждениях. Душевные муки, оказывается, равнозначны мукам сердца. Ему жалостливо было осознавать то, что он еще не в полной самостоятельной мере искусно владеет способностью выражать свои безумные взгляды на жизнь. Прогрессируя эмоциями и самовосхвалениями, он сильно скорбел по поводу поражения. Хлоя на удивление оказалась сильной соперницей. “Может и вправду, я не существую, а они все есть, живут, радуются жизни, а я завидую им, потому подобно злому духу, подобно змею на запретном древе, желаю нарушить их блаженство. Я буду пристально наблюдать за тобой, девочка, я обязательно, рано или поздно сломаю твою душу, изучу, и покорю. Ты больше не будешь перечить мне, а будешь благоговеть предо мною, стоять на коленях прося о снисхождении. Или я склонюсь пред фатумом, который тяготеет надо мною, как и над всеми вами” – думал Аспид, всё более омрачая свою мятежную душу дурными помыслами.

Иногда он воочию мудро прозревал. Иногда ему казалось будто он действительно прав, имея лишь одну мыслящую душу, ведя непрестанный молитвенный диалог с Творцом, вполне можно отстраняться от окружающего мира.

Я истинно ведаю свою душу. Тогда как другие? Разве я создал их, мне ли познать структуру их, потому каждый, находясь в самом себе, как бы акцентирует, обобщает всё мироздание в единой душе своей. И раз я венец творения, значит, всесилен, бессмертен, раз душа моя вечна. Всё мироздание создано для человека. Но человек ли я, если мысли мои столь горделивы? Это не самолюбие, ведь я ненавижу себя. Может быть, таким страшным образом выражается моя любовь к ним… – многие мысли зарождались в душе Аспида, они противоречили ему, осуждали, бранились между собой, нешуточная сцена душевных страданий пытала его, роковой маятник с заточенным лезвием на конце качался то в одну сторону, то в другую. В эту минуту мало кто бы осмелился заглянуть в его мятежную одаренную душу, невидимо застывшую в полумраке гостиной.

История пятая. Для чего жить реальностью, когда есть воображение

Летний день сулил благотворность развлекательных занятий, игр и прогулок вдоль невысоких оград сада. Нянечка в белом чепце и темной шале, сидела на скамейке с вязанием в руках, изредка наблюдая за господскими детьми. Неподалеку от нее, на дереве сидел Аспид в густой тени ветвей, он обдумывал тщательным образом будущий диалог с юристом по поводу расширения усадьбы. Сын барона Олаф как всегда озорничал, подсовывая за шиворот своей сестре, различных неприятных на вид насекомых. А Хлоя рисовала на бумаге никому непонятные символы.

Внезапно Олаф в горячке неистовства, подбежал к кузине и показал той большого на вытянутой ладони жука, закованного в блестящие зеленоватые доспехи. Затем усмехаясь в точности подражая издевкам отца, положил насекомое на грунт, занес стопу над существом и в таком положении палача стал ожидать вердикт судьи Хлои. Аспид отвлекся от построения мыслей, чтобы понаблюдать за ними. Однако девочка была невозмутима, а Олаф, сгорая от нетерпения, сильно топнул ногой, заулыбался, предвосхищая нотки ужаса в лице девочки. Но она перенесла казнь жука безбоязненно, даже безразлично. Разочарованный сын барона тут же убежал, завидев на горизонте новое развлечение.

Аспид, одетый всегда в черные одежды, в любое время года, спустился с дерева и подошел к тому лобному месту, однако труп раздавленного невинного насекомого он не увидел, ни пятнышка, ни усика. Он воззрился испытующе на Хлою. Та в ответ только протянула сжатую длань, дабы вскоре медленно отворить створку, и в руке ее оказался тот самый жук, целый и невредимый. Жук подполз к краю пальчиков девочки, раскрыл спинные скорлупки, расправил почти невидимые с радужными переливами крылышки, и живой улетел навстречу живой природе.

Аспид ведал, что она увлекается фокусами, потому спросил.

– За пазухой у тебя имелся второй жук, которого ты мне только что продемонстрировала, ради восхищенья с моей стороны. Я прав?

– Нет. – без обиняков ответила девочка. – Фокус это иллюзия, а чудо это реальность. Олаф безжалостный, черствый человек, которого всегда будут почитать как сильного, смелого, яркого, хотя он желает лишь выделиться, не своей индивидуальностью или талантом, а унижением людей. Он станет типичным мужланом. Но запомни, Аспид, злых людей не бывает. И Олаф не злой, ибо он не ведает что такое любовь, не желает знать, что такое смерть. Потому так смело отнимает жизнь у живых существ, причиняет боль своим сестрам.

– Так будет, если я не испробую его на прочность. Из Олафа, возможно, слепить кого угодно, даже плаксивого романтика. Это весьма легко сделать. – уверенно говорил Аспид. – Однако ты хорошо осведомлена о его душе не хуже меня, тогда скажи мне – каков я, если люди не рождаются злыми? – тут он убрал руки за спину. – И это верно, ведь Творец создает лишь совершенное творение. Я часто слышу, как люди оправдываются, говоря – идеальных людей нет, о как они глупы, как малодушны, ничтожны их суждения. Ибо мы рождаемся идеальными творениями, наши души идеальны, покуда не омрачаются сим миром. И только покорив этот мир, возможно, вернуть ту первозданное благоденствие. Но люди свыклись с пороком, словно та засохшая грязь стала им платьем, столь привычным, столь теплым, зловонным, почти родным. Вторая кожа, второе лицо, и они живут той чуждой им греховной личностью, позабыв об истинном своём пресветлом девственном лике. Так каков я на самом деле, и каков во мне смысл?

– Видимо ты злой, бессердечный, надменный манипулятор, желающий обрести ласку и любовь насильственным давлением, пагубным путем. Таким ты хочешь казаться, таким ты мог бы быть. Но ты, Аспид, на самом деле, куда страшнее. Ведь физическое подавление тебе неинтересно, оно выглядит банальным, тебе куда ближе духовное проникновение в души людские. Ты читаешь те живые книги, вырываешь ненужные страницы, переставляешь местами целые главы, с виду ничего не меняешь, но первоначальный смысл сочинения утрачивается. Ты желаешь писать свои книги, создавать свои души, исправляя творения Божьи. Ты решил спорить с Творцом, и одно это делает тебя чудовищем.

Аспид содрогнулся по велению ее слов, девочка будто считывала его потаенные мысли и почтенные планы. Хлоя продолжила истязать его.

– Сейчас ты слишком слаб и неопытен, но я научу тебя, как владеть душой и телом человека. Но помни, что дух человека тебе неподвластен. Совершенствуя речевые навыки, упражняя нормы поведения, ты станешь великим линчевателем. И последним твоим экзаменом на величие стану я. Если ты сможешь покорить мою душу, сломать меня, то значит пришло время править тебе всем миром. Чудесами я проложу тебе тропу к костяному трону, мои пылающие десницы возложат роговидную корону на твою главу. Ты не познаешь седин старости, как склонишь царей мира сего своим хладным долготерпением.

– Кто ты? – во внутреннем ужасе за внешней маской холодности вопросил Аспид.

– Я, Хлоя, твоя сводная кузина или сестра, как тебе будет угодно, но нас не связывает кровное родство, поэтому мама говорит что ты мой будущий суженый, потому что мы лежали в одной кроватке с самого дня нашего рождения. – внезапно девочка обрела наивность, детскость, вновь стала под стать своего возраста. – Или я твоя подружка, с которой ты всегда можешь поиграть.

– Как ты так быстро переменилась? – но, не услышав ответ, он дерзко воскликнул. – Мне не нужны друзья. Лишь в одиночестве человек истинно свободен и все эти игры, разговоры – пустая трата времени.

– Но если ты однажды возненавидишь себя, то кто у тебя останется. Никого. Совсем никого.

– Дурашка. Ты начиталась романов своей матушки, потому так путаешь меня и играешь в прозорливца. Но ты сама того не ведая, изрекла гениальную речь. Меня и вправду не существует, я умру, и никто не заметит моего исхода. И потому я так яростно желаю выделиться, утвердить свое существование мнимым превосходством. Память обо мне сверкнет подобно молнии сверхсветовой и вскорости погаснет. Некоторое время они еще будут говорить о моей дерзновенной выходке в гостиной, однако непродолжительна та искусственная слава. Всякий злодей обречен на забвение. Потому люди не произносят проклятые имена падших ангелов, имя Врага, те рабы гордыни не заслуживают славы и почета, даже имен, олицетворение зла безымянно. Меня денно и нощно изнуряет чувство неизбежного краха. Почему, зачем я должен взлетать так высоко? – он поник, а затем встрепенулся. – Дабы все узрели меня. Как гусеница, прячась в коконе за листком, преображается в бабочку, и парит перед людскими очами, хвалясь убранством красок крыльев своих несравненных.

– У тебя есть имя, оно звучит так – Алифос Влаверос, что означает “истинно вредный”. Ты хочешь быть бабочкой, но жизнь бабочки так немыслимо коротка, к тому же всегда найдутся дикари подобные Олафу, безжалостные к красоте, невидящие и не ценящие красоту. – искренно проговорила Хлоя.

– А разве мне дозволен иной путь? Быть как все, я не посмею. Будучи нерожденным, но сотворённым, я уже ведал о своей исключительной уникальности, не побоюсь этого слова – избранности.

– И вот мой первый совет. – сказала девочка. – Каждый человек располагает чувствительной разумной уникальной душой, это то чем ты думаешь, чувствуешь, мечтаешь и любишь, душа неповторима, на нее наслаиваются добродетели, пороки, суетные мирские заботы, религиозные убеждения и философские заблуждения. И усмотрев, различив в человеке сию неосязаемую эфирную структуру, ты сможешь духовно заполучить ту ниточку, и руководить ею по своему желанию. Тебе придется постоянно довлеть над своими жертвами и провоцировать их неустанно. Полный контроль над личностью наступит лишь тогда, когда ты познаешь корень души, неизгладимую индивидуальность собеседника. Только тогда ты овладеешь душами, кои трепетно покорятся тебе.

Хлоя договорила. Аспид внимательно выслушал ее, жадно впитывая данное указание, не упуская ни слова. Тут подбежал Олаф, нарушив их диалог, трясся в воздухе очередным членистоногим, решившись вновь продемонстрировать казнь неискушенной впечатлительной публике. А Аспид, встав в решительную стойку пианиста, перед поклоном слушателям, произнес весьма убедительную речь.

– Слыхал ли ты, Олаф, что насекомые бывают не столь безобидные, а вполне себе ядовитые. После укуса обычно распухает рука, отчего становится настолько больно, что ее приходится ампутировать. И однажды, будь уверен, ты повстречаешься с таким созданием, с тем ангелом возмездия. И кто окажется палачом, уж точно не ты. Ты сам станешь жертвой, но не безвинной. – огласил Аспид сыну барона, который еще помнил укус в палец, после коего он практически сгинул от воспалительного процесса в ране.

Пальцы Олафа разжались и кузнечик, оттолкнувшись длинными задними ножками, упрыгал обратно в густую нескошенную траву. Обвинять или тем паче обижать Аспида, Олаф не смел, слишком в том возрасте был простодушен, труслив, поэтому вскоре убежал от иллюзорных опасностей.

А странная парочка вновь сталась в умозрительном уединении.

– Грубо, неискусно, неотесанно, но умно. – заявила она. – Хотя и довольно рискованно, ведь человек с легкостью может заметить твою подставу мыслей, в особенности взрослые так легко не поверят в переворачивание ситуации. Тебе необходимо приобрести мягкость, плавность подачи речи, как, к примеру, вид бурлящей реки, с первого взгляда она походит на воздушный ковер или на неаккуратно загрунтованное полотно. Но в ней заложена могучая сила, которая свободно движет камни, срывает деревья с корнями, упрямо раскручивает колесо мельницы, а в конце несчастного пловца встретит, простирая объятья сокращающий водопад или всепоглощающий водоворот.

– Мои истинные мысли, мои мотивы, мечтания неведомы тебе. Поэтому я самолично буду решать как поступать. – сказал он.

– Как впрочем, и тебе мои помыслы неизвестны. – иронично улыбчиво изрекла Хлоя.

Самобичевание Аспида потугами совести началось сразу, после окончания сей двуликой беседы. Девочка заронила в нем осторожные зародыши сомнения, словно призывая к более тщательному, мудрому анализу своих возможностей, навязчиво призывая к оценке ответственности изреченных или не оглашенных слов. Аспид совершил ошибку, поспешив с открытием собственного Я, толком не укрепив основы воззрений и догм существа своего. Имея немалую проницательность, Хлоя распознала неведомым чувством его пагубные наклонности, порешив сокрушить его шаткое мировоззрение. И он, охваченный сейсмической активностью души, много думал о том разговоре. Одна мысль, одно заявление не давало ему покоя. – “Она готовит меня к покорению мира, и тут же уверяет, будто меня не существует. Где обман, а где, правда в твоих словах?” – и он находил ответ. – “Значит мне необходимо любыми путями всем доказать свое право на существование, право на жизнь”. Затем его измучила безумная мысль – “А что если нас всех не существует, мы чье-то воображение, все наши поступки придуманы, настолько закономерны, что мы лишены всякой свободы. Вот я сейчас думаю об этом, но на самом деле, мои мысли созданы не мной, наше сознание есть Дух, всё мироздание это Творец, и кроме Него нет больше никого, есть только Любовь” – но он отбросил эту аксиому, эту максиму за неправдоподобность. Или смирился с участью фатума над всем сущим. В конце концов, как венец творения, Аспид остановил значительный выбор на своем личном доминировании над бытием. Ибо он ведает что мыслит, в его душе возникают образы и желания, а в окружающих людях есть ли сознание – “Может быть только я один истинно мыслью, а они настолько закопали себя в мирской земле, что более не могут считаться живыми” – думал Аспид, созидая в себе отрешенный эгоизм, ибо он возлюбил свою мысль, более чем что-либо, чем кого-либо. Ведь та мысль и есть Бог, по воле которой он живет. А у него нет ничего кроме божественного сознания, кроме той судьбы, которая сотворена неисповедимым воображением Творца.

Однако жители усадьбы жили по иному более простому закону бытия, они разделяли высший разум Бога от собственного ущербного разумения, они властвовали над своими судьбами, ибо считали себя чересчур малой песчинкой во Вселенной, чтобы быть одаренными неким неукоснительно верным предназначением. Они не желали делиться с Творцом своими порочными желаниями и грезами, пусть Он принимает их, какие они есть. Но Аспид, видя ту безнравственную слабость баронетов, не располагал милостью, но ощущал укор, благое осуждение, если такое возможно, кое в скором времени явит сим заблудшим ягнятам. Но он не пастырь, а скорее посох указующий путь.

О сколь невозможно нетленно размышлял мальчик, нырнув в бездну своей души, и над той бездной витал Дух, в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог, в Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков, и свет во тьме светит, и тьма не объяла его* – такова сущность душ, такова вечность.

*(строфы из Евангелия от Иоанна)

К Хлое теперь он начал относиться скептически, осмотрительнее, тщательно избегал общения с нею, прямого контакта, и тем более покойного уединения со столь странной непредсказуемой особой. Однако у него остались теплые воспоминания о малютке лежащей рядом с ним в кроватке, тогда он наивно полагал, будто они схожи во внешности. Впоследствии оказалось, что не особо они зеркально отражены, они не близнецы. Со временем фигура, голос, черты лица стались различны. Аспид не причислял себя к чему-либо, поэтому не рассматривал свою половую принадлежность как достоинство или выгодное везение, он знал, что он человек. Но удобнее для него было почитать себя бесполым, однако Аспид не был показным вульгарным андрогином, который любит обманывать и играть на публику, нет, он просто не заморачивался по этому поводу, ведь душа лишена пола. Душа Евы была создана из частицы души Адама, и та часть возымела собственное Я, но образ души неизменчив, у души нет гениталий, но у души есть сознание, чувства и эмоции, характер и темперамент, кои одинаковы, но различны по выплеску и переживанию в связи с индивидуальностью и уникальностью каждой отдельной души. Он был нетерпим к той половой вожделенности, заносчивости, которая присуща многим.

Подолгу, на правах приемного сына барона, он любовался девочкой, ему нравились ее длинные волосы, которые он отрастил и у себя. Ему нравилось, как она аккуратно тонкими пальчиками берет тот или иной предмет, изящно, порою грациозно подтанцовывая или паря, и поэтому он пытался изгладить свою мальчишескую грубость, неряшливость, ту беспочвенную неровность, ту непоседливость. Ему нравилось, как она при наступлении дождя бежала под крышу дома, чуть выставив правую руку в сторону, ему нравилось, как она хмурилась, но больше, как улыбалась. Аспид наблюдал и примечал нарастание в Хлое некой таинственности, ему всё труднее было предугадать ее шаги, ее решения, ее настроение. Год за годом она становилась более занятной, привлекательной для взора, пленительной для сердца.

Однако за всей этой непроницаемой миловидностью, свадебной вуалью, скрывалось нечто потустороннее, что Аспид со всею своею проникновенностью в души людские, не мог установить, что именно таится от его вездесущего третьего ока. В те младые зимы он начинал постигать те изменчивые данности сего пространства, готовился к покорению умов ведомых тайнами Вселенной. Его более всего заботили души человеческие, то вечное творение Творца.

С раннего детства он отказался от пищи животного происхождения, ибо не желал быть палачом и соучастником казни, ибо полагал что человек, будучи в Эдеме, вкушал плоды Древа Жизни, а животные были созданы как помощники человеку, которые также питались травой, но грехопадение многое изменило в мироздании, посему следует возвращаться к тому истинному житию человеческому, стоит довольствоваться плодами древ и земли, а не укоренять грехопадение, и не убивать, ведь для чего, когда возможно насытиться плодами. Безусловно, его все осуждали, но приняв его мироощущение как за европейское этическое и эстетическое новшество гуманности, сочли за подростковый протест, свойственный современной молодежи. Со временем изгладятся те юношеские набухшие прыщики – думали они, и юноша обретет обще установленную нормальность. Но они ошиблись, ибо Аспид проповедовал своею жизнью индивидуализм и не старался быть похожим на кого-либо, он желал быть единолично собой, словом, он не был любострастным человекоугодником. И множество особенностей имел он на счету, однако перечисление оных не станется скоропостижным. Индивидуализм не был его естеством, скорее защитой от постоянных угроз в отношении его нестандартной неформальной личности. Но в понимании, в обоюдном компромиссе он готов был слиться с чужой душой, и проникновение тогда преобразовывалось в филантропическое соитие. Аспид созревал подобно кактусу, его шипы возрастали, превращаясь из малых игл в острейшие спицы, коими он будет вышивать полотно своей жизни. Особенно язык его обретал пламенную подвижность судьи, и притягательную холодность нищего.

Прокурор и адвокат, подобным образом разделен всякий язык человеческий.

Вскоре барон Дон-Эскью вознамерил улучить Аспида в клевете, в тщеславной лжи, тем самым побороть настырную надменность подкидыша, остудить его хвастливый нрав или просто по-скотски оскорбить. Хозяин усадьбы повез мальчика к нотариусу, ради разрешения бумажной волокиты, которая никак не желала распутываться, продвигаться. Барон ехидно скалил зубы, смотря из окошка кареты, шутливо проговаривая про себя – “Ну что, полезай змей туда, откуда ты вылез”. Но Аспид как полагается, без страха уместился внутри экипажа, чем сильно расстроил барона.

Всю дорогу они молчали, такие разные люди, как два однополярных магнита, лишь отталкиваются друг от друга, когда тесно соприкасаются. Взор барона сверлил пейзаж за окном, а Аспид постигал умствования крестного отца, он всегда помнил, как свершилось то таинство, молитвы священника, окунание, алтарь, главное, помнит неведомый божественный свет Творца осеняющего ныне невинного человека сподобившегося обрести спасение через покаяние. Отныне он стал причастен к церкви Христовой. Помнит, как барон долго отнекивался от новой роли быть духовным отцом сего младенца, дабы учить мудрости крестника, не придавая особого значения мнение семьи, или не желая быть осужденным в богобоязненном обществе, Лютер Дон-Эскью согласился на священный обряд. Крестной матерью стала сестра баронессы, потому что Мари отказалась от сего просветительского бремени, сославшись на скудость своей веры. Аспид родился в те туманные времена, когда люди под ярым давлением лживых научных открытий всё более сомневались во всем духовном, ведь всюду подобно тени смертной проникал материализм. Праздник Рождества отмечали не как день явления миру Сына Божия, а как детский праздник с подарками, игрушками и другими атрибутами радости, но смысл того радования терялся. В общей мировой картине понятие – смысл, утрачивалось, ученые придумывали инстинкты, подсознания, теории сотворения, теории происхождения, которые бессмысленно вселяли в людей обреченность, и люди больше не хотели жить, или отныне желали жить ложными ценностями. Тьма сгущалась, зло нарастало, словно всадники апокалипсиса проносились над миром, вот скоро должны произойти войны питаемые чумой лжи и безбожия. Так оно и свершилось. Однако барон сохранил остатки учтивости к рядовым ценностям, созидал достойное уважение к предкам.

Юрист, встретил гостей улыбкой с неподкупным видом. Завидев Аспида, он удивился, но знака не подал. Ведь перед ним легендарный подкидыш, мальчик со змеиным именем.

– Смею вам представить. – оглашал барон. – Мой приемный сын, четвертый ребенок, как я вам и обещал. Отныне вы воочию убедились в правдивости нашего финансового состояния, надеюсь, разглядели серьезность моего семейного положения. Позвольте, расширить владения, и я больше не буду докучать вам. Сочтите это за аристократическую непреложную клятву. – требовал Дон-Эскью нежно пожимая кисть руки стоящего перед ним нотариуса официально выряженного во фрак.

Аспиду понравилась заискивающая допотопная лесть барона, однако такие первобытные речи были пусты, бездейственны, нужно было самому вступить в диалог, что он и сотворил.

– Выйдете из кабинета, барон. – вкрадчиво изъявил Аспид. – Мне нужно побеседовать с юристом с глазу на глаз.

Барон естественно душевно вспылил, его грудь уж было запылала, но он услужливо выдохнул пары негодования подобно дракону, уходя, огласив – “У тебя десять минут, так что смотри не оплошай!”

Аспид, по привычке убрав руки за спину и выставив одну ногу чуть вперед, начал мерный диалог.

– Мое имя – Аспид, как вам известно, пока что я не унаследовал столь значительную громкую фамилию как у барона, всё же это недоразумение не помешало мне наслышаться о ваших спекуляциях. Вы честны, раболепно приклоняетесь перед начищенным чернильным гуталином сапогом закона, однако тут напрашивается вопрос. Кто выдумал правила, вы или власть? Не столь важно, одним словом – люди. Но с какой целью? Дабы подчинить толпу, дабы укротить непослушную толпу, либо разделить народ, или чтобы подчинить каждую личность в отдельности. Вы не даете барону земли из личной неприязни, считая его недостойным. И вы, признаюсь, мыслите верно, он жалок и желает лишь обогатиться одной данностью земель, он живет этим, он живет хвастовством перед накрахмаленными собеседниками.

Юрист, в принципе соглашался с его доводами, ибо выражал позицию молчанием, трезвенность ума подкрепляла его невозмутимость.

А Аспид продолжал нащупывать и дергать подвешенные ниточки.

– И я знаю один выигрышный ход для обеих соперничающих сторон, знаю трюк способный еще более испортить настроение барона.

– Каким образом? – спросил юрист как бы для поддержания беседы.

– Вашим любимым законом. Я бы конечно хотел в первую очередь сломать вас. Подчинить вас. Но если я лишу вас хлеба насущного, то вы станете пусты и бесполезны для меня, а на ваше место придет другой. И мне придется всё начинать сызнова, поэтому позвольте напомнить вам о законе, который утвердительно гласит, что каждый ребенок, находящийся вне родительского попечения, находящийся под опекой государства, с наступлением совершеннолетия должен получить собственность в виде дома или земельного участка. Теперь, надеюсь, вы распознали мой замысел. Перепишите дополнительные земли на мое имя и барон не получит их покуда я мал.

Нотариус призадумался, ища лазейки в изложенном плане.

– Вы усыновлены, потому имеете опекуна.

– Значит, барон Дон-Эскью не будет владеть землями до моего совершеннолетия. Потом я отниму у него сей богатство законным образом. – ответил Аспид.

– Велика опасность, что вы не доживете до юности, разумея безумное сребролюбие барона, ваша участь предрешена. – заявил юрист страшась своего заявления. – К тому же он может не согласиться.

– Я решителен, и готов пойти на любой риск, лишь бы укротить барона, чтобы обрести мне должный достаток и попечение. А до совершеннолетия я придумаю множество способов помешать ему в очередной раз лишить меня всего.

– Но у вас и так ничего нет. Вы родились нищим, выползли из-под каретного колеса, ныне прося то, что не заслужили.

– Да будет вам известно, я совершаю поступки не ради себя. Представьте, как барон заполучил те поля, он еще больше ожирел, но насколько оскудел духовно, о, а он, весьма худ. А если он не получит те земли по вашему желанию, то он будет страдать, и вместе с ним будут мучиться и другие. Но вот вам золотая середина. Вы думаете, мне нужны эти тленные сокровища, нет, они бесполезны. Сохранив же с вашей помощью свое достоинство, место в их семействе, я обрету навыки необходимые мне для великих свершений.

– Тогда вы развеяли мои сомнения, вы учли все аспекты, всю будущность, будто заведомо знали мой ответ. И вы правы, я соглашусь.

Нотариус усмехнулся минутному наваждению, затем достал из шкафчика письменного стола заветную бумагу, которая за всё это время, ни разу не покинула пределы его кабинета. Поставил округлую печать, расписался, выписывая кренделя, сменил инициалы барона Лютера Дон-Эскью на новоиспеченное имя Аспид Дон-Эскью.

Затем Аспид победным маршем вернулся в карету ровно через десять минут, прямо на ходу вручая документ барону, тот даже радостно подмигнул нахалу, не всматриваясь в текст, подписал бумагу. Но в мгновение ока осекся, прочитав немного измененные строки.

“Можешь разорвать бумагу, бесполезно тратя силы, ведь подлинник остался у нотариуса” – подумал Аспид.

– Опекун. – проговорил по слогам барон чуть заикаясь. – Ты не только вытряс из юриста земли, но вдобавок присвоил их себе. – он фыркнул восклицая. – Ну, ты и змей, сущий удав! Перехитрил всех. Жаль, ты слишком мал и к сроку твоего возмужания я выжиму подобно виноградарю все соки из твоей почвы, заработаю кучи денег, а ты останешься ползать в собственном песке. Как я тебе, а? – улыбался Дон-Эскью, сворачивая и убирая бумагу во внутренний карман камзола.

Аспид в ответ слыл безмолвием. Вещественное бренное капище было чуждым для него, главное, что отныне барон сменит гнев на милость, переменит отношение к подкидышу. Сразу стало заметно, как тот подобрел, когда занялся приятными делишками, он уже видел, как нанимает крестьян, выстраивает дома, амбары и мельницы для помола зерна в муку, и многое другое восставало пред очами барона Дон-Эскью. Аспид за кратчайшее время приобрел некую баснословную весомость в семье баронетов. Также они признали его недурной ум, сообразительность, расторопность, и более не называли безумцем, это как бы выгодно всем, когда сумасшествие подобно таланту работает во благо обществу. Одна Хлоя была недовольна.

Однажды встретив его в тени темного угла, тихо прошептала.

– Так ты ничему не научишься. Поступил как хитрый обычный человек, хочешь стать как они, цветами, которые растут, чтобы быть срезанными садовником, ради медленной, но красочной смерти.

– Чтобы сдвинуть камень с места не обязательно ломать его, можно накатить на него второй камень, который неминуемо сдвинет первый. – ответил Аспид, в этот раз затмевая Хлою своим сравнительным красноречием.

История шестая. Об искушенности жизнью в невозможности смерти

Адам, узревший бездыханное поверженное тело своего сына Авеля, не огорчился, ибо не ведал Адам смерти, вкушавший некогда плоды Древа Жизни, он ощущал вечность в своих жилах и его сердце наполнял сок бессмертный. Но вот добрый взор Авеля погас, он охладел, из зияющей раны боле не сочится юная кровь. Адам обратился к Богу – “Неведомо мне сей деянье, скажи мне Господи, где сын мой, сон ли склонил его? Где сын мой возлюбленный, неужели Ты забрал его в Царство Небесное, ужели он там один и последует ли кто вслед за сыном моим? Неужели и я подобно сыну моему убит буду десницей человеческой, ужели сей и есть наказание человеку за грехопадение мое?” И Совесть ему чинно отвечала – “Преступив закон Божий, вы потеряли царства земли и Неба, удел ваш – ожиданье смерти, ожиданье спасения от смерти. Отлучившись от бессмертия, вы ныне будете помнить о кончине своей, об исходе безвременном, ибо неведомо вам будет мгновение разрешительное. Адам, ты создан из праха и прахом станет плоть твоя, ты и жена твоя, познавши стыд, скрываете наготу свою, но в земле истлеют одежды твои, плоть обнажиться твоя, ибо более не смутит она человека. Твой сын праведный Авель, твое доброе семя прервалось, но ты родишь Сифа. Авель есть мученик, но и ты, Адам, умрешь”. И глас вышний тише стал.

Сотни лет минули с тех пор. Праотец ведал об исходе своем, его клонило в сон, и странно ему было, неведомой по-прежнему ему казалась смерть. Неужели никогда ему сей мир не увидеть, который он засевал, пот ручьями проливал, вспахивая борозды глубокие, станет ли его уход искуплением, вернется ли он в Эдем блаженный, или Господь разгневавшись сильно, уготовил забвение ему. “Но не был я ничем, я безначально был мыслью Творца, еще до сотворения моего в человека трехсоставного, я был всегда, ужели я, потеряв плоть, вновь стану крупицей Вседержителя, который всюду и везде”. И вот свет не померк, но плоть бренную он более не ощущал. Не оборачиваясь в сторону тленности, Адам ведомый Ангелами, был сопровожден в долину бремени ожиданья беспредельного. И Ангел молвил праотцу – “Моли Господа о сошествии, об искупленье, моли о милости, дарованной твоим сынам и дочерям”. Адам склонился духом и в непреложном молении не заметил, как минуло время ожидания, и отныне созерцал он десницу светлую Спасителя, Господь призывал его.

Одинаково ли люди взирают на приближение исхода своего, одни и моргнуть не успевают, как упокоятся, иные в ожидании томятся, другие, будучи в добродетели, в мире прибывают.

Аспид испытывал долгожданное оправданное почитание, почтение к своей образцовой персоне, наконец, его должно уважали, по случаю немалого достатка приобретенного хитроумным, но виртуозно законным путем.

По-прежнему тренируя чтение душ, он сотворил один вывод следующего содержания: часто людям навязывают единое мышление, основанное на конкретных принципах, якобы всякий человек обязан воспринимать окружающий мир однообразно, его чувства и эмоции должны быть однотонны, его желания и творческие порывы односложны. Но посмотрите, оглянитесь вокруг, и вы не увидите ни одного одинакового лица, все люди различны во внешности. Тогда напрашивается вывод, может быть, и отношения людей к чему-либо или к кому-либо различны. Теплота солнечных лучей воспринимается всеми по-разному. Множество примеров, возможно, перечислить. Но нужно ли? Так почему же тот, кто потерял свою любовь, говорит, будто она была первой, потому несчастной, ведь дальше всё будет гораздо лучше, и навязывает это свое циничное мнение другим. И потому принцы оставляют башни с принцессами, так и не завоевав ту вершину, они спешат к простым легкодоступным селянкам, осуждая романтика, который истинно любит всю жизнь лишь одну деву, свою недосягаемую принцессу. Вот и ответ, люди просто выбирают легкий путь, они облегчают себе жизнь всеми возможными способами, и проповедуют свои слабости, ведь легко жить посреди слабой толпы, ведь никто не осудит, каждый поддержит ту общественную слабость. Только послушайте, как ученые кричат – не будьте застенчивы, будьте плодовиты, покоряйте больше женщин, юноши набирайтесь опыта в общении с женщинами. О как безнравственно ученые мужи восхваляют порок, они истинные мастера оправдания. И вот родятся те незаконнорожденные дети, в порочном мире, где их отцы и матери прелюбодеи, хулители девственности, будут ли они поступать также или будут мудрее, ответ очевиден. Вас так легко раскрыть, все ваши уловки, все ваши пустые разглагольствования, которые навевают на меня тоску и апатию. Вы думаете, что умнее меня, раз прожили так долго, но как, вот главный вопрос. Весьма прозаично.

Гордыня возникает по причине самомнения души, ибо человек зрит изнутри себя, забывая про внешнее, стоит посмотреть в зеркало, оценить отражение, так сразу установится несоответствие гордости мыслей и укорительных взглядов с немощным безобразным телом. Так безумцы, вовлеченные во власть, изрыгали, уподобляясь драконам свои разрушительные идеи и терминологии, анатомию хаоса, покоряя тем самым тысячи, заражая безумием миллионы, они навязчиво жестикулировали и кричали с трибун и им рукоплескали в знак восхищения. Но они слабы плотью, карлики лишенные всякой красоты, ибо чернота души скрыла трауром их обличье, и лишь бездной сумасшествия войны поглощают чужие умы, скрывая лицо за гримасой ненависти. Они лжепророки, прихвостни зла, рабы бесчестия, и, к сожалению, предсказания их частично сбываются.

Аспид размышлял отныне вслух, и в том ему помогала Хлоя, в последнее время, познав новые года молодости, они более сближались откровенным вербальным общением.

– Человек подобен краске, вообрази себе, что я нанес цвет на поверхность и спросил у тебя – каков оттенок, каков контраст, теплый или холодный, светлый или темный? – говорил Аспид Хлое. – И тут начинается самое интересное, каждый увидит этот предложенный цвет по-разному, для кого-то он более светлый, для кого-то больше темный, чем светлый, градация спектра настолько велика, что вписывать человеческое воззрение, мировоззрение в некие субъективные рамки – есть абсурд. Потому мне порою тяжело определиться с истинным видением человека, стереотипы видны внешне, а вот внутреннее переживание пусть самой простой ситуации, приводит в исступление. Имею в виду точный фокус обзора. Восприятие мира различно, но мне нужно научиться видеть все оттенки цветов, пускай их мириад, мне необходима лишь формула, ключ для открытия потайной двери подвала души. Душа человеческая меня заботит, и только она будоражит мой ум, но я стремлюсь к познанию, ведая, что обречен на поражение, ибо душу не познать, как не познать Творца сотворившего ее. Или всё же это возможно?

Хлоя часто отворачивалась от пристального гипнотического взора Аспида, он играл с нею, показывая свои сомнения, указывая на свои промахи, дабы она проявила одно из своих чувств, сожаление то или укор, тоненькую ниточку души, но девушка слишком хорошо знала его манипуляции с сознанием, поэтому не поддавалась.

– Аспид, ты изумляешь меня. Ты ошибаешься. – сказала в который раз без зазрения совести Хлоя укоризненно взирая на горе философа. – Для обобщения созданы системы, чтобы ограничивать восприятия, сужать для определенного размера, что значит, твой предложенный цвет будет просто зеленым и не более того. Всюду расклеены плакаты, завуалированные, вот так должен выглядеть и поступать мужчина, вот так должна вести себя женщина, таким образом, строятся человеческие отношения, вот законы страны, в которой ты родился, значит, обязан принять родину такую, какая она есть, вот права и обязанности и так далее. Мы ограничены, нас маленькими детьми сажают в сосуд, дабы мы больше не росли, и в итоге из нас выходят прекрасные низкорослые шуты ради развлечения королевских престолов.

– Мир обширен, загляни за горизонт, и ты увидишь другие правила, другие представления. – парировал Аспид.

– Словно поэт ты снова всё усложняешь, ты слишком щепетилен.

– Я пытаюсь проникнуть в суть видимого мною. – гордо заявил он, откинувшись на спинку дивана, теребя во рту не воскуряемую трубку барона. – Для чего мне подчинять всех, когда и так многие принадлежат мне по праву венца творения. Только чтобы не скучать, чтобы постичь высокую мудрость.

Хлоя находилась рядышком с книгой по славянскому языку в руках, порою отвлекаясь на замечания Аспида.

– В последнее время ты сильно обленился, заполучил почет и богатство. И что дальше? Слава померкнет, а деньги потратятся. Попробуй завладеть чем-то бесценным, неподкупным, тем, что у тебя никто не отнимет, что не исчезнет и не забудется.

– Душой. К примеру, какой? – поинтересовался Аспид.

– Для начала попробуй восхитить детей барона, затем обольсти слуг, затем самого барона и баронессу. Последней буду я. Но мою маму даже не трогай, она и так чересчур доверчива и податлива как детский пластилин.

Аспид призадумался над последовательностью сеанса покорения тоскующей пытливой публики. Однако прежде ему необходимо было определить себя юношей, дабы и другие сменили восприятие его импульсов, его слов, деяний. Теперь он казался многим взрослее, умнее, но они были неправы, ведь он остался младенцем, с незабвенной памятью, который лежит неподвижно, созерцая суету людскую, их ложные идеалы, их пороки, страсти которые причиняют им лишь страдания, после мнимого удовольствия.

Отныне Аспид, как ни странно, стал юношей. И его имя в кругу семьи Дон-Эскью потеряло змеиное значение, ибо барон теперь всегда доволен им, почитая за верного слугу, в обязанности коего входит – быть, жить и здравствовать, дабы земли, приносящие ежемесячный доход не были утеряны, отняты судейской палатой пэров. Баронеты приняли Аспида, а вот Хлоя стала отдаляться от него, они всё меньше контактировали, ибо их тела вошли в почти незаметную фазу чувственности, их воспаленная плоть, гноящаяся неведомыми желаниями, обрела новые формы, новые контуры девушки волновали его сердце и ум, влечение затмевало всё, даже гордыню. Но в душе его не царствовал разврат, его помыслы постигали складки платья, не заглядывая за ткань, под подол ее юбки, ибо ведал он, что только в чистоте положено мудрствовать. Тогда как затмения разума сделают его слабым, он не будет пленником слабых мечтаний, не покорится женщине, ведь та словно создана для его падения, она запретное древо посреди Эдема. Может быть, Ева и была тем наливным плодом, но он не соблазнится, мудрый человек смиряет плоть, и та плоть больше ничего не чувствует. А сердце пускай кричит, вопит истошно, я притворюсь глухим – думал Аспид, наблюдая за девушкой, даруя телу своему лишь одну уступку – созерцать, безмолвное восхваление и торжественное поглощение. И чем меньше он уделял ей внимание, тем упрямее она погружалась в изучение немецкой политики. Их томные отношения не казались окружающим неестественными, не обнаруживали сомнительной подоплеки, ведь считали их братом и сестрой, некогда в младенческом возрасте так умилительно спавшими в одной кроватке. Но Аспид испытывал чувства куда сильнее, простого почитания, он и не подозревал, что зрительное познание может вызвать неподдельный, сокрушительный восторг. Однако Хлоя словно прочла в его взгляде влюбленность, поэтому вовсе охладела к нему, вовсе перестала им интересоваться.