Иринка-рябинка [авторский сборник]

Мама бросилась догонять папу, а Кирик остался один. Как будто это была уже не его мама. Мама думала только об Ирке, только о ней.

Ну и пусть. Пусть эта самая Ирка спит на его кровати. Пусть ломает его игрушки.

Раз они его больше не любят, он уйдёт. Уйдёт в лес и нарочно заблудится.

О! Тогда они пожалеют, тогда они горько заплачут: «Где наш Кирик, где он, наш маленький?» Но будет уже поздно. Поздно.

И Кирик решительно толкнул калитку.

* * *

Возле леса блестела большая весенняя лужа. Кирик прошёлся по ней как пароход. Потом постоял, передыхая.

Теперь он уже был не пароход, а великан. У его ног лежал отражённый в воде лес. Кирик мог наступать на макушки деревьев.

Он поболтал ногой, и всё замутилось. Лес в луже исчез. Вот он какой! Он утопил лес!

А когда ему надоело быть великаном, он выбрался на опушку и стал выливать воду из калош. Неважно, что у него мокрые ноги. Про это никто не узнает, потому что он ни за что не вернётся домой.

— Ни за что! — вслух сказал Кирик.

И, точно в ответ ему, куст на опушке запел. Этот куст весь светился, словно он был обрызган необычайно крупной зелёной росой. Только это были не росинки, а почки, блестевшие на солнце, как огромные зелёные капли. Среди этих зелёных капель Кирик разглядел одну серую. Это была птичка.

Кирик стоял совсем близко и видел, как вздувалось её нежно-жёлтое горлышко. Птичка пела.

Потом она вспорхнула и полетела в лес, зазывая Кирика за собой.

Лес ещё не спрятался в листву и был виден весь от корней до самых маленьких веток. Только кончики веток окутывала нежная дымка. Словно зелёное зарево стояло над лесом.

— Пойду заблужусь, что ли! — вздохнул Кирик и вслед за птичкой пошёл в лес.

А земля под его ногами чмокала, будто вздыхала.

Да как ей было не вздыхать! Её распирало от тронувшихся в рост корней, её пучило от миллионов ростков, упрямо пробивавшихся к свету.

Что-то очень важное и удивительное происходило в лесу, и оно называлось «весна».

Это о ней, о весне, пели птицы. А потом Кирик услышал и другой — глуховатый, уже не птичий голос. Он набрёл на лесной ручей.

Там, где вода перекатывалась через камни, у ручья была выпуклинка, и она вздувалась, как птичье горлышко. Ручей пел.

И в самом Кирике пело. Он уже больше не хотел заблудиться. Очень нужно! Пусть заблудится кто-нибудь другой!!

Вдруг на коре сосны что-то сверкнуло и погасло. И опять сверкнуло. Это дразнилась бабочка-крапивница.

Она явно подмигивала Кирику, то раскрывая, то закрывая свои бархатные крылышки: а ну-ка поймай!

А что? Не поймает?!

Кирик погнался за ней по самому краю лесного оврага. Вот сейчас догонит, вот… И тут он почувствовал, как земля, мягко дрогнув, поплыла под его ногами.

Он ухватился за росшую у обрыва рябинку, но и она поползла вместе с ним, и, брызгаясь землёй, Кирик покатился по склону.

Ему было не больно, но очень обидно. И во всём была виновата рябинка. Почему она не могла его удержать?

Кирик встал на ноги и сердито взглянул на лежавшую на земле рябинку.

Она ещё только просыпалась. Её сморщенные листики были сложены щепотью. Лишь на макушке распустился один лист, похожий на птичье пёрышко.

И Кирику стало жалко загубленное деревце.

— Ну что мне с тобой делать? — спросил Кирик и оглянулся.

Ему показалось, что зелёные травинки из любопытства даже привстали на цыпочки. Деревья, прислушиваясь, насторожённо покачивали вершинами.

Весь лес ждал: что будет делать Кирик?

— Уж так и быть, — сказал Кирик, взваливая рябинку на плечо. — Из-за тебя придётся тащиться домой.

Это не он хотел домой, это хотела рябинка. Ведь она засохнет, если её не посадить.

Кирик шёл и слышал, как за его спиной радостно повизгивают рябинкины ветки.

Но до дома было не близко, и Кирик устал. Он переложил деревце на другое плечо. И другое плечо заныло. Тогда он опустил рябинку на землю и приткнул её к пню.

Один он дойдёт скорее. Он уже сам хочет домой. А рябинка? Пусть засыхает, какое ему дело. Он не обязан её нести.

Однако, пройдя несколько шагов, Кирик обернулся. Она стояла такая тоненькая, в солнечных пятнышках, точно в веснушках, и будто звала его, тянулась к нему всеми своими веточками.

— Ух, навязалась на мою голову! — с отчаянием крикнул Кирик.

Но всё-таки он вернулся. Теперь он, как ребёнка, нёс на руках рябинку, и её нижняя веточка, ласкаясь, касалась его щеки.

Так он и донёс рябинку до дома и спрятал её возле забора за кустами смородины. Когда он вылез из кустов, то увидел, что на крыльце стоит отец.

* * *

— Ты где пропадал? — спросил отец. — Мы с мамой уже беспокоились.

Ага! Они всё-таки заметили, что его долго не было. Сейчас они заметят, что он весь в грязи.

— Ох, измазался! — вскрикнула мама. — И ноги мокрые! Сейчас же раздевайся, я тебе их разотру.

И мама стала растирать ноги Кирику. Значит, она всё-таки его любила, хотя он был не самый младший и весь в грязи.

А когда он стал сухой и тёплый, мама повела его в спальню:

— Пойдём, познакомься с сестрёнкой.

На маминой кровати в розовой кофте и чепце лежала эта самая Ира.

Кирику стало просто неловко, когда он увидел её крохотные пальчики. Совсем беспомощные, как те сморщенные листики рябины. Да разве они могли что-нибудь поломать?

Чепец у неё сбился набок и на голове золотился пух. Всё-таки у неё были волосы! Только папа их не заметил.

На одеяле лежала розовая пластмассовая погремушка.

— Почему же она не играет с погремушкой? — хмуро спросил Кирик.

— Не может взять в ручку, — ответила мама. — Ведь она ещё маленькая, ещё ничего не может: ни ходить, ни стоять, ни сидеть, ни даже перевернуться на бочок.

А Миша говорил, что она сядет ему на голову.

— Болтун и врун! — громко сказал Кирик.

— Это ты про кого? — удивилась мама.

— Я знаю про кого!

И вдруг всё лицо Иры от лба до подбородка сморщилось и заплакало. Ясно: она плакала оттого, что не могла достать погремушку. А он всё мог — и бегать и прыгать. Один раз он даже залез на забор.

— Мама! Можно я? — быстро сказал Кирик.

И стал трясти погремушкой перед Ириным лицом.

Ирины глаза смотрели неизвестно куда, но она перестала плакать, и её уголки губ растянулись.

— Как будто улыбнулась! — сказала мама. — Ирочка Кирику улыбнулась. Чувствует, что это её старший брат, её защитник!

— Гм! — промычал Кирик.

— Конечно, мужчина! — из другой комнаты откликнулся папа: — Одна беда — жадноват.

— Гм! — промычал Кирик.

— Оставь, Алексей, — сказала мама. — Раз Кирик хочет, пусть спит на своей кровати. Мы Ирочке купим другую.

— Зачем же другую? — сказал Кирик. — Мне на диване даже очень хорошо.

И он покосился на маму. Это опять была его мама. Даже ещё больше мама, чем раньше. Его и Ирина. Такая мама, от которой везде — и в другой комнате тепло.

— Ты куда? — встревожилась мама, увидев, что Кирик снимает пальто с вешалки.

— Я на минутку.

Просто ему совершенно необходимо было повидать Мишу.

* * *

Он вернулся очень скоро и принёс с собой пистолет.

— Я этому Мишке только одно слово сказал, — с важностью рассказывал Кирик, — и он не пикнул, отдал. Ему что? У них в доме никто не родился, а мне, может, пригодится сестрёнку защищать.

Мать улыбнулась. Улыбнулся и отец.

— Мне показалось, что ты притащил из леса деревце, — сказал отец. — Пошли посадим, пока не стемнело.

Когда они копали землю, сквозь щели забора за ними следил Миша. Он ждал, что Кирик обратит на него внимание и, не дождавшись, заговорил сам:

— Рябинка, что ли?

— Рябинка, — ответил отец.

— Иринка-рябинка!! — добавил Кирик.

И все засмеялись.

— Хотите, как у Мироновых?

— При чём здесь Мироновы?

Наверное, Кирик и вправду вырос за эту неделю. Он разговаривал с Мишей, как с равным. Наоборот, теперь Миша заискивал перед ним.

— Мироновы, как в семье кто родится, дерево садят. У них уже целый сад.