Аптекарь Освенцима. Неизвестная история Виктора Капезиуса

– Дети резали себе руки, чтобы кровью написать имена[500].

В том же месяце, после того как доктор Бернер рассказал, как Капезиус отправил его жену и дочерей в газовые камеры, заголовки гласили: «Доктор рассказал, как нацист помог убить его семью»[501]. Через неделю показания давала Магда Сабо, она рассказала, как Капезиус бросал в лицо узникам: «Я Капезиус из Трансильвании. Считайте, что это знакомство с дьяволом»[502]. «Нацист назвал себя дьяволом!» – кричали заголовки на следующий день[503].

Каждый раз, как судья Гофмайер спрашивал, хочет ли подсудимый оправдаться, Капезиус не мог выдавить из себя ничего, кроме безумной теории заговора. В случае с Магдой Сабо, например, он неустанно повторял то, что ему сказал адвокат: все свидетели из восточного блока – участники коммунистического заговора. Капезиус утверждал, что Сабо соврала и была в сговоре с другими очевидцами, и они все договорились его подставить. Тогда Гофмайер строго предупредил его, что «не потерпит» безосновательных намеков на то, что свидетели являются участниками какого-либо заговора[504]. Это не разубедило Капезиуса. Когда Сара Небель рассказала, что была знакома с аптекарем с 1930-х годов, потому что они жили в одном доме в Бухаресте, и что он проводил отбор в день ее прибытия в Освенцим, Капезиус заявил:

– То, что мои соотечественники это повторяют, ничего не значит. В Румынии заговор против меня.

Гофмайер опроверг слова Капезиуса о навеянном коммунистами заговоре:

– Свидетельница прибыла из Израиля[505].

Капезиус огляделся, словно пытаясь понять, как это его так обманули. Латернсер, его адвокат, скорчил гримасу.

Были показания аптекаря Пауля Пайора; он рассказал, что знал Капезиуса по его работе на Farben/Bayer, и что аптекарь проводил отбор на платформе, когда его привезли.

– Доктор Капезиус стоял в 4–5 метрах от меня. Он обратился ко мне по-венгерски, он же отправил меня направо. В этом я уверен абсолютно: такие вещи не забываются.

Гофмайер обратился к Капезиусу:

– В первую очередь нам нужно услышать от вас, проводили вы отбор на платформе или нет. Слова свидетеля звучат более чем убедительно.

– Они только звучат убедительно, – ответил Капезиус и пустился рассказывать, как коммунистическая Румыния его подставила, осудив его заочно еще в 1946 году[506].

Когда очередной свидетель предоставил улику – праздничную открытку, подаренную Капезиусом до войны, – Гофмайер спросил, чей это почерк. Аптекарь подтвердил свою причастность. Несколько дней спустя Капезиус, видимо, вспомнив, что все румыны сговорились против него, передумал и сказал, что это не его почерк.

В других случаях, стандартный ответ Капезиуса – «не помню, чтобы был знаком с кем-то из свидетелей до войны, должно быть, они путают меня с доктором Фрицом Кляйном, он проводил отбор на платформе» – с каждым разом звучал все более избито и нелепо. Когда один из свидетелей рассказал, что за глаза аптекаря называли Mopsel (мопс, толстячок), он этим воспользовался и сказал, что сам полным никогда не был, но это описание подходило доктору Кляйну. На это представитель потерпевших Генри Ормонд сказал, что познакомился с Кляйном на суде в Берген-Бельсене, и что «сложно представить человека, меньше похожего на доктора Кляйна, чем [Капезиус]»[507]. Элла Лингенс, одна из заключенных и ассистенток Менгеле, сказала:

– На тот момент, в 1944 году, доктору Кляйну было столько, сколько доктору Капезиусу сейчас, в 1964. Они были совершенно не похожи. <…> Доктор Кляйн говорил на верхненемецком без акцента. Я даже не знала, что он из Румынии. Они говорили совершенно по-разному. Кляйн говорил без акцента, как если бы его родители говорили по-немецки. В его речи даже слегка слышался швабский диалект. Его трансильванский говор был таким же, как мой венский. Доктор Капезиус же говорил как человек, выросший в Румынии. Он говорил по-немецки с акцентом, как иностранец[508].

Одна из свидетелей, подруга детства Капезиуса, Виктория Лей, попыталась поддержать его алиби, представленное Кляйном, и рассказала, что познакомилась с Кляйном в 1944 году, и он ей признался, что «брал на себя всю неприятную работу аптекаря». Во время допроса Гофмайером она призналась, что ключевые моменты показаний она почерпнула из газетных статей[509].

Капезиусу не удалось предоставить убедительного объяснения, почему офицер его ранга ездил на станцию и сам забирал чемоданы медикаментов, вместо того чтобы предоставить это младшему по званию, особенно если платформа была ему столь неприятна, как он говорил. Когда прокурор показал Капезиусу фотографию процесса отбора, подсудимый отказался признать, что перед ним знакомое зрелище. Судей сбивали с толку его извилистые уклонения от вопроса. Доведенный до точки кипения аптекарь отчаянно всплеснул руками:

– Да откуда мне знать, как это все выглядело![510]

Хоть Капезиус и предпочитал делать вид, что улики и показания свидетелей его не беспокоили, адвокаты знали: его очень раздражало, что пресса выставляла другого обвиняемого, доктора Франца Лукаса, «хорошим немцем». Лукас рассказал, что за пять месяцев 1944 года, проведенных в Освенциме, он «ни разу не ослушался приказа, но делал все, что мог, чтобы найти какую-то лазейку»[511]. Капезиус считал, что заслужил как минимум доброе слово за рассказ об отказе участвовать в отборе. Ему было обидно, что любимцем журналистов стал Лукас. Еще большим унижением было то, что команда Бауэра избрала аптекаря лицом нацистов-расхитителей имущества убитых.

– Капезиус систематически и беспощадно пользовался ситуацией, сложившейся в Освенциме, – говорил прокурор. – Он действовал лишь в своих материальных интересах. Улики демонстрируют, что он виновен в отвратительном преступлении, присваивая себе имущество умерших. Доказательства указывают на то, что Капезиус был лично заинтересован в пребывании в Освенциме и в продолжении работы лагеря смерти, за что он и другие обвиняемые, разделяющие его мнение, могут понести законное наказание. В Освенциме [был] обычай: некоторые эсэсовцы откладывали конфискованные вещи в сторону, как бы для себя на будущее. Но, по словам свидетелей, никто из обвиняемых не участвовал в этом с таким энтузиазмом, такой оперативностью и столь же бессовестно, как Капезиус[512].

Одно дело – быть обвиняемым в убийстве евреев, которые по закону Третьего рейха не считались людьми, и совсем другое – быть публично названным чуть ли не расхитителем могил, думал Капезиус. Но как бы он ни кипел внутри, старался снаружи ничего не показывать. Попытка скрыть эмоции приводила к довольно неловким и неприятным моментам. В июне 1964 года Вильгельм Прокоп поверг заседание в шок, описав как Капезиус «наклонился и принялся копаться в челюстях» в поисках золотых зубов. Это вызвало у Капезиуса громкий приступ смеха и он не остановился, пока Гофмайер не приказал ему «прекратить».

После показаний Прокопа Гофмайер спросил, не хочет ли Капезиус что-нибудь сказать. Уже не улыбаясь, Капезиус встал по стойке смирно и сказал:

– Я никогда не извлекал золотых зубов из челюстей. Один раз я эти челюсти осматривал, но никакого золота там уже не было[513].

Даже Латернсера, казалось, озадачили слова его клиента.

На протяжении всего процесса Капезиус будто витал в облаках и думал о чем-то своем. Находясь в тюрьме, он много читал об Освенциме, делал заметки, предлагал своим адвокатам другие стратегии, и, главным образом, жалел себя. Из его писем можно заключить, что суд не заставил его заглянуть вглубь себя и задуматься о содеянном в лагере; вместо этого Капезиус бесконечно жаловался на все, что его окружало, от одиночества и плохой еды до нехватки секса. Он жаловался, что тюремщики «разрешают получать только одну пятикилограммовую посылку на Рождество, если ты в следственном изоляторе. А тем, кто тут отбывает срок, разрешают съесть полкурицы, торт, когда семья раз в месяц приезжает навестить. В нашем изоляторе раздают в лучшем случае по бутылке газировки из местного автомата. Это должно отвлечь нас от желания сбежать?». Также Капезиус рассказывал, что других обвиняемых по его делу «кормили лучше». Из-за плохого питания Капезиус похудел на 18 кг, из-за чего он «стал почти импотентом» и «больше не желал сексуальных отношений». «Здесь никто не может заниматься сексом с женой или девушкой, и все вынуждены как-то справляться. Но на долго нас не хватит, учитывая постоянное нервное состояние. Это приведет к сексуальным мучениям, или, по крайней мере, к нужде в сексе. <…> Даже в Освенциме был бордель в качестве временной меры»[514].

Также Капезиус был раздражен тем, что он называл «лишениями, невообразимыми даже для одиночной камеры». «Ты здесь один, не с кем поговорить». Он жаловался на «отдаление» от семьи и писал, что «дома многим нужна помощь». Его жена только-только приехала в Западную Германию, он писал: «У моих детей по-прежнему нет отца, они все еще вынуждены учиться, потому что здесь их образование считается неполным. Со всем этим можно было бы разобраться, если бы их отец был на свободе, но их отец в тюрьме. Каково это – иметь отца, который уже скоро выйдет из тюрьмы, <…> потому что против него нет ни одной улики?».

А как же показания очевидцев и вещдоки? «Конечно, чистая совесть успокаивает, но когда узнаешь, как все преувеличивают и врут под присягой, перестаешь понимать мир вокруг. Свидетелей можно назвать ненадежными, но обвиняемый все равно упоминается во всех книгах и в театре, хоть его показания и отвергли в первом вердикте, от подозрений в отправке 1200 детей в газовые камеры не отмыться, потому что scripta manent» (из латинской поговорки: «сказанное забывается, написанное остается»)[515].

Хотя Капезиус был более чем доволен своими адвокатами, он отметил: «Денег и собственности больше нет. Долги накапливаются». В итоге он потратил около 100 тыс. дойчмарок на защиту в суде. Аптекарь радовался, что процесс подходит к концу. Последние события, не связанные с судом, вселили в него надежду, что современные немцы не только готовы, но и рады простить военные преступления. Генрих Бютефиш, химик и директор Farben, приговоренный к 7 годам лишения свободы, без препятствий вернулся в совет директоров крупных немецких химических компаний. Это объединяло его с другими управляющими: все они успешно вернулись к карьере в процветающей немецкой индустрии. Но в конце 1964 года президент Германии вручил Бютефишу самую престижную гражданскую награду, Крест за заслуги перед народом. Вручение Креста судимому военному преступнику не получило в народе резонанса. И хоть Бютефиш некоторое время спустя вернул награду, сам этот прецедент стал для Капезиуса знаком, что, возможно, скоро удача ему улыбнется.

Глава 23. Вердикт

Заключительные аргументы были представлены в суде 7 мая 1965 года. Капезиус, находясь в глубоком отрицании, считал, что его ждет скорое оправдание. К тому времени дела двоих подсудимых, Генриха Бишоффа и Герхарда Нойберта, были вынесены в отдельное производство из-за слабого здоровья обвиняемых. У прокуроров, адвокатов, истцов и юристов на завершение дела 20 подсудимых ушло три месяца. Прокуроры выдвинули сильный заключительный аргумент, обратив внимание не только на то, что Освенцим был главным инструментом убийства в рамках «Окончательного решения», но и на улики, доказывающие вину подсудимых. Фриц Бауэр считал, что суть прошения прокуроров весьма резонна: «В конце суда мы хотим, чтобы подсудимые услышали: “Вы должны были отказаться”»[516]. Резюмируя слова коллег, Генри Орманд назвал Капезиуса «одним из главных упырей»[517].

В июне Ганс Латернсер подвел итоги, чего все подсудимые уже давно ждали. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» назвала его речь «ироничной и оскорбительной, но довольно умной и логичной». Латернсер унизил всех очевидцев, сказав, что полагаться на их воспоминания нельзя, потому что «человеку не по силам» вспомнить столь ужасные события, какими они были на самом деле, кроме того произошли они 20 лет назад. Также он добавил, что существующая мотивация – жажда мести и политическая пропаганда свидетелей из коммунистических стран – должна была заставить всех усомниться в достоверности их показаний[518]. Он продолжал давить на излюбленную тему ложных показаний, отметив, что поскольку почти все свидетели иностранцы, они не могут участвовать в немецком процессе.

Но больше всего внимание публики привлекли извращенные аргументы Латернсера, мол, отбор был не преступлением, а проявлением милосердия. Поскольку Освенцим был лагерем смерти, выжившие были обязаны жизнью тем эсэсовцам, что отобрали их на платформе. По мнению Латернсера, проведение отборов на платформе как раз вставляло палки в колеса Третьего рейха, так как мешало ликвидировать всех евреев: проводившие отбор выбрали жизнь, а не смерть. «Можно сказать, что эти люди спасители тех, кого они отобрали, таким образом помешав планам Гитлера», – заключил он[519].

Партнер Латернсера, Штейнакер, продолжил его речь потоком упреков в сторону суда, мол, весь этот процесс – просто политический фарс и ничего больше. Он пламенно доказывал, что каким бы ужасным это ни казалось, «Окончательное решение» было принято законно по указу архитекторов Третьего рейха. Его клиенты были простыми, непримечательными людьми, которые всего лишь отдавали долг государству.

Шестого августа 1965 года, на 180-й день процесса, подсудимые официально подали прошения (по немецким законам это делается в конце суда, не в начале). Капезиусу удалось представить прошение без присущих ему запинаний и забывчивости. Было видно, что он не раз тренировался произносить свою речь. Он сказал, что стал аптекарем Освенцима по «несчастливой случайности», будучи «румынским офицером, гражданином Румынии, мужем наполовину-еврейки», который «до назначения даже не знал о существовании лагеря».

Некоторые слушатели и журналисты нахмурились после использованного Капезиусом слова «Jüdin», которое в Третьем рейхе было оскорблением для еврейских женщин.

– Ваша честь! Я никого в Освенциме не обидел. Я со всеми обращался вежливо, помогал там где мог, всем кому было нужно. Несколько раз я появлялся на платформе, чтобы забрать оттуда чемоданы медикаментов. Я никогда не проводил отбор, и я не устану это повторять. Как аптекарь, я делал свою работу, насколько это позволяли условия. <…> Я не виновен в преступлениях Освенцима. Умоляю вас меня оправдать[520].

Хотя многие, никак не связанные между собой люди, были убедительны в своих рассказах об участии аптекаря в отборах заключенных, подсудимый понимал, что должен все отрицать. Признание в проведении даже одного отбора подрывало его судьбу так же, как проведение нескольких десятков.

Подсудимые ожидали окончания суда, назначенного на тот же день. Двоих – Вилли Шаца и Пери Броада – отпустили до тех пор под залог. Настало время обсуждения приговора. Большинством в голосовании считались пять и более человек, так как в вынесении участвовали трое судей и шестеро присяжных.

В начале дебатов некоторые присяжные придерживались мнения, что прошло уже слишком много времени, чтобы сейчас полагаться на показания свидетелей, и нельзя основывать наказание только на них. Но судьи указали на документы, подтверждающие показания свидетелей. И, главное, судьи, присяжные и юристы посетили Освенцим 14–16 декабря 1964 года, убедившись в справедливости ранее услышанного. Десять дней спустя они приступили к голосованию по обвинениям против каждого подсудимого. По правилам суда сначала голосовали присяжные, начиная с самого молодого.

Вынесение вердикта назначили на четверг, 19 августа 1965 года. Наблюдатели удивились, что всем удалось договориться за 12 дней – с таким-то количеством обвинений и подсудимых. Зал суда был набит до предела. Вернулись и мировая пресса, и любопытные горожане. Хотя опросы показали, что больше половины немцев за процессом никак не следили, внезапно оказалось, что каждый хочет стать свидетелем исторического события[521]. В 8:30 подсудимых начали пускать в зал. Хёкер и Барецки присоединились к Капезиусу, тоже спрятавшись за солнцезащитными очками. Судьи вошли в зал за несколько минут до начала. Судья Гофмайер объявил, как делал каждый день последние 20 месяцев:

– Судебное заседание по делу Мулки и других объявляется открытым.

Подсудимые поднялись перед судом в последний раз.

Гофмайер объявил, что зачитает краткий вердикт со скамьи. Это было «устное объяснение» полного решения, занимавшего 457 страниц и «включавшего конкретные причины и улики, на которых основывались вынесения вердиктов»[522]. Даже устное зачтение и вынесение вердиктов заняло два дня. Судья начал с объяснения: суд решил, что не был обязан выносить вердикт, имеющий историческое влияние на последствия преступлений Освенцима.

– Несмотря на то, что суд привлек внимание многих, в том числе граждан других стран, и был назван «освенцимским судом», по нашему мнению, это только процесс Мулки и других. То есть, нас беспокоил только один вопрос: виновны эти люди или нет. Суд созвали не для изменения прошлого и не для решения, исполнил ли этот процесс свою роль. Процесс не был политическим или показательным[523].

Затем Гофмайер пояснил непринятие аргумента прокуроров, что все работавшие в Освенциме, являются соучастниками преступления. Если бы можно было назвать подсудимых виновными лишь по принадлежности к СС, процесс «продлился бы всего несколько часов», и тогда суд Западной Германии был бы «немногим лучше законов Освенцима»[524]. Но Гофмайер подчеркнул, что подсудимые не находились в выигрышном положении, не были «незначительными фигурами», потому что они «принимали в убийстве такое же участие, как и те, кто его придумал, сидя за письменным столом».

В вынесении вердикта главный судья отметил тот факт, что показания свидетелей были даны много лет спустя после преступления, и сказал:

– Суд трезво и внимательно изучил показания каждого очевидца и не смог достичь вердикта «виновен» по всем обвинениям.

Он отметил, что суду было сложно убедиться в точности всех показаний, потому что нацисты «замели» следы преступлений, «документы, которые были бы сейчас очень полезными, были уничтожены», а сами подсудимые «не предоставили ни одного доказательства, умалчивали многие детали, и в целом просто врали». Затем он перешел к вердиктам, зачитывая их в порядке нумерации подсудимых в зале суда. Капезиусу предстояло выслушать вердикт 17 подсудимых, прежде чем узнать собственную судьбу. Из всех 15 признали виновными либо по главному обвинению – совершение убийства, либо по менее серьезному – пособничество в совершении убийства. Друга Капезиуса, Вилли Шаца, оправдали. Это наверняка вселило в аптекаря надежду, что суд признает невиновным и его.

Гофмайер обратился к Капезиусу. Для начала он опровергнул слова подсудимого, что тот будучи румыном, не мог полностью осознать вселенские масштабы преступлений, происходящих в Освенциме. Гофмайер описал его поведение на платформе как «жестокое» и «злонамеренное». Позже Капезиус расскажет другу, что не мог поверить, что судья говорил о нем. Суд заключил, что он проводил отборы на платформе, и посему был в ответе за «смерть как минимум 8 тыс. своих земляков, граждан Румынии». А его настойчивое отрицание участия в этом, по мнению суда, только показывало, «он прекрасно знал, что участвовал в программе массового уничтожения» и таким образом «играл ключевую роль в смерти жертв»[525]. Капезиус также был в ответе за совершенные убийства, «потому что занимался утилизацией циклона Б».

Небольшой радостью стало оправдание от обвинений по поводу предоставления фенола для убийства заключенных: суд постановил, что этот эксперимент завершился, когда Капезиус еще не был главным аптекарем. Также Капезиус не понес наказания за избиения заключенных и проведение отборов в женском лагере, хотя показания очевидцев это подтверждали. Но главным было заключение Гофмайера. Суд нашел «тот факт, что подсудимый обогатился имуществом убитых жертв, отвратительным»[526].

Казалось, будто из Капезиуса весь дух вышел. Он опустил плечи, повесил голову и прижал ладони к краю стола, приготовившись слушать дальше. Когда судья закончил говорить, аптекарь не сел; адвокату пришлось его дернуть, после чего он опустился на скамью.

Это утро стало для Капезиуса абсурдным кошмаром. Он не до конца понимал, что происходило, что через 20 лет после окончания войны немецкий суд привлекал его к ответственности за убийства в Освенциме. За прошедшие годы он будто сам уверовал в свою ложь, и считал себя жертвой судьбы и невезения. Он не думал, что понесет наказание по закону, даже когда его арестовали в 1959 году. Теперь, когда на него обрушился поток слов Гофмайера, он не мог понять, почему суд не принимает во внимание его тяжелое положение. Вердикт «виновен» не открыл глаза Капезиусу, показав что преступления прошлого наконец его нагнали. Он только заставил его себя пожалеть. Как и нацисты якобы сделали из него жертву, призвав в Ваффен-СС, так и немецкий суд делал из него жертву теперь, наказывая за преступления, ему не подвластные[527].

Капезиус очнулся, когда Латернсер дернул его пиджак. Судья Гофмайер закончил зачитывать вердикты. Семнадцать подсудимых признали виновными хотя бы по некоторым пунктам. Троих полностью оправдали – Брайтвизера, Шаца и Шоберта. Хотя Капезиус расстроился, Латернсер остался доволен. Его клиент стал одним из семи, судимых за «предумышленное убийство» и признанных виновными лишь в «пособничестве в убийстве».

Гофмайер перешел к наказаниям. Шестеро, признанные виновными в предумышленном убийстве, получили пожизненное заключение (Богер, Кадук, Клер, Гофман, Барецки и Беднарек). Остальные, признанные виновными в пособничестве, получили смягченный приговор, от 3 (доктор Франц Лукас) до 14 (Мулка) лет лишения свободы. Капезиусу дали 9 лет. Он повернулся к Латернсеру, будто не веря, что правильно услышал срок[528].

– Таким образом, Франкфуртский суд объявляет дело закрытым, – объявил судья Гофмайер. – За последние 20 месяцев суду пришлось пережить страдания и пытки, которым подвергали людей, и которые всегда будут рука об руку идти с названием Освенцима. Некоторые из нас еще не скоро смогут взглянуть в счастливые, доверчивые глаза ребенка, не видя за ними пустые, напуганные, вопрошающие глаза детей, которые провели в Освенциме свои последние минуты[529].

Гофмайер поблагодарил присяжных, прокуроров и адвокатов, затем распорядился взять под стражу всех, признанных виновными, и вновь обратился к тем, кому только что вынес вердикт.

– Просим подсудимых встать. Вам был озвучен вердикт. Мой долг как юриста дать вам совет. Можете подать апелляцию, но только на том основании, что вынесенный вердикт нарушает закон, а не на том, что сам вердикт вынесен некорректно. На подачу апелляций дается неделя.

Он стукнул молоточком в последний раз.

– Заседание суда объявляю закрытым.

Фриц Бауэр был очень разочарован вердиктом. Для него это стало очередным примером нежелания Германии посмотреть правде в глаза и признать вину в военных преступлениях. Признание вины в менее серьезных обвинениях, как пособничество в убийстве, было попыткой суда, как он сказал, соответствовать «размытой фантазии, что ответственность за тоталитаризм при нацистах несла маленькая группа людей, а остальные были жертвами, напуганными пешками в их руках, лишенными человеческого лица фигурами, способными на ужасные вещи, которые противоречат самой их природе. Германия не была обществом поддержки нацизма, а напротив, страной, оккупированной врагом. Но это никак не соотносится с исторической реальностью. Они [ «мелкая сошка»] были опасными националистами, империалистами, антисемитами, питающими яркую ненависть к евреям. Без них Гитлера бы не было»[530].

Бауэр видел в этом фатальный порок судебной системы: немцы отказывались применять к нацистам закон 1954 года, запрещающий геноцид и массовые убийства. «Был приказ ликвидировать евреев из управляемой нацистами Европы. Инструментами ликвидации служили Освенцим, Треблинка и другие лагеря. Любой управляющий этой машиной является соучастником убийства <…> [в той же степени, что и] один член банды грабителей виновен в убийстве, не важно, отдал ли он приказ убить, вручил ли убийце револьвер или совершил преступление собственными руками»[531].

В течение недели все подсудимые подали апелляции. По немецкому закону, прокуроры тоже имели право подать апелляцию. Они запросили признать Вилли Шаца виновным и провести еще один суд над Капезиусом, Мулкой, Хёкером, Дылевским, Броадом, Шатрком и Шлаге[532]. Все они, по словам прокуроров, получили слишком мягкое наказание, тогда как их преступления должны были привести к пожизненному заключению.

Прокуроры были не единственными разочарованными. Герман Лангбайн, тогда уже генеральный секретарь другого объединения выживших, Международного комитета концентрационных лагерей в Брюсселе, был в лучшем случае в смятении. Он был рад слышать, что 17 подсудимых признали виновными, но считал, что суд был слишком мягок. Лангбайн удивлялся почему адъютанты лагеря, Хёкер и Мулка, не получили пожизненного заключения. А особенно Лангбайна и других выживших злило то, что Капезиуса осудили только как пособника, а не как убийцу, действующего по своей доброй воле.

– Любой, готовый участвовать в массовом убийстве и пожинать его плоды, очевидно, ничего не имел против этой идеи, – сказал Лангбайн одному журналисту[533].

Многие разделяли мнение Лангбайна. Газеты в Цюрихе, Париже и Лондоне критиковали вынесенные вердикты и подчеркивали, что Капезиус и Мулка слишком легко отделались[534]. «Neues Deutschland» в Восточной Германии писала, что «решение суда – просто насмешка над убитыми в Освенциме»[535]. В следующем году драматург Петер Вайс сделал четырехчасовую постановку собственной пьесы «Дознание», почти полностью основанной на судебных показаниях. Капезиус в пьесе вновь избежал должного наказания.

Он писал семье: «Я утратил уважение мира. Пресса клеймит меня ужасными словами, а в этой мелкой постановке Вайса мне приписали фразу, которую на самом деле произнес [доктор Фритц] Кляйн: “Вы увидитесь уже через час”. Они произносили эти слова со сцены. <…> О суде пишут книги, слово “Освенцим” есть в каждой статье, даже если это не к месту. В многих странах эта охота на ведьм поднимает экономику»[536].

Но печальная известность в некотором роде сыграла Капезиусу на руку. Благодаря обилию любопытных горожан и тех, кто хотел как-то его поддержать, дела его аптеки в Гёппингене пошли в гору[537].

Глава 24. «Это все был просто страшный сон»

Официальное завершение суда не остановило активистов вроде Лангбайна. В сентябре 1964 года он связался с Венским университетом и запросил лишения Капезиуса докторской степени. В университете не знали о том, кто такой Лангбайн, поэтому решили, что будет достаточно отказа в просьбе, чтобы от них отстали. Но, получив отказ, Лангбайн сделал то, что делал всегда после столкновения с неподъемным бюрократическим аппаратом: собрал мощную коалицию и повторил запрос. Среди его союзников были Центр Симона Визенталя, венгерская и румынская ассоциации иммигрантов, несколько видных врачей (бывших заключенных), которые теперь проживали в Израиле, и даже израильский посол в Австрии. В ноябре, к несчастью для Капезиуса, Венский университет аннулировал его докторскую степень[538]. Также Лангбайну удалось аннулировать степени стоматолога Вилли Франка и врача Франца Лукаса.

Суд не только мотивировал Лангбайна и других выживших, но и в целом оказался неожиданно влиятельным событием. Показания некоторых свидетелей привели к обнаружению доктора Хорста Фишера, коллеги Капезиуса по Освенциму, который практиковал в Восточной Германии. Фишера арестовали, осудили и признали виновным, и в 1966 году он стал последним человеком в Германии, казненным с помощью гильотины.

Франкфуртский суд также дал Фрицу Бауэру возможность завершить несколько связанных с ним расследований. С 1966 по 1971 годы Бауэр провел еще три небольших суда по преступлениям Освенцима: он привлек к ответственности несколько главных капо из Освенцима и Моновица. Самым высокопоставленным обвиняемым стал доктор Хорст Шуман, проводивший жестокие стерилизации в женской больнице Освенцима. Шуман бежал от правосудия и скрывался в Гане до ноября 1966 года, пока правительство не выдало его Германии (через полгода после начала процесса его выпустили из тюрьмы из-за «слабого здоровья»; он прожил на свободе ещё 11 лет).

Освенцимский суд снова разжег в обществе многолетний спор, может ли срок давности быть применим к нацистским преступлениям. В Западной Германии в 1945 году ограничением по осуждению за убийство было 20 лет. В 1965 году, когда этот срок должен был истечь, его временно продлили, чтобы можно было вынести вердикт по делам, начатым Бауэром. Но он и многие другие воспользовались историческим судом над Капезиусом и его коллегами-эсэсовцами в качестве прецедента и продолжили яростную борьбу за отмену ограничений привлечения к ответственности за убийства, произошедшие в Третьем рейхе. В 1979 году этот закон наконец вступил в силу.

Капезиус вернулся в тюрьму и принялся работать над апелляцией. Жена и дочки часто его навещали, как и некоторые старые друзья, в том числе Штоффели. Но звонил он чаще всего своим адвокатам, как и во время суда. Капезиус пытался помочь им: пересматривал свое дело, все обвинения, искал причины, по которым можно было бы сказать, что вердикт нарушает закон.

Двадцать четвертого января 1968 года, отсидев чуть меньше 2,5 лет из 9 полагавшихся, Капезиус освободился, пока его апелляция находилась в процессе обработки; это решение Верховного немецкого суда поразило всех. Суд, отметив его устоявшийся аптекарский бизнес и проживающую в Германии семью, решил, что с его стороны не будет попыток побега. Также суд принял аргумент его адвоката, что 4,5 года Капезиус уже провел в заключении с момента ареста до вынесения приговора[539]. За несколько недель до 61-го дня рождения Капезиус покинул тюрьму. Это вызвало гнев и недовольство команды Бауэра, выживших узников и прессы.

Но Капезиус чувствовал себя победителем. Его адвокат, Латернсер, был прав, когда сказал, что он больше не вернется в тюрьму. Конечно, аптекарь предпочел бы увидеть, что вердикт суда в отношении него аннулирован, что он признан невиновным, но все же отсидеть меньше трех лет вместо 9 было приятно. После освобождения Капезиус впервые появился на публике на концерте классической музыки в Гёппингене. Как только он вошел в зал, присутствующие разразились аплодисментами[540].

Фритци, которая всегда чувствовала себя в Германии не в своей тарелке, сначала предложила мужу уехать и начать новую жизнь за границей. Ей не терпелось вернуться домой в Трансильванию, но туда путь был закрыт, так как смертный приговор, вынесенный Капезиусу в его отсутствие, все еще был в силе. И, что не менее важно, Капезиус сам не хотел уезжать из Германии, ставшей ему домом. Он и без того столького лишился и прошел через суд, чтобы сейчас просто собрать вещи и уехать. Теплый прием соседей и внезапная кончина Бауэра в 64 года от сердечного приступа отчасти усилили убеждение Капезиуса, что покидать Германию не стоит.

Но в первую очередь им двигало нежелание снова расставаться с детьми, столько лет проведя в разлуке. Семья медленно пускала корни на западе. Старшая дочь, Мелитта, училась на инженера в Штутгартском техническом университете, куда подавал документы Капезиус после войны (в следующем году она получила диплом механического инженера и переехала в Людвигсбург, где нашла работу на фирме Mann + Hummel). Средняя Ингрид, пока отец был в тюрьме, получила докторскую степень в биологии и естественных науках в одном из древнейших и престижных немецких образовательных учреждений – Университете Эберхарда Карла в Тюбингене. Пока Капезиус привыкал к жизни свободного человека, Ингрид пошла на курсы повышения квалификации (через год после его освобождения она присоединилась к педагогическому составу кафедры биологии Гейдельбергского университета). А младшая, Криста, решила пойти по стопам отца и отучилась на фармацевта (она устроилась в аптеку в Швебиш-Халле, в часе езды от дома родителей).

Дочери тоже хотели остаться все вместе в Германии. В сознательном возрасте они видели отца только в тюрьме и на суде, а теперь, когда он вышел на свободу, у них наконец появилась возможность узнать его поближе[541].

Следующие 17 лет, вплоть до смерти Капезиуса в возрасте 78 лет, 20 марта 1985 года, они с женой вдвоем жили в том самом доме в Гёппингене, который был куплен в начале 1950-х (после Фритци жила там одна до собственной кончины в 1998 году). Пара вернулась к содержанию аптеки и магазина, однако Капезиус, лишенный степени, больше не имел права выдавать лекарства по рецепту.

С годами многие гости замечали, что Фритци будто мучала тоска по дому, а Капезиуса – постоянная нужда оправдываться за военную службу. Хоть он и был свободным человеком, друзья видели, что он находится в плену собственного рассказа об Освенциме.

Румынский поэт Дитер Шлезак, семья которого была знакома с Капезиусом еще до войны, навестил пару в 1978 году. Он писал книгу, основываясь на образе аптекаря, и хотел изучить вопрос получше. Шлезак был удивлен, насколько часто пара путала имена и места и излагала события не так, как они были на самом деле. Позже он писал: «Наиболее в Капезиусе раздражала его нарочито вкрадчивая речь с трансильванским акцентом. Не сомневаюсь, что в лагере он говорил властно, но из-за понижения в ранге – от командира до заключенного – изменил характер, и теперь говорил, как ноющий и сбитый с толку старик. Когда я дал матери послушать запись его голоса, она с удивлением сказала: “Вик был таким умным, а теперь только послушай – он явно тронулся”»[542].

Капезиус часами рассказывал Шлезаку и любому, кто готов был его слушать, что его наказание было промахом правосудия. Но как же все те очевидцы, которые рассказали, что он проводил отбор на платформе и распоряжался циклоном Б?

– Они все иностранцы, им дали взятку, это был заговор. Надо было очернить меня для коммунистической пропаганды <…> Коммунисты помышляли против меня <…> Меня им сдали, и они меня добили![543]

Иногда у него проступали слезы, когда доходил до верха жалости к себе. Фритци отчаянно хотела верить человеку, в которого влюбилась много лет назад в Венском университете, она хотела верить, что он не был способен совершить преступления, в которых обвинялся. Часто она пускалась в споры с мужем. Рассказывала всем, что после суда он «впал в глубокую депрессию». Говорила, что его оправдали бы, если бы он не «путался так часто <…> [те] четыре года в одиночной камере, а потом еще все эти люди, свет в глаза, он испугался и запутался <…> не мог сосредоточиться <…> улыбался, будто думая о чем-то своем»[544].

А как же отбор на платформе?

– Там надо делать все, что тебе приказывают, без пререканий, как и дома, – отвечал Капезиус.

– Да, и ты отказывался проводить «отборы», – добавляла Фритци.

– Именно, – подтверждал Капезиус[545].

Раз ему было там так плохо, как он утверждает, почему бы не запросить перевод на Восточный фронт?

– Я не мог вызваться на фронт, я уже был слишком стар.

А он пытался?

– Нет. Мне сказали, что это не пройдет, потому что мы там не нужны, мы могли быть только в тылу.

Однажды Капезиусу указали, что его друг, Роланд Альберт, подал заявку и был успешно отправлен на передовую.

– Его перевели в ноябре 1944 года, когда все уже было решено.

Конечно, если бы Капезиус запросил перевод тогда, он избежал бы последних трех месяцев в Освенциме.

– Весь этот ужас, – говорила Фритци, – Виктор иногда говорит, что это все был просто страшный сон. Не его сон, а чей-то чужой.

В итоге Капезиус простил себя и оправдал все совершенное старым аргументом: у него не было выбора.

– Разве можно было сбежать? Нет! Никакого дезертирства! Сразу бы схватили и повесили на ближайшем столбе. Один человек не мог ничего сделать. <…> Нельзя было идти против системы. Главное дисциплина. У нас шла война.

Генри Ормонд, представитель некоторых истцов в освенцимском суде, доказал, что в этих словах не было ни капли правды.

– Теперь я должен сказать пару слов об этом мифе, мифе о необходимости следовать приказам высокопоставленных лиц (нем. Befehlsnotstand), который является не более чем исторической фальсификацией. В 1958 году в Людвигсбурге был учрежден Центральный офис расследований преступлений нацистов. Его сотрудники тут же принялись тщательно исследовать этот вопрос, изучать показания свидетелей, которые кочевали с одного слушания на другое, и тщательно проверять найденную информацию. Заметьте: оказалось, что не удалось найти ни одного (повторяю, ни одного!) подтверждения того, что кого-то судили в эсэсовском или обыкновенном суде, не говоря уже о расстреле, повешении или отравлении газом. Проще говоря, если кто-то говорил, что не может участвовать в убийстве, он не нес за это никакого наказания![546]