Прогулки по Европе

После этого, однако же, захотел еще прогуляться по вечернему городу и позвонил Пиккьо, живущему в той же гостинице. Он реагировал почти свирепо: «Погулять в 11 вечера?! Ни в коем случае! Самоубийц и без вас хватает!»

Красоток-аспиранток у Пиккьо не одна, и в четверг меня уже развлекает Марина ди Филиппо. У нее машина. «Куда поедем?» Выбираю Везувий и Помпеи.

Склоны Везувия покрыты желтым и красным – цветущим дроком (ginestra) и маком. Ginestra вдоль серпантинного подъема удивительно нежна и так соответствует какому-то априорному представлению о красоте Италии. Прошу Марину остановиться – чтобы сфотографировать и понюхать. Запах удивительный, очень тонкий.

(С чувством рассказываю потом об этом Джорджо Цифферу. Он улыбается. Подходит к полке и достает томик: Леопарди, стихотворение «Ginestra на склонах Везувия». «Это у нас хрестоматийное».)

До самого верха Везувия автомобильная дорога все-таки не доходит. Поднимаемся пешком. Следы цивилизации, увы, слишком обильны: склон у вершины довольно плотно покрыт жестянками и бутылками. Но вид сверху такой, что об этих мелочах забываешь. Неаполитанский залив виден весь целиком. Яркое солнце и легчайшая дымка. Неаполь – широкая оранжевато-розовая полоса вдоль дуги берега. Ближе к нам полоски поменьше – Геркуланум, Кастелламаре; вдали еле видимое Сорренто; на горизонте Капри.

Кратер в совершенно спокойном состоянии. Но все равно впечатляет какой-то угрюмостью и дикостью форм по контрасту с окружающим туристским раем. И невольно домысливаешь, как выглядела эта ныне холодная лава.

Марина отвозит меня вниз к Помпеям и уезжает. Впадаю в океан туристов. Но если постараться, можно все-таки отыскать и почти безлюдные закоулочки. Особенно притягательны улочки с табличкой «Проход воспрещен». Они по пояс заросли буйными травами, здесь полная тишина, жарко, в дальнем конце улочки чуть виднеется мягкий контур Везувия, и над всем этим нежный запах ginestr'ы.

14 мая. Венеция.

Маленькое почтовое отделение в переулочке. Почему-то скопилось довольно много народу – человек шесть. Пожилой господин брезгливо смотрит на стоящих впереди него женщин и чуть отстраняется – он не хочет быть членом очереди. У окошечка какая-то задержка, дело затягивается. Господин не выдерживает и восклицает: «Что такое! Почему я должен здесь ждать! Sono veneziano!»

15 мая. Тревизо.

Я живу здесь в гостинице Al Cuor, очень скромненькой. Хозяин – жовиальный средиземноморский балагур, с юмором и блеском. Спрашивает меня, какой я профессии? Говорю: «Professore». – «Ну это уж извини, этого никак не может быть». – «Почему?!» – «Потому что никогда, ни в коем случае, ни при каких условиях, никакой профессор не остановился бы в моем заведении!»

18 мая. Венеция.

Анюта, Туровский, Боря в Fondazione Levi. Утро. В комнате вольный беспорядок. Вдруг резкий стук в дверь и голос служительницы возвещает: «Polizía!» – «Ну вот, уже!» – думает Анюта. Быстро перебирает в уме возможные причины, по которым ее должна покарать полиция. Их оказывается немало – российский человек ни в какой момент не может чувствовать себя полностью чистым перед полицией. С ужасом оглядывает беспорядок в комнате – но убирать уже поздно. Делать нечего, приходится открывать. На пороге служительница со щеткой и тряпкой: pulizía (уборка).

В моей комнате меня ждет пакет. «Это вам прислали подарок», – объясняет горничная. Раскрываю: «Fondamenta degli Incurabili» Бродского от Ремо Факкани. С согласия Бродского издано в итальянском переводе раньше, чем в оригинале.

Германия

27 сентября 1991. Берлин.

Оказываюсь в Берлине проездом из Швеции. Встречает Мирьям Бек. Перед посадкой на поезд Берлин-Москва ведет меня в магазин, чтобы мне привезти в Москву как можно больше еды. Нахватываю огромное количество разных упаковочек, пакетиков, баночек, пластиковых корытец. Мирьям смотрит на эту гору и хочет что-то сказать, но колеблется. Потом все-таки решается: «Мне кажется, вот это, это и это надо бы сменить». – «А в чем дело?» – «Видишь ли, ты, наверно, не смотрел на этикетки; а это все «легкое» (leicht). У нас ведь теперь почти все покупают leicht. А в Москву, я думаю, все-таки лучше жирное…»

1992

Германия

Февраль 1992. Констанц.

Огромный плакат на стене здания: Die schönsten (самые красивые) – остального не видно: заслоняют стоящие люди. Подхожу поближе: захотелось посмотреть, какие красотки считаются die schönsten в Швабии. Тут люди отходят, и я вижу продолжение: %!

Швеция

Август 1992. Кунгэльв (под Гётеборгом).

Так называемая «школа» под названием «История русского языка в новом освещении»: происходят полудоклады-полууроки. Например, Стенсланд разъясняет систему древнерусских акцентных и иных надстрочных знаков. Я знакомлю публику с берестяными грамотами – разумеется, с самыми развлекательными, вроде № 43: … да пришли сороцицю сороцицѣ забыле (да пришли рубашку – рубашку забыл). С живостью слушают рассказ о грамоте № 607/562, которая составилась из двух кусков, найденных с интервалом в пять лет: жизnобоуде погоублеnе оу сыуевиць nовгородьске смьрде (Сычевичами погублен Жизнобуд, новгородский смерд).

По вечерам бывают различные номера сверх программы. Так, 24-го публике предстоит развлечение из категории боя быков – мой диспут с Бьёрнфлатеном о том, была ли в Новгороде вторая палатализация. К сожалению, мое самочувствие все время не из лучших, приступы случаются уже довольно часто. Мрачно думаю о том, что может приключиться у доски во время такого стрессового занятия, как словесное сражение. Сказал даже Свену Густафсону, что хорошо бы отменить бой. «Ну что вы! – говорит он, – как же можно? Публика так предвкушает!»

Первым говорит Бьёрнфлатен (по-английски); он огромен, медведист и совершенно роскошен. Говорит хорошо, ярко, в тональности furioso. Я дергаюсь при наиболее острых поворотах, и довольно скоро начался-таки приступ стенокардии. Полез за нитроглицерином, стараясь, чтобы было незаметно для окружающих; вроде бы помогло. К счастью, Бьёрнфлатен говорил еще довольно долго, так что к моменту, когда пришла моя очередь идти к доске, я уже успел более или менее прийти в себя. По ходу собственной речи постепенно увлекся и как-то забыл про риск. В какой-то момент перешел с английского языка на русский. Спектаклем публика, как потом говорили, осталась довольна.

Вечером Бьёрнфлатен уже уехал. Назавтра, в последний день «школы», была устроена так называемая «вечеринка». Среди обычных в таких случаях развлечений вдруг вошел Петер Альберг Йенсен и взволнованным голосом объявил, что произошло исключительное событие: найдена шведская берестяная грамота. Она по какой-то причине написана по-древнерусски. Он торжественно ее прочел:

поклоnе, ŵ потрα ко

лαвреnтию. болотовьnѧ

оутиχлα. миχькоплоске

оугоублеnе оу железьnѧкα

пαртигαnе вαρѧжьске.

присоли еψе съмѧгъyеnиѧ

и αкъуѧтъ. αкъуѧтα потерѧлъ

В авторе и адресате публика быстро распознала людей с одинаковыми в конечном счете фамилиями Йенсен и Янин. Один за другим заулыбались и те, которые вспомнили, что их скандинавский björn – у русских медведь.

Что же касается просьбы прислать смягчений (мягких знаков) и акцентов, то участников только что закончившейся страды древнерусских штудий этим уже не удивишь.

Ну а преподавателя древненовгородского диалекта, конечно, ничто так не может восхитить, как пαртигαnе вαрѧжьске.

Швейцария

20 октября 1992. Женева.

Зная, что мне предстоит кардиологическое обследование и, возможно, операция, позвонила Улла Биргегорд: «Проходите все обследования, а о деньгах не волнуйтесь». Какое облегчение принес этот звонок!

23-го первое занятие. Сима Маркиш представляет меня студентам роскошными словами. Лекция далась нелегко; но кончилось благополучно, только свалила с ног страшная усталость.

30-го позвонил Лефельдт, предложил денег.

2 ноября 1992, понедельник. Идем пешком в Hôpital Cantonal. Палата на 7 человек; все заполнено. Сестра-испанка, обращается приятно. Дали брошюру, чтобы знал все подробности предстоящей процедуры – ангиографии (иначе коронарографии). «Вероятность успешного исхода 95 %».

Утром во вторник повезли: «Самому идти запрещено». В операционной как в кино: огромные округлые геометрические тела с гигантскими окулярами-глазами ездят вокруг тебя во всех направлениях. Проводят операцию молодой парень и две молодых помощницы, одна – итальянка. Мастерски заговаривают зубы: «Как у вас с языками? Чем сейчас занимаетесь?» Все время предупреждают, когда будет слегка неприятно. Прошло легко. Уходят за ширму, смотрят снятое аппаратами «кино». Минут через пятнадцать уже объявляют мне резолюцию: дилатации (баллонажа) не будет – повреждены три артерии, необходима операция. Так что облегчение от того, что процедура позади, длилось недолго. «А когда нужно делать операцию?» – «Как можно быстрее, в ближайшие дни – прямо у нас, никуда от нас не уходя».

Но когда выяснилось, что у меня нет страховки и нет денег на операцию, тон сразу изменился. Лена дозвонилась до Уллы, та обещает все организовать в Швеции в течение 20 дней. В среду утром выпустили из больницы – как-то несколько торопливо, без врачебных инструкций и напутствий. (Как нам потом объяснили, они вздохнули с огромным облегчением, освободившись от немыслимого пациента без страховки.) Вечером звонок Уллы: хирург готов назначить меня на 25 ноября; факс о визе выслан.

Радио: Клинтон избран президентом.

6 ноября. Лена ходила в шведское консульство по поводу визы. Но они пересылают все бумаги в Берн, в посольство.

9 ноября. Пришел тревожный вызов из полиции «на медицинский контроль» – повторный, потому что общий медицинский контроль я уже прошел.

10 ноября. Звоним в Берн в шведское посольство. Ответ ужасен: «Мы сперва должны запросить your authorities». Ничего более катастрофического представить себе невозможно: это гарантированный провал всего плана и смерть в течение нескольких месяцев, которую мне очень прозрачно обещали в женевском госпитале, если не сделать операцию.

Послали отчаянный факс Улле. Вечером звонок Уллы: она надеется, что это всего лишь ошибка в местоимении и надо понимать это как «our authorities», т. е. что наши анкеты будут высланы в Стокгольм.

11 ноября. Звонок Уллы: «Ваши анкеты в Стокгольме. И Свену, кажется, удалось убедить шведский МИД, что вы не останетесь в Швеции».

Пришло письмо от Лефельдта с еврочеком.

12 ноября. Лена получила в шведском консульстве в Женеве шведские визы.

(И лишь много позже я узнал, какую трудную задачу решил Свен Густафсон, чтобы мы столь молниеносно получили свои визы. Он сам поехал в стокгольмский МИД. Но во всех кабинетах натыкался на чиновничий тупик; и никак нельзя было узнать, к кому в действительности с таким делом надо обращаться. Тогда он догадался позвонить в Москву своему другу Ларсу Клебергу, тогдашнему культурному атташе в Москве. И тот открыл ему некий заветный номер телефона внутри МИД'а. А тот, кто знает этот номер, уже получает просимое.)

16 ноября. Самочувствие отвратительное; однако надо идти на медицинский контроль по полицейскому вызову. Приходим. «Вам в антитуберкулезный центр». Составляют на меня карточку: «Мы вызвали вас в связи с результатами вашей флюорографии». Час от часу не легче! Только этого еще недоставало! Если что-то в легких, то операция на сердце может оказаться невозможной, она прямо зависит от легких.

Делают новый снимок, иду с ним к врачу. Но врач куда-то ушел. Кошмарный час сидения перед его дверью. Наконец врач появляется, смотрит снимок: «Как будто бы все нормально». После паузы: «Ах нет, вот в этом углу что-то есть!» Еще пауза: «Посмотрим еще. Нет, ничего нет, это ошибка. Можете идти домой». Неслыханное облегчение: теперь осталась всего лишь операция на сердце!

17 ноября. Жорж Нива диктует мне письмо, которое я должен написать декану с просьбой об отпуске на 15 дней. «А как же после 15 дней? Ведь реально операция выводит человека из строя никак не меньше, чем на полтора месяца!» – «Мы подумаем, – говорит бесстрастный Нива, – пока пиши так».

Поступило сведение из банка: деньги по еврочеку Лефельдта можно получить только через шесть дней (а у нас поезд 21-го).

Лена занимается доставанием немецких и датских транзитных виз.

Все дни после больницы занятия продолжаются, хотя даются нелегко; почти на каждом промелькивает мысль: ну, чем сегодня занятие кончится?

18 ноября. Объявил студентам о своем предстоящем отсутствии.

20 ноября. Последняя лекция перед отъездом (об изменениях по аналогии). В конце лекции встает девица и от имени русской группы дарит мне коробку чего-то кондитерского и большую открытку с видом Женевы и пожеланием скорого возвращения; на ней 17 подписей.

Это было приятно и трогательно. Но подлинного значения происходящего я тогда, конечно, еще совершенно не понимал. Я узнал о нем лишь много позже. Мне объяснили, что по швейцарским законам тот, у кого нет трех месяцев стажа, не имеет права пропустить более 15 дней по болезни. Декан мне сочувствовал и помогал, как мог. Но он был бы бессилен при малейшей жалобе со стороны хоть одного студента на то, что не состоялась такая-то лекция. В этом случае вся мощь швейцарского закона неумолимо заставила бы декана немедленно меня уволить. И студенты это свое могущество знают. Это значит, что я получил от них не открытку, а охранную грамоту: 17 подписями они показали мне, что мне не нужно опасаться никакой беды с их стороны!

«Ты ничего не понимаешь! – втолковывал мне потом Маркиш, – ты небось думаешь, что так и надо. Но это же Женева! Они же здесь никогда ничего подобного не делали!».

Так что после 15 дней разрешенного отпуска мне предстояло самовольно пропустить несколько занятий, пользуясь доброжелательством студентов, а дальше на мое счастье шли новогодние каникулы.

Швеция

21 ноября 1992 отъезд из Женевы. Германия, Дания, паром в Швецию. В пути приступы становятся все чаще. 22-го Стокгольм, встречает Йенсен. Потом Упсала, встречает Улла.

24-го в больницу. Упсальская больница оказывается целым городом внутри города, со своими улицами, площадями, вертолетными площадками на крышах корпусов. Главный хирург кардиологического отделения Ханс-Эрик Ханссон: «Your case is ordinary, операция будет 26-го». Желтоволосая валькирия Ульрика, лет девятнадцати, похлопывает меня по плечу и хохочет: «Вот душ, а вымыться поможем!» Напротив койка флорентинца, который теперь живет в Швеции.

Осмотры у врачей. Один из них весело мне говорит: «Ну что же, я вижу, вы здоровый человек, который нуждается только в четырех-пяти шунтах (bypasses) на сердце». Вручают мне толстенный фотоальбом: «Вы должны познакомиться со всеми деталями предстоящей вам операции». Раскрываю наугад – и сразу становится ясно: если я изучу этот альбом, то до операции могу и не дожить. Прошу разрешения изучать альбом не в кабинете, а на диванчике в коридоре. Там переворачиваю его кверху ногами и листаю. В таком виде фотографии уже нестрашные – а все видят, что я свое отрабатываю. Впрочем, один разворот все же заклеен – я думаю, заклеили после того, как кого-нибудь после именно этой картинки увезли в реанимацию.

Потом, когда операция была уже далеко позади, я таки посмотрел этот альбом – и понял, сколь предусмотрительно поступил вначале. Самой душераздирающей оказалась, между прочим, не фотография развороченной грудной клетки, а сцена, где над совершенно целым еще пациентом навис врач в синей робе, как у ремонтных рабочих на мостовой, с чем-то вроде огромного отбойного молотка, которым он, держа его двумя руками, распиливает пациенту грудину.

(Сергей Юрский позднее в гостях у Маркиша рассказывал: Евстигнеев 1 марта 1992 года еще играл в Москве спектакль. 2 марта он уже был в Лондоне – приехал на операцию шунтирования. Деньги ему выделило министерство. 4 марта врач стал объяснять ему, как будет делаться операция – все детали. Сразу после беседы начался приступ, далее кома, и ничего больница уже не смогла сделать.)

25 ноября. Флорентинца утром увезли на операцию. Моя очередь завтра. Настроение весь день странно легкое, какое-то бесстрастное, туповатое. Написал длинное письмо Гелескулу; писал с большим удовольствием.

Потом меня не раз спрашивали: не страшен ли был день перед операцией? Но как раз в этом смысле мне очень повезло: все предшествующие недели страх был только в том, что операция по той или по другой причине сорвется. А причины эти появлялись одна за другой: швейцарские законы, отсутствие денег, туберкулезный контроль, советская власть, визы трех стран… Какой после этого еще мог остаться страх перед операцией, когда это была такая немыслимая удача – пробиться сквозь все эти препоны!

Анализы, души, бритье груди и ног. Два душа подряд так подкосили, что заснул раньше, чем принесли снотворное. Утром нашел эти снотворные таблетки на тумбочке.

26 ноября, четверг. Разбудили в 6 часов. Состояние бездумное. «А теперь мы вам вколем морфина для спокойствия». Лежу – вроде не берет. А потом сразу какой-то подвал. Рядом Лена стоит. Спрашиваю: «Is the operation over?» Говорят: да. Лена переводит кого-то из врачей: «Углекислый газ делает его усталым». Говорю: «This is not very beautiful Russian».

Надо мной стоит врачиха-полька Эва, дает мне команды по-польски. «Он же русский – должен понимать по-польски!» Язык не ворочается. Лена рассказывала, что изо всех мест торчали трубки и что я страшным образом оскалился – она сперва испугалась, а потом поняла, что это была по замыслу улыбка: дескать, вот как всё замечательно.

28 ноября. Статус тяжелого больного, которому все разрешено, у меня отнимают – заставили побриться, а вскоре после этого заставили ходить! Перевели в палату на двоих, сосед – Нильс Андерссон. По-английски говорит неохотно, предпочитает по-шведски.

29 ноября, воскресенье. Advent (4-е воскресенье перед Рождеством). В честь этого во всех окнах города горки свеч (электрических), в нашей палате тоже; а вечером салют.

Замечательны сестры – одна милее другой. Похоже, что их профессиональная подготовка только в-третьих состоит в том, чтобы делать уколы и мерить давление, а во-первых и во-вторых в том, чтобы веселить больных, улыбаться им, подшучивать над ними и никогда не вступать с ними в пререкания. И результат очевиден: в палатах и в коридорах настроение дома отдыха, а не больницы.

Потом увидел в коридоре плакатик: Vi är bra i eftervård (мы молодцы в послеоперационном уходе) и совершенно с этим согласился. Но, конечно, главный секрет у них в арифметике: на одного больного в этой больнице приходится два человека персонала – врачей и сестер.

В больнице нет никаких фамилий – решительно всех зовут только по именам (и, разумеется, на ты). Андрэ́й — кричат все сестры, нянечки и врачи. И на руке у пациентов бирка с именем, как у новорожденного – чтобы узнать, когда без сознания или когда просто спишь.

30 ноября. Зашел Ханс-Эрик – на сорок секунд – как крыло божества. В нем какая-то мистика великого врача. Таинственный, как древний волшебник; тишайший голос. Внушает абсолютное, беспредельное доверие.