Святые и разбойники неизведанного Тибета. Дневник экспедиции в Западный Тибет

Вечером напротив нашей палатки собралась небольшая группа женщин, детей и пастухов – они, примостившись на корточках, рассказывали о своей жизни и ее трудностях, жаловались на произвол властей и делились с нами своими простыми радостями. На какое-то время мы почти забыли, что находимся так далеко от нашей родины: простота этих людей сглаживала пропасть между нашими расами, рассеивая приступы ностальгии, временами сильно подступающей даже к наиболее испытанным сердцам среди этих столь пустынных и диких пространств.

Между тем, коллекция доисторических предметов, которую я начал собирать в 1933 году, обогащается новыми находками: это необычные типы амулетов, подвесок, украшений. Опубликованные результаты экспедиции дополнят мои предыдущие изыскания и помогут пролить новый свет на древнюю историю Западного Тибета[12].

Джузеппе Туччи изучает манускрипты в Канцзе

В то время как в провинции Гуге преобладают круглые амулеты, которые являют удивительное сходство с предметами, найденными в захоронениях варваров Восточной Европы и Центральной Азии, в этой части провинции Пуранг особенно многочисленны амулеты треугольной формы, символическое значение которых очевидно.

Кходжарнатх

1 июля

Переход из Канцзе до Кходжарнатха недолог. Позади нас на правом берегу Мапчи остался замок Шидекхар, среди развалин которого возвышается огромная красная масса гомпа. Через некоторое время мы уже видим святой монастырь: он на берегу реки, едва не задеваемый бурными волнами, которые с яростью лижут землю, пожирая жалкие подобия дамб, возведенных на скорую руку набожными верующими и заботливыми монахами из камней и бог знает откуда, скорее всего из какой-то соседней долины, принесенных деревьев. Однако необходимы более серьезные меры: если не будут построены солидные дамбы, а выше по течению не возведут плотину, чтобы изменить русло реки, храм Кходжарнатха обречен на полное разрушение.

Монастырь принадлежит школе сакьяпа и находится под управлением настоятеля по имени Джампалгьяцо[13]. Должность настоятеля наследственна, однако вступление в должность увязывается с получением образования и прохождением очень строгой дисциплины. Этот молодой человек женат, что не лишает его утонченности, обязанной своим происхождением постоянным занятиям науками и медитацией. Лишь недавно он покинул свою келью, где находился в затворе в течение трех лет, трех месяцев и трех дней, никого не видя, ни с кем не разговаривая, полностью уйдя в себя, сосредоточенный на взращивании в себе самом более высокой и благородной личности, сжигая в огне медитации шлаки человеческого несовершенства.

Супружеская жизнь не является, следовательно, абсолютно несовместимой с жизнью праведника. Так же думал и Марпа, великий учитель Миларепы, и разве не была Дамема, отошедшая на второй план в биографии мужа [12], написанной учениками, решающей причиной его сублимации и восхождения к тем высшим сферам, которые ввели его в число избранных духовных подвижников.

В сопровождении монахов, посланных самим настоятелем, осматриваем монастырь. Важных храмов – два, практически затерянных среди нагромождения монастырских строений, жилищ монахов и паломнических приютов. Оба здания, без сомнения, очень древние, так что устная и письменная традиции, приписывающие их строительство Ринченцзанпо, не ошибаются – архитектурный план тот же самый, если не принимать во внимание некоторые надстройки, возведенные в более поздний период.

Первый храм, известный под именем Лоцзава-лхаканг, то есть «храм переводчика», – самый почитаемый; именно его особенно посещают индийские паломники. В самой глубине святилища виднеются в полумраке три восхитительные статуи из позолоченного серебра, восходящие, возможно, к той же эпохе, в которую был возведен храм, и являющиеся, без сомнения, творением индийских мастеров. Фигуры стоят на бронзовом троне, по которому изображены вперемежку фигурки божеств, растительные мотивы и арабески вместе с морскими чудовищами – религиозная и художественная традиции, сливающиеся в удивительной гармонии. Статуи легко идентифицировать, настолько ясны символы, соответствующие традиционным иконографическим схемам: они представляют собой одну из самых известных триад в буддизме махаяны и в ламаизме в частности, то есть покровителей трех мистических семей (rigs gsum mgon po), а именно: Манджушри (’Jam dpal) – в центре, Ченрези (Spyan ras gzigs) – слева и, наконец, Чагна-дордже (Phyag na rdo rje), или Ваджрапани, – справа.

Несмотря на то что нет никаких сомнений относительно идентификации этих статуй, индийские паломники, которые, как известно, уже не являются буддистами, а последователями других школ, принадлежащих религиозному синкретизму, известному под общим названием индуизма, распадающегося под бесчисленными аспектами на тысячи сект, отказываются признавать в этих изображениях буддийские божества. Почти все они находятся в полном неведении относительно того, чем эта религия являлась, а также относительно ее пантеона, интерпретируя по-своему статуи Кходжарнатха, признавая в них триаду Рамаяны, то есть Раму – в центре, а по сторонам – его брата Лакшману и жену Ситу. Через вишнуизм, признающий Будду воплощением Вишну, толпы индусов сохраняют духовную связь с этими землями, из которых буддизм и его великие проповедники сделали знаменитую провинцию индийской культуры.

На алтаре я обнаруживаю другие древние изображения: особенно большое впечатление на меня производит бронзовая композиция, представляющая Вайрочану с двумя учениками; без сомнения, эта скульптура – произведение бенгальской школы искусства, процветавшей при поощрении и покровительстве знаменитой династии царей Пала. Рядом – статуя из синего камня, также бенгальского происхождения: останки и свидетельства почитания буддистов-паломников прошлого, тех времен, когда их религия была еще жива на равнинах Индостана и они прибывали с дарами и подношениями для украшения храмов, которые энтузиазмом их учителей и религиозным пылом тибетцев-неофитов воздвигались, словно по волшебству, среди этих суровых пустынь.

Следующий храм называется Дуканг (’dus khang), что означает «храм собраний», или «храм братии». Сегодня, в первый день новой луны, – большой праздник: монахи собрались на богослужение, проводимое молодым настоятелем. Ритуал напоминает обряд, на котором я присутствовал в Таклакоте. Здесь, однако, служба более торжественна и сложна, одним из основных ее моментов является церемония, близко напоминающая вознесение Святых Даров католической церкви: символ гнозиса, олицетворяемый зеркалом из горного хрусталя, возносится над присутствующими. Вокруг звучат гимны и мантры монахов.

Храм построен по плану монастырей, возведенных Ринчен-цзанпо; единственной древней деталью его, однако, остается портал – безусловно, одно из самых выдающихся произведений искусства Западного Тибета. Так же как в Толинге и Цапаранге, мы находимся перед редчайшим образцом деревянной индийской скульптуры, но если в вышеупомянутых двух монастырях преобладают кашмирские мотивы, то школа, из мастерских которой вышли эти восхитительные панели, безусловно, находилась в Восточной Индии, процветая под покровительством царей Пала, и еще долгое время оказывала свое влияние на искусство Индии даже после падения династии. Эти врата – или работа мастеров Индии (такой вывод у меня напрашивается также по стилистическим соображениям), или – непальских мастеров, сформировавшихся в той же школе.

Монастырь Кходжарнатх

В чисто растительные мотивы вплетаются длинные вереницы божеств Махаяны. Божества относятся к религиозным пантеонам, распространенным в особенности среди школы Ринченцзанпо, и символизируют, под мистическим именем Кунриг, такое же количество мистических планов бытия, эманирующих из высшего сознания.[14] В пантеоне 37 божеств, каждое имеет свои собственные символы, служащие для концентрации на них в процессе медитации, посредством которой в посвящаемом зарождается освобождение. В других местах мы видим панели и доски, на которых в сменяющих друг друга эпизодах, исполненных с великолепным мастерством, хотя и с излишним нагромождением фигур, изображены различные эпизоды! из жизни Будды!; важнейшие события, включенные литературной и религиозной традициями в повествование о жизненном пути святого из рода Шакья. Во всей Индии не найти еще хотя бы одни врата, которые можно было бы сравнить с этими, восходящими к XI, самое позднее XII веку

В тот же день возвращаемся в Таклакот. Собрание доисторических предметов, или – как их называет тибетская традиция – «упавших с неба» [13], внушительно увеличивается.

Таклакот

3 июля

День отдыха; монахи, с которыми я завязал дружбу, приносят мне книги и рукописи: среди по большей части бесполезных и незначительных вещей обнаруживаю всё-таки кое-какие очень важные тексты.

В целом я нахожу, что цены на священные предметы в этой провинции ниже, по сравнению с другими. Причина, возможно, в произволе наместников, который привел к сильному обнищанию населения, так что люди стараются использовать любую возможность даже для самого ничтожного заработка, отказываясь, как всегда, от тибетских денег и принимая лишь индийские и китайские, а также непальские «компани»[15]. Мне часто приходилось быть свидетелем того, как даже нищие-попрошайки отказывались принимать подаяние в тибетских деньгах. Лхаса переживает тяжелейший финансовый кризис, эхо которого доходит и в столь заброшенные провинции.

Осматриваем удаленные развалины вокруг Таклакота: останки замков и храмов. Самые значительные находятся на левом берегу Мапчи. Руины внизу местная традиция приписывает Норбзангу, одному из самых знаменитых воплощений Будды в цепи его долгих переходов от воплощения к воплощению, сделавших его, в процессе последовательного очищения, достойным высшего озарения. Легенда о Норбзанге одна из самых известных и распространена по всему Тибету.

Другие развалины, располагающиеся выше в горах, на одном из отрогов Гурла Мандхаты, выдаются за останки дворца Тимекунде-на, столь же знаменитого в религиозной агиографии буддизма и ламаизма. В Тибете его волнующая история вызвала к жизни множество драматических постановок, исторгающих рыдания у толпы, когда странствующие актеры дают представления в деревнях и на ярмарках. Миряне не думают, однако, что данные развалины относятся к столь седой древности, и, скорее, относят их к останкам лагеря и укреплениям Зоравара [14], оставшимся от его зимовки в Пуранге, после которой он погиб, храбро сражаясь, в битве, положившей конец мечтам завоевателя. Конечно, находящиеся выше руины некогда представляли собой сложное сооружение: главный корпус, состоящий из толстых стен, построенных из обычного кирпича, высушенного на солнце, являет останки храма, но всё вокруг – это более поздние защитные стены сухой кладки и беспорядочно врытые камни, что-то вроде укрепленного лагеря, который вполне мог быть построен солдатами Зоравара в ожидании более благоприятного сезона.

Шидекхар

4 июля

Предпринимаем другое путешествие по правому берегу Мапчи до Шидекхара[16], где находятся большой, полностью разрушенный замок, небольшое селение и, по информации моих осведомителей, древние монастыри. Дорога – узкая тропа, вьющаяся по каменному плоскогорью; вокруг следы заброшенных полей и руины домов.

Мое внимание привлекают некоторые камни, врытые в землю, перед которыми коленопреклоняются и произносят молитвы люди, – следы сохранившихся мегалитических добуддийских культов, впитанных ламаизмом благодаря его синкретической терпимости. Легенда видоизменила значение этих культов; валуны превратились в три камня, брошенные с Кайласа, чтобы почтить святое место Кходжарнатха. Одна религия, наслоившаяся на другую.

В Шидекхаре не остается ничего, кроме внушительных развалин: торжественные чортены и низкие каменные стенки, составленные из камней с выбитой на них священной формулой «ом мани падме хум»; исторических надписей нет и следа. Правительство Лхасы, как только эта область перешла под его контроль, постаралось уничтожить всякое напоминание о прошлом, используя любые средства для предания забвению местных традиций.

Монастырей два, они находятся рядом друг с другом. На самом деле правильнее говорить не о двух монастырях, а о двух часовнях (Lha khang), которые были составной частью старого королевского замка и уцелели среди всеобщего разрушения. От древних времен ничего не осталось: храм желтых шапок был разрушен оползнем несколько лет тому назад – удалось спасти лишь огромную позолоченную бронзовую статую Майтрейи. Храм школы сакьяпа избежал столь роковой участи и сохраняет еще кое-какие росписи, если и не очень древние, то, во всяком случае, не позднее XVI века. Среди них наиболее значительны Вайрочана (Кунриг), Намгьелма (rNam rgyal ma) и Гонпо (mGon-po); особый интерес представляет Мандала, или символическое изображение мистического цикла Кунриг, перед изображением которой учителя давали эзотерические имена своим ученикам. Роспись сделана на деревянной доске и хранится в центральном храме как самый священный предмет; я смог увидеть и сфотографировать ее лишь с большим трудом.

Немногочисленные монахи из обоих храмов стали, если можно так выразиться, казенной собственностью, поскольку они напрямую зависят от губернатора Таклакота.

У подножия очень крутого спуска, в окрестностях маленькой деревеньки, небольшое строение почитается как жилище сабдага, или гения места. Это божество называется Джо ланга, его умиротворяют жертвоприношением овец. Мне приходит на память Лланга – божество-покровитель Гарбьянга, и традиция, отраженная во многих буддийских и бонпоских рукописях, по которой эта страна некогда называлась Ланкапури, что является возможной санскритизацией местного названия, еще, похоже, проявляющейся в именах местных божеств.

Когда мы возвращаемся в базовый лагерь, бродячие актеры встречают нас пируэтами и плясками: в головокружительном вращении танца кажется, будто они вот-вот оторвутся от земли с легкостью и ловкостью, вступающими в противоречие с грубой фигурой и тяжелой одеждой. Временами создается впечатление, что странные вселившиеся в танцоров силы поднимают их на воздух и скручивают в страшных судорогах; двое музыкантов аккомпанируют актерам, ритмично ударяя в кимвалы и барабаны. Монотонная, глухая, неистовая музыка то прерывается неожиданными паузами, то яростно ускоряет ритм, словно демонические силы овладевают играющими и танцующими. Впрочем, под этим небом, среди людей, для которых сверхъестественное более реально, чем то, что можно увидеть и ощутить зрением и осязанием смертных, среди монастырей, где многоцветные процессии божеств символически изображают мистические духовные состояния, мы уже готовы были бессознательно повсюду подозревать невидимое присутствие неведомых сил. Как в религиозных танцах, так и в этих народных каждый жест и звук глубоко символичны.

Актеры надевают маски и верят в то, что во время танца они полностью сливаются с личностями представляемых персонажей, которые овладевают ими. Собравшийся вокруг люд смотрит с благоговейным восхищением тех, кто допущен к созерцанию сокровенных тайн.

Гробница Зоравара

5 июля

Караван яков готов. Нандарам вместе со своими доверенными слугами принимает над ним командование: двое его людей из Гарбьянга, остальные четверо из Таклакота, – все они хорошо знают области, которые нам предстоит проходить, и не раз посещали район Манасаровара и Кайласа. Мы направляемся к северу, следуя руслу Мапчи, проходим через деревню Дойо[17] – слабая зелень полей посреди каменисто-желтой пустынной котловины. Я не захотел идти паломнической тропой, которая поднимается к перевалу Гурла; она ненамного короче, однако пересекает совершенно безлюдные районы. Мы же, напротив, встречаем небольшие караваны торговцев и земледельцев; белые домики с красными полосами под крышей – нота радости и жизни посреди унылой пустыни, которая нас окружает. Дорога приводит прямо к гробнице Зоравар Сингха, знаменитого полководца догра, который после завоевания Ладакха задумал безумную экспедицию с намерением разграбить Тибет и вывезти из Лхасы ее легендарные сокровища (1842 г.) [15].

На своем пути он оставил выжженную землю; храмы были разграблены и разрушены. Однако тибетцы терпеливо дождались момента возмездия. Наступила суровая зима; солдаты Зоравара стояли лагерем, пребывая в бездеятельности, страдая от голода и болезней. Именно тогда тибетцы разгромили и уничтожили эту армию. Зоравар пал в разгаре сражения, погибнув, как и жил, героем. Но враги проявили благородство по отношению к нему и захотели воздать почести его доблести: они рассекли грудь героя, съели его сердце, с тем чтобы исполниться его храбрости и достоинств, а над останками возвели огромный монумент, подобный чортенам, какие возводят в память о своих святых. Гробница, вся выкрашенная в красный цвет, кажется, до сих пор наблюдает за дорогой, по которой, под знаменем обманчивых надежд, злосчастный воитель привел своих людей. Почти забытый у себя на родине, он вошел под именем Сингха (льва) в легенду народа, бывшего его врагом, теперь же воспевающего захватчика как своего национального героя.

Памятник одиноко возвышается среди желтого безлюдья под сенью нависающих ледников Гурла Мандхаты. Своей формой, хотя и бесконечно более грубой и примитивной, он напоминает мне гробницу другого знаменитого военачальника – Туглака, строгая громада которой господствует над руинами четвертого Дели посреди бескрайней индийской равнины. Караван совершает обход вокруг гробницы, как это принято проделывать вокруг храмов и священных мест.

На близлежащей возвышенности – небольшой гомпа, принадлежащий монастырю желтых шапок, носит имя Лантоба (glang ’agro ba); еще выше – часовня, в которой обитает дух-покровитель места по имени Ронцзан (Rong mts’an). Снова спускаемся к берегам Мапчи и разбиваем лагерь на широком, покрытом травой плоскогорье, с хорошим пастбищем для яков; теперь наши остановки будут в той или иной степени вынужденными: нужно будет всегда стараться устраивать привалы вблизи воды и пастбищ.

Кардам

6 июля

Следуя тропой, вьющейся по равнинной пустынной местности, прибываем в селение Кардам[18], располагающееся на обширной, поросшей травой заболоченной луговине, где трудно найти сухое место для разбивки палаток. На вершине холма в центре долины краснеет монастырь; внизу, под присмотром трех-четырех домиков, разбиты небольшие поля ячменя и сорго. Здесь также на всем печать разрушения: от посвященных сабдагу часовен на окраинах деревни остались лишь осыпающиеся стены; от божества, которому они посвящены, не осталось даже имени. Несмотря на это, предание повествует, а останки, похоже, подтверждают, что прежде Кардам имел важное значение и являлся резиденцией князя (chos rgyal); более того, весьма вероятно, что дзонпон Западной провинции, прежде чем переехать в Таклакот, располагался именно здесь.

Храм на вершине холма – новый: он был основан около шести лет тому назад, принадлежит школе Совершенных (rdsog chen) и зависит от большого монастыря той же школы, построенного на расстоянии однодневного перехода, в ущелье Мапчи, одним из самых прославленных лам Тибета Дэченринпоче (bDe chen rin po che), который, хотя и происходит из Восточных провинций, провел почти всю свою жизнь в регионе Пуранга. Этот лама был великим источником пробуждения духовных энергий и одной из самых благородных фигур тибетского аскетизма за последние 50 лет.

Двое его знаменитых учеников – Намкаджигме дорджи и Нагченджелон, продолжают, каждый своим путем, его работу. Неоднократные путешествия по этим краям предоставили мне возможность встретиться и познакомиться с ними. Нагченджелон сейчас в пути на Кардам, но прибудет сюда, когда нас здесь, вероятно, уже не будет. Затем он проследует в монастырь, основанный учителем в ущелье Мапчи; монастырь называется Намка кьюндо (Nam mkha’ khyung mdo) и очень богат имуществом и скотом. Он является центром, объединяющим более 300 монахов, многие из которых рассеяны по далеким скитам и живут затворниками в уединенных пещерах, медитируя, или же ходят из селения в селение, проповедуя и прося подаяние. Тело Дэчена было забальзамировано и помещено в большой чортен в центральном зале храма. Есть все основания почитать память этого благородного аскета, который привнес непривычное оживление в умирающую страну, вновь пробудил, казалось, уснувшие духовные энергии и старался дать новый импульс приходящей в упадок религии.

Здесь, в Кардаме, не осталось ничего; лишь одна статуя, извлеченная, по всей видимости, из развалин некоего старого монастыря, кажется мне древней; живопись, покрывающая стены трех приделов храма, – новая: краски слишком ярки, а исполнение – работа, выполненная несколько лет тому назад одним живописцем из Таклакота, – небрежно.

Это место, должно быть, было опустошено во время нашествия догра: в самом деле, здесь, в Кардаме, произошло два сражения между авангардом Зоравара и тибетскими войсками, которым в обоих случаях удалось застать захватчиков врасплох и в конце концов уничтожить.

Ракас тал

7-8 июля

В два перехода мы прибыли к берегам Ракас Тала, первого из озер, находящихся к югу от Кайласа. Название Ракас Тал – индийское, тибетцы же называют его Лангакцо[19] – слово, которое восходит к древнему языку Гуге. Тропа – никогда нельзя говорить о дорогах в этой части мира – огибает массив Гурла Мандхаты, не превзойденной по красоте горы, плавно вздымающейся своими желтыми гребнями, увенчанными гигантскими ледниками. Вершина имеет высоту 7700 метров и считается священной как для индуистов, так и для тибетцев. По словам первых, среди ее девственных вершин нашел себе прибежище для медитации царь Мандхата; по тибетской традиции, среди ее ледников, там, где не может ступить нога человека, возвышается небесный дворец одной из самых прославленных богинь буддийского эзотеризма – Гухьясамаджи. Однако мне кажется ясным, что гора была священной еще до внедрения буддизма в Тибете, который и на этот раз включил в себя, в той или иной степени преобразив и приведя в соответствие своей системе верований, местные религиозные традиции. Тибетцы называют эту гору На-мо На-ньи[20] – название, которое относится, возможно, к самому древнему этническому субстрату этого края.

Карта региона, исследованного экспедицией Д. Туччи в 1935 г.

Мы пересекли безводное холмистое плоскогорье; вода и пастбища – редки; в удалении – палатки кочевников и стада яков. С одного из простирающихся к северу отрогов Гурла-Мандхаты впервые восхищаемся видом святой горы. Под нами Ракас Тал, изрезанный стальными черными скалами, отвесно падающими к озеру, рассекая его подобно рострам античных кораблей. На краю горизонта, среди гряды гигантских пиков, выступает адамантовый конус Кайласа, который, кажется, плывет в бирюзовом небе – будто непосредственное откровение Бога, заставляющее встать на колени и преклонить голову. Слишком часто мы забываем чисто эстетический элемент в создании и разработке мифов. Толпы пилигримов, притягивающиеся из Индии к здешним местам от зари времен, добравшись до этого перевала, делают остановку и молятся; кучи белых камней сложены тибетцами, следующими теми же путями, в память о произнесенных молитвах и исполненных обетах.

Мы расположились на берегу озера под срывающими палатки ледяными порывами ветра. В последних лучах заката вершина Кайласа огненно сияет, рассеивая натиск грозовых облаков. В этих безлюдных землях мы проникаемся ощущением полного одиночества: среди подобного безмолвия человек словно сливается с космическими энергиями. В нем исчезает демиург; демон, который подстрекает человека следовать своим трагическим фантазиям и смелым грезам, оставляет его [17]. Чувство изначального единства вещей вновь овладевает им; проросшее из земли семя, он высвобождается из собственной личности, сливаясь с многоликой энергией, движущей всё сущее.

Над этим озером довлеет покров печали: аскеты и святые оставили его. На его берегах нет ни монастырей, ни скитов [18] – индуистская традиция называет его демоническим, так как именно здесь Равана сложил свой знаменитый гимн Шиве и практиковал суровые аскетические упражнения, при помощи которых снискал от этого бога дар чудотворства; однако он использовал его во вред миру, и тогда Господь сошел на землю в облике Рамы, победил его и уничтожил в героической борьбе, воспетой Вальмики в эпопее Рамаяны. Тибетцы тоже оставили берега этого озера: лишь в зимние месяцы, когда воды сковываются льдом, редкие аскеты приходят для медитации на небольшой остров, возвышающийся посреди озера [19]. Там поколения анахоретов вырыли гроты и пещеры, где в тишине практикуют самые тяжелые йогические упражнения.

Это место священно со времен бонпо, чьи последователи называли остров Бал-бар-ме-ри – «благословенная блистающая гора» и уединялись там для медитаций в пещере, известной в их легендах под именем Гьюндрун-од-бар – «сверкающий луч свастики».

Манасаровар

9 июля

Мы сворачиваем лагерь рано утром и начинаем подъем по гребням и холмам, формирующим узкую перемычку между двумя озерами. На одном из поворотов под нами открывается голубая ширь Манасаровара, словно отражающего в своих водах небеса цвета индиго. Озеро Брахмы не похоже на Ракас Тал: не изрезанное и удлиненное, но округлое, со спокойно спускающимися к берегам склонами. Насыщенный голубой цвет его просторов представал, должно быть, глазам паломников, впервые увидевших горные кручи, как неожиданное утешение посреди унылой каменной пустыни, неумолимо простирающейся вокруг.

Повсюду – голые безлюдные горы, кажется, не допускающие самой возможности появления жизни; внизу – воды цвета бирюзы, движущиеся под музыку ветров и пенисто разбивающиеся о пустынные берега, словно источник жизни, пробившийся из хаоса. Так рождается легенда.

Вековая традиция посвящает Брахме это озеро, являющееся одним из самых высоких в мире (около 4500 м над уровнем моря). Но Брахма – символ вневременной сущности Космоса и особой непознаваемой Энергии, творящей бесчисленные формы сущего, – постепенно уступил свое место Вишну и Шиве. Более чем жизнью и ее сокровенными истоками, человек Востока интересуется смертью и беспрерывным обновлением вещей. Танец Шивы, в ритме которого миры распадаются в хаос, волнует души более, нежели экстатическое созерцание Брахмы. Также и Манасаровар – символ небесных вод, из которых Создатель сотворил Вселенную, отошел на второй план, его песчаные берега уже не так святы, как суровые гребни Кайласа.

Паломники из Индии и Тибета довольствуются кратким погружением в воды озера; это купание, как говорят, предопределяет рождение в раю Брахмы. Однако индусы и, быть может, в меньшей степени тибетцы пренебрегают перерождениями в любого рода раях: небесные блаженства и адские муки так же преходящи, как и любая форма существования, – мир обретается лишь в нирване, этом невыразимом слиянии с Сущим, неподверженным смерти. Кроме того, обход озера слишком долог и опасен. На берегах пасутся бесчисленные стада овец и яков; однако через северные и восточные горные проходы проникают банды разбойников и грабителей, подстерегающие беззащитных и безоружных паломников.

Озеро было знаменито в Индии с древних времен; его святость часто воспевает Махабхарата – очевидное свидетельство того, что уже в эпические времена паломники от равнин Индии приходили к его берегам для молитвы и очищения. Изначально озеро называлось Манаса-сара, однако сейчас это имя сменило другое, более употребительное, – Манасаровар [20]; тибетцы же знают его как Мадро (ma ’dros), то есть «озеро прохладных вод», очевидно, отождествляя его с озером Анаватапта буддийской мифологии; есть также название Юцо (gyumtsho), то есть «озеро с водами цвета бирюзы», а также более простонародное – Мапан, что означает «непобедимое».

Яки идут медленно, даже по ровной и легкой дороге, как эта: в час дня останавливаемся у берегов озера, недалеко от содовых полей, которые издалека кажутся большими заснеженными равнинами. При наличии более быстрого вида транспорта вполне можно было бы достичь монастыря Джу (Byi hu), в 8–9 километрах от нас. Я действительно последовал совету Нандарама и, вместо того чтобы спуститься к монастырю Госул, прямо направился к Джу, рассчитывая оставить там большую часть багажа, чтобы совершить обход вокруг озера.

Джу

10 июля

Рано утром мы прибыли в Джу. Караван пришел туда прежде нас, так как я задержался, обследуя золотые копи, которые находятся в 2–3 километрах от монастыря. Место называется Джусерка киро[21]; по легенде, когда начали рыть шахту, то нашли золотую собаку, и в память об этом построили чортен. Он уже полностью разрушен, однако, порывшись среди останков, я нашел несколько очень древних ца-ца[22], покрытых надписями на алфавите Гупта – приблизительно IX–X вв.

Возможно, эти копи эксплуатировались с древнейших времён, ведь не случайно эпическая традиция помещает озеро Манасаровар в регион Хатака, то есть «золота». (Махабхарата, II, 28, 1041).

В наши дни по распоряжению правительства Лхасы запрещено добывать золото: видимо, по причине того что месторождения слишком близки к границе. Та же участь постигла добычу соды и буры. Народ подчиняется указаниям, так как убежден, что извлечение из земли сокровищ, которые она скрывает, подрывает ее плодородие, что отражается на посевах.

Остаются, однако, следы работы древних рудокопов – глубокие и узкие колодцы, вырытые подобно муравьиным ходам. Мне вспоминается легенда о золотых муравьях-рудокопах, приводимая Геродотом, которая должна относиться именно к Западному Тибету и к берегам Инда в особенности.

Естественный канал, соединяющий Манасаровар и Ракас Тал

Монастырь Джу, словно небольшая крепость, возвышается на холме, стоящем прямо у вод озера. Обрушившиеся стены, низкие, сухой каменной кладки стенки загона для скота, две часовни, выкрашенные в красный цвет, три чортена, бедность, грязь и заброшенность. Монастырь принадлежит секте дугпа (’brug-pa) и вверен заботам одного монаха, который одновременно занят делами религиозными и мирскими – читает молитвы в храме и, приторговывая, думает об обогащении. Женат и имеет детей. Двое-трое служек обучаются у него проведению литургии и искусству торговли. Две часовни не содержат ничего значительного; одна из них, однако, весьма интересна, так как построена над старой пещерой отшельников. Предание гласит, что здесь медитировал Падмасамбхава, и следы, оставленные им на скале, предлагаются благоговейному вниманию паломников словоохотливым хранителем храма. У подножия холма, дымясь, вырываются из-под изъеденной, зияющей отверстиями земли кипящие струи серных источников; больные и паломники, тибетцы и индусы вместе, подходят группами в надежде на излечение и очищение. Место называется Чуколма, или иначе Чуц-зан («кипящая вода»), и, судя по мегалитическим останкам, найденным мною поблизости, должно быть, почиталось священным с доисторических времён. Здесь пролегает извилистое русло естественного канала, соединяющего при высоком уровне воды Манасаровар с Ракас Талом; это единственный исток из озера, в которое впадают многие ручьи и речки, но не вытекает ни одной [21].

Лангпона

11 июля

Рано утром мы вышли из Джу с облегченным караваном и начали круговой обход озера: я хочу последовательно изучить все монастыри, находящиеся на его берегах, и пронаблюдать течение жизни на окружающих его равнинах. Первый встреченный нами монастырь – весьма бедное, относительно недавнее строение, со стенами сухой кладки, сложенными из грубо обтесанных валунов и камней, называется Чакиб (Bya skyibs) и принадлежит, как и Джу, секте дугпа. В нем лишь немногочисленные танки и единичные скульптуры. Здесь живет только один смотритель, причем даже не монах, а мирянин, который превратил этот бедный храм в рыбный склад. Во время шторма взволнованные постоянными ветрами воды озера выбрасывают на берег большое количество рыбы; народ жадно собирает ее и сушит, не запятнав себя страшным грехом лишения жизни даже по отношению к столь ничтожным тварям. Таким образом спасены и вера, и желудок.

В первые послеполуденные часы мы достигли монастыря Лангпона[23]. Я, капитан Герси и Нандарам избрали наиболее краткий путь, пролегающий как раз вдоль берегов озера, который в межень проходим, во всяком случае для людей. Караван проследовал выше, по обычной тропе, по холмам и утесам, окружающим озеро. Монастырь располагается не у самого Манасаровара, а позади небольшого холма, плавно переходящего в обширную, покрытую травой равнину, посреди которой медленно течет, распадаясь на тысячи ручейков, река Гьямо-чу (rGa mo chu).

Плодородные пастбища привлекают людей; ни одного селения, лишь подвижные стоянки кочевников и группы шатров; большие палатки из темной шерсти или шкур яков с отверстием в центре для дыма, который ослепляет внутри. Вокруг чернеют стада медлительных яков и пасутся отары овец – всё достояние этого кочевого народа.

Монастырь Лангпона также принадлежит секте дугпа, а именно одному воплощенцу, находящемуся постоянно в гомпа Кхорцог округа Рупшу: он, как говорят, обладает большими магическими силами, наряду с немалыми способностями к коммерции. В 1933 году я повстречал его в регионе Гартока вместе с семьей, стадами и караванами.

Монастырь был недавно перестроен и не содержит ничего значительного; мое внимание привлекает, однако, большой латунный семисвечник, по форме идентичный тем, что используются в иудаистской литургии.

В Лангпона наш караван вырос: один пёс, который следовал за нами от Джу, когда мы прибыли в Лангпона, остался с нами, предпочтя рабство голоду. В память о священном озере мы дали ему имя «Мапан». Он похож на Шанку, другого тибетского сторожевого пса, который сопровождал меня в трех гималайских экспедициях. Оба они принадлежат к породе, которую тибетцы называют чантангцами, по названию северного тибетского плоскогорья, где живут пастухи и кочевники. Эти сильные, быстрые собаки, способные сразиться с волком, являются превосходными сторожами. Ладакхцы и кашмирцы знают их как «четырехглазых собак» из-за двух желтых надбровных пятен, которые издалека как раз походят на глаза. Так же, впрочем, их называли древние пастухи Ирана, и под этим же именем их упоминает Авеста.

Бунти

12 июля

Дорога, ведущая из Лангпона в Бунти[24], обманчива: пересекает зеленеющие пастбища и затем медленно поднимается по каменистому ущелью, у основания которого белеет монастырь, – кажется, что мы вот-вот доберемся до него, но по какой-то магической причине он никак не приближается. Вокруг нас – камни и балки: невозможно найти место для палаток. Местность становится всё пустыннее; слабый ручеек пробивается из-под скалы и напояет людей и скот. Пастбища находятся далеко в долине; караванщики должны отвести яков вниз – здесь нет ни травинки.

Гомпа Бунти принадлежит другой секте: на смену дугпа здесь пришли гелугпа, желтые шапки. Монастырь, оставленный на попечение хранителя, временно занят находящимся здесь проездом монгольским ламой, одним из самых богатых во всем крае; стада и отары овец, встреченные нами в долине, принадлежат ему. Управляющий находится внизу с пастухами, среди своих людей и слуг, для присмотра и торговли.

Тибетцы-кочевники

Предание утверждает, что этому монастырю триста лет; это не ошибка, если речь идет о его основании, однако осмотренный нами храм был перестроен в относительно недавнее время. В приделах в большом количестве находятся религиозная живопись (танки) и скульптуры: одни интересны, другие менее; там же на некоторых деревянных колоннах висят доспехи и кольчуги, которые, по легенде, считаются принадлежавшими Зоравару и его солдатам, по всей видимости, однако, намного более древние. Военные трофеи, хранящиеся в храмах, возможно, память о набегах, предпринятых пришедшими с севера грабителями. Бандитизм постоянно опустошал эти края, некогда, конечно, не такие бедные, как это может казаться сейчас. Как раз именно здесь, в Бунти, в этом монастыре, приютившемся в каменистом, изрезанном по краям овраге на высоте 5 тысяч метров над уровнем моря, нас достигает первая новость о набеге отряда разбойников. Страх распространяет преувеличенные и противоречивые сведения о числе бандитов. Мы же, более чем о численности, стремимся навести сведения об имеющемся у них оружии. Ограбив пастухов и уведя с собой овец, яков и коней, они вновь исчезли в извилистых ущельях к востоку от озера.

Сералунг

13 июля

Мы вновь спускаемся в долину, к заболоченным, богатым травой пастбищам; необычно сверкая и переливаясь на солнце, они прерывают безотрадное уныние этих пустынь. Спустившись вниз, как раз под монастырем Бунти мы оказываемся на берегах большого пруда, который должен соединяться протоками и подземными речками с Манасароваром. Тибетцы дали ему особое название – озеро Кургъял (Gur rgyal), одно из четырех озер, формирующих священную тетраду: Мапан (Манасаровар), Лангак (Ракас), Кургъял и Гунчу (Guru cu dnul mo). Эта группа существовала еще до ламаизма: бонпоская космогония повествует о чудесном происхождении этих озер, которые, согласно древним легендам, вытекли из четырех яиц, упавших с небес. Кургъял истек из яйца белого, как раковина, Мапан – из голубого, как бирюза, Ракас Тал – из желтого, а Гунчу – из четвертого, также белого яйца. Перед нами явно автохтонная легенда, родившаяся в здешних краях и дошедшая до нас в рукописях, найденных мною в этом году.

Всё чаще попадаются палатки пастухов – настоящая орда, единственным убежищем которой служат шатры, где люди делят кров со скотом. Всё это скопище движется и перемещается в зависимости от того, насколько почва пригодна для его стад и отар. Мужчины – неряшливого вида, внутренне, однако, спокойны и добры; носят длинные куртки грубой шерсти, темно-красного цвета. У женщин массивные украшения на шее и браслеты из морских раковин. Волосы заплетены в многочисленные косы, к которым привязаны длинные шерстяные полоски с вплетенными в них индийскими и китайскими монетами, ракушками, кусочками бирюзы, кораллами, пряжками и серебряными пластинками. На последних изображены китайские мотивы: облака и драконы переплетаются с узорами из цветов и изысканной вязью.

Наряду с пастухами равнину населяют торговцы, тоже кочевники; их делят на две группы: «внутренних», с июля по октябрь торгующих бурой, солью и шерстью на ярмарках Гарбьянга и Дхарчулы, и «внешних» (phyima) – кочевников северных плоскогорий Чантанга, прибывающих лишь на ярмарку Таклакота.

Было бы преувеличением сказать, что гомпа Сералунга[25] украшает Манасаровар. Он находится в одной из небольших долин, далеко от берегов озера, и чтобы добраться до него, необходимы постоянные подъемы и спуски по холмам и гребням, чередующимся с унылым однообразием. Это самый восточный из всех монастырей региона. Большое здание, вокруг которого столпились в странном беспорядке каменные домишки и лачуги. В отличие от посещенных ранее монастырей, монахов здесь гораздо больше. Дикие и неухоженные лица смотрят на нас с удивлением и подозрением: очевидно, что в этих местах никогда не видели европейцев. Однако стоит мне начать говорить на их языке, как я уже испытываю трудности, пытаясь не допустить того, чтобы они вошли в мою палатку, начали трогать с любопытством мои вещи, в особенности же, чтобы они не приближались к моей походной кровати и не оставили бы там некоего чесоточного «воспоминания» на память о своем энтузиазме.

Монастырь принадлежит секте дигумпа, одной из многих школ, на которые разделились кагьюпа, последователи Миларепы. Здесь нет ничего интересного: книг мало, монахи невежественны. И в этом монастыре есть свой воплощенец, по имени Кончок Стенцин (dKon mchog bstan cadsin), но сейчас он путешествует, посещая другие свои монастыри.

Для каждой часовни, которую мне показывают, жертвую, по своему обыкновению, одну рупию на священную лампаду. Действительно, паломники, как только они допущены к посещению храма, должны возжечь так называемую марме или чоме, то есть лампаду, пожертвовав сумму, соответствующую их экономическим возможностям, хранителю святилища. Он принимает деньги и зажигает одну из лампад, которые почти всегда стоят в ряд на алтарях. Эти лампады сделаны из меди, латуни или серебра, чаще всего в форме кубка, и заполнены сливочным маслом, в которое воткнут фитиль.

Монахи Сералунга не привыкли к столь щедрым пилигримам и, забыв обо всякой щепетильности, оставив какое бы то ни было недоверие, насели на меня, проведя по всем часовням и приделам, реальным и вымышленным, увлекая чуть ли не силой ко всем алтарям. Визит, без сомнения, недешев, однако лишь только таким путем завоевывается доверие этих подозрительных людей и можно быть допущенным к тайнам их душ и религии.

Труго

14-17 июля

Два дня продолжалась буря; муссоны перевалили через гряду Гималаев и обрушились ливнями, сделавшими переходы трудными и опасными, как например во время нашей переправы вброд через Брагчу[26], крупную речку, впадающую в озеро. Кайлас, которым несколько дней тому назад мы любовались в сиянии света, скрыт за серой завесой грозовых облаков; к югу, почти напротив него, непрекращающийся рокот грома отражается в ущельях Гурла Мандхаты. Озеро взволновалось, яростно обрушивая на песчаные берега свои волны. Вчера ливень шел с такой мощью, что мы не смогли добраться до монастыря Ньерго[27]: поздно вечером мы расположились на берегу озера в урочище, которое пастухи называют Нимабенди. На юго-восток – долина Брагчу змеится травяной полосой, огибающей прихотливые извивы Гурлы.