Ковалиная книга. Вспоминая Юрия Коваля (второе издание, исправленное и дополненное)

Иуда, Каин и Авель Однажды кушали щавель. Авель, ушами шевеля, Ел сотый кустик щавеля, А про Каина и Иуду Я говорить больше не буду.

Меня совершенно завораживало его пение, его гитара. И голос-то у него был негибкий, он не тянул звук, не играл голосом, пел отрывистыми строчками на грани речитатива, но столько в этом было невыразимого обаяния, что аж щемило сердце, хотелось слушать и слушать. Тогда-то я поняла, как можно пойти за чужой дудочкой.

Однажды зимним вечером мы шли к метро «Парк культуры», и он рассказывал, что они с Лешей Мезиновым за теяли писать роман, первые строки такие: «Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана. Наш старый фрегат тихо покачивался на волнах, нарушая тишину ночи только скрипом своей ватерлинии». Какая-то нгутливая серь еэность, лаже торжественность звучала в его голосе, словно он произнес что-то очень важное для себя Много-много лет спустя я открыла «Сусра-Выера» — и узнала начало.

Затем я его долго не видела, иногда только доходили слухи: Коваль стал детским писателем… У Коваля жена-иностранка… По Ковалю сняли фильм… Коваля видели в метро с красивой барышней… У Коваля язва. Видно, не так-то легко давался ему успех.

В начале 80-х я изредка видела Юру на институтских вечерах встречах. Эти вечера были очень интересными, там пели наши замечательные барды — Юра Визбор, Володя Красновский, Юлик Ким, Ира Олтаржсвская, которая после Ады Якушевой руководила институтским октетом, выступало много хороших людей, в качестве ведущего блистал Юра Ряшенцев. Конечно, появлялся на сцене и Коваль — пел свои шутливые песенки про сундук, про Ивана Грозного, читал отрывки из прозы. Он немного погрузнел, и его крупная фигура еще больше выделялась среди остальных. Но в глазах, пожалуй, поубавилось блеска и живости, а появились затаенные усталость и озабоченность.

После смерти в декабре восемьдесят первого года общего нашего друга Валерия Агриколянского Юра с несколькими друзьями собрались у него в мастерской. И решили собираться каждый год в декабре. На следующий год пришло больше народу, и слух об этих посиделках стал шириться.

В конце восемьдесят четвертого попала и я на вечер к Ковалю. Шла с некоторой робостью, вела меня, помнится, Оля Агриколянская. От Солянки прошлись мы по Серебрянической набережной, увидели лом, стоящий особняком от остальных, прошли через какие-то клетушки — и послышался гул голосов. В большой комнате во всю длину были расставлены столы с нехитрой снедью — колбаска, сыр, бутылки. И лица, знакомые, родные институтские лица! Юра был рад мне и весь вечер выказывал это. А вечер был замечательный — разговоры, песни, шутки, и главное — удивительная атмосфера дружества, доверия, какого-то родства всех собравшихся. Конечно, пели институтские песни, запевала Ира Олтаржевская, а мы подхватывали, подсказывая друг другу слова. Возле Юры сидел его друг Женя из Вологды, был он с мандолиной, и, когда Юрка взял гитару и они грянули дуэтом, — это был восторг! Блистал остроумием Эрик Красновский, читал стихи Семен Богуславский, много было веселого молодого сумбура и шуток, У Юры вышла книга, и он, как сеятель, горстями раздаривал ее, не жалея при надписывании хороших слов.

Вообще на этих вечерах Юра не просто держался гостеприимным хозяином — в нем был дар укрупнять людей своими отзывами и похвалами, он словно приподнимал каждого на ладони, показывая: глядите, какой замечательный! — когда предлагал прочитать споен или спеть. Но гвоздем вечера бывал момент, когда они с Юликом запевали «Когда мне было лет семнадцать, ходил я в Грешнево гулять». Это пелось под гитару на пределе голосов, как поют-орут деревенские парни, возвращаясь из кино по тропинке через поле, — только здесь деревенскую песню изображали два суперталантливых человека. Стекла звенели, на лицах был полнейший восторг.

Тогда, в 84-м, придя домой, пол впечатлением от этого вечера я написала стихотворение про Яузу.

Но Яузе тихой, по Яузе сонной, Как уточка, лодка плывет, И след этой лодочки неугомонной В забытую юность ведет. Пройдешь по Солянке, свернешь у Астахова моста И вдруг удивишься, как сонная речка стара. А что удивляться, живется ей очень непросто, Давно ни стрекоз, ни песка, ни куста, ни костра. В решетках, как в рифмах, в пенале сырого гранита Не песенкой льется — течет как романс городской, И лишь безоглядность стремленья водой не забыта, Стремления вдаль, что извечно граничит с тоской. Ах, Яуза-речка! Ни выпить воды, ни умыться, И только снежинки над темной водою снуют, И хочется Яузе в старшей реке раствориться Вон там за мостом через десять-пятнадцать минут. Меньшая река течет в большую реку, большая река в еще большую реку, большая река в еще большую реку, и хочется знать самой легонькой лодке, а что же там дальше, за самой большою рекой. Всю речку дома обступили от края до края, Тут нет суеты, тут слегка отрешенный покой. Серебряных слов мастера в том краю обитают И слушают Яузу, словно романс городской. И воздухом здешним дышать и легко, и уютно, Как будто разлита в нем чьей-то души теплота. По речке бежит невесомое малое судно, Мелькает, как тень, серебрится в ночи, как мечта. Над набережной, над притихшею и полусонной, Друзей собирая, до полночи светит окно, И струны звенят, как и должно, серебряным звоном, И песни поются, как исстари заведено: Когда мне было лет семнадцать, Ходил я в Грешнево гулять!

Через полгода, в начале сентября, мы были на дне рождения у нашего общего друга, историка Алика Ненарокова. Там был и Юра Коваль с молодой женой Наташей. Все было замечательно, разговоры, песни, шутки. Наташа пела романсы звучным контральто. Я прочитала стих про Яузу. Юра сказал: «Лен, ты так все угадываешь, прямо жутко!» — и, наклонившись через стол, поцеловал мне руку.

В эти годы Юра утверждался в своем успехе: выходили книги, устраивались выставки. 26 декабря 1985 года открылась его выставка в ЦДЛ; но в тот же вечер он все-таки был у себя в мастерской, не отменил встречу. Народу было меньше, чем в прошлом году. Юрины художники то появлялись, то уходили. Юра был очень усталым, но славным, рассказывал про забавные ситуации на открытии выставки и кое-что по ходу — про Эдика Успенского, Ошанина, Гену Снегирева. Пели — Юлик, Ира, хором институтские песни.

В институте и позже я жила в орбите Ильи Габая, Юлика Кима, в «околодиссиденгских» кругах, и Юриных книг практически не читала — совсем другие были интересы; Коваль же всегда отталкивался от всякой политики и социальности. А теперь я прочла все его книги, и вдруг мне все так понравилось! Особенно его «деревенские» рассказы — про Орехьевну, про голубую клеенку и про воду с закрытыми глазами — удивительная, грустная, светлая, воздушная вещь. И стало понятно, что Коваль — лирик, и нечего от него ждать какой-то там прозы жизни, он все видит по-своему, по-особенному. И что Юра очень добрый человек, особенно это стало ясно после рассказа про чокнутого бедолагу, который, на зиму глядя, пытался построить себе избушку — весь рассказ проникнут пронзительной жалостью.

В те годы, когда мне случалось проезжать или проходить поблизости, я старалась бросить взгляд на приметный дом на набережной, и от мысли, что там обитает Коваль, становилось тепло.

На одном из вечеров Юра читал из новой книги про Васю Куролесова — про явление Понтия Пилата, все хохотали до слез. Это было в конце 87-го. Коваль был без переднего зуба, постаревший. Когда человека редко видишь, изменения в нем сильнее бросаются в глаза…

На Юриных вечерах менялся состав гостей, кто-то не мог прийти, кто-то исчезал, увы, навсегда, кто-то появлялся впервые. И времена менялись — происходили будоражащие события, все чаще разговоры шли о них.

Много замечательных баек, песен, шуток звучало в мастерской Юры Коваля. А на стенах висели его картины, эмали, стояли забавные деревянные фигуры — до чего многогранен был талант хозяина! И с каждым годом появлялось все больше нового.

А Юра старел, становился все грузнее. Уже давно поговаривали, что у него нехорошо с сердцем. Они с Юликом однажды выбрались к кардиологу. Тот предупредил их, что и у того, и у другого состояние очень неважное, надо принимать меры, лечиться, жить аккуратнее, бросить спиртное. Юлик прислушался и постарался ограничиваться, а Юрка не мог или не желал притормаживать, по-прежнему жил безоглядно.

27 декабря девяносто четвертого года я что-то долго ехала, тяжело шла. Наконец добрела, открываю дверь — Юлик во всю мочь что-то поет, бодро, озорно, у меня сразу душа воспарила, а кругом лица все такие родные… Много пели — и Юра, и Юлик, и Ира, и все Кимы вместе. Как всегда, было замечательно. Ира Олтаржевская сказала: «Пришла сюда и чувствую, что жить еще стоит!» Среди зыбкости, тьмы, напряженности островок братства и дружества.

Бросились в глаза новые Юрины работы — картины и эмали.

А Юра сказал, что, наверное, в последний раз мы тут у него собираемся — кто-то уже купил этот дом и судьба мастерской под вопросом.

Так и оказалось — у него мы собрались в последний раз…

К девяносто пятому году он закончил своего «Суера-Выера», странную, смешную, завораживающую вещь, главную книгу своей жизни. И невольно обращали на себя внимание и отдавались неясной печалью последние слова этой книги: «… решил закончить этот пергамент. Закончим его внезапно, как внезапно кончится когда-то и наша жизнь».

В начале августа мой муж приехал из Москвы с работы, и, пока он шел от калитки, я по лицу поняла, что он привез какое-то нехорошее известие. Я сбежала с крыльца: «Что?»

— Коваль умер.

Помню многолюдные похороны. Плачущие женщины, плачущие мужчины. Сколько же у него было друзей, как много самых разных людей его любили! Помню слова На-ташиной матери Раисы Ивановны Савельевой: «Я держала твои руки и чувствовала, как из них уходит жизнь…» Было отпевание, батюшка непривычно именовал Юру Георгием. Когда гроб опустили в могилу на Лианозовском кладбище, возле могилы Юриного отца, было чувство, что это невозможно: он — ив этой тесной яме!..

27 декабря того же года решено было собраться в бывшей Юриной мастерской, помянуть его. Я написала стихотворение к этому дню, но поехать не смогла.

Представьте же себе — хозяин только вышел, Ведь столько дел и нет помощников и слуг. Он здесь, невдалеке, он нас уже услышал, И скоро в дверь войдет наш долгожданный друг. Войдет, и, как всегда, собой наполнит воздух, И скажет: «Как я рад подругам и друзьям! Простите мой уход — мне так был нужен отдых, Но я окреп, воскрес — и возвратился к вам! Не верьте, что лежу на кладбище унылом, Где шорохи ветвей озвучивают грусть. Прости и отпусти, ревнивая могила, Ты мне была тесна, я больше не вернусь!» … Мы собрались. Мы ждем. Вот скрипнула ступенька. Затрепетал огонь свечи, как тайный знак. Вот валенки, шурша, обтряхивает веник. Вот приоткрылась дверь. Но ветер, но сквозняк…

А к стихотворению про Яузу добавились последние строки:

Меньшая река течет в большую реку, большая река в еще большую реку, большая река в еще большую реку, и вот уж узнал тот, кто в маленькой лодке, а что же там дальше, за самой большою рекой… Октябрь 2007 года

Галина Гладкова. Рука мастера

В конце восьмидесятых годов Юра Коваль стал собирать старых институтских друзей у себя в мастерской. А мы и рады были собраться. Нам только дай вволю попеть наши старые институтские песни, послушать блистательное соло Юрия или Юлика Кима. Однажды запел Петр Наумович Фоменко — это было потрясающе!

У Юры тогда книги пошли одна за другой, и на этих сборищах он каждому из друзей дарил книгу, а потом отводил в уголок и делал на книжке заветную надпись. На толстеньком детгизовском томике, названном «Поздним вечером ранней весной», он написал мне: «Дорогой Гале — другу сердечному и знатоку поздних вечеров ранней весны». Может быть, не мне одной он так написал, и кто-то еще вспомнит свои прогулки с Юрой по Пироговке и Усачевке. Я вспомнила свои — ранней весной шестидесятого года…

В 1963 году Юра вернулся из Татарии. Я окончила институт и болталась без работы со свободным распределением в кармане. Юра начал устраивать свои литературные дела, ходил по редакциям. И вдруг прослышал, что в издательстве «Малыш» освобождается место редактора. Юра немедленно позвонил мне, мы встретились, и буквально за руку Юра привел меня на Бугырский Вал, дом 68… Так, судьбу свою только выстраивая, мою он в один миг определил на ближайшие тридцать лет!

Строгим редакционным дамам (впрочем, при виде Коваля они оживились, разулыбались) Юра представил меня как свою старую институтскую подругу. И вдруг говорит:

— Уж не знаю, какой из нее выйдет редактор, — сердце мое так и упало. — Но за ее литературный вкус я ручаюсь. — Сердце мое немедленно возвеселилось.

Как ни странно, но одного этого ручательства Юры Коваля, не издавшего еще ни одной своей книги, совсем еще молодого человека, оказалось достаточно.

И началась моя, сперва показавшаяся мне фантасмагорической, издательская жизнь. На меня обрушились кубики, переводные картинки, альбомы для раскрашивания, настольные игры, книжки-игрушки, ширмочки… Разумеется, не привлечь Юру я не могла. А Юра привлек институтского друга Лешу Мезинова, соавтора начальных глав «Суера-Выера». Так была придумана, написана и издана «Сказка про чайник». Много позже я прочитала ранний Юрин рассказ «Чайник». Образ крутонравого чайника Юру тогда весьма занимал, оказывается.

Юрины литературные дела быстро шли в гору, он издавался там и сям. В «Малыш» по-прежнему захаживал, но написать что-нибудь для деток малых больше не брался.

И когда Юра стал собирать нас в мастерской и одаривать своими книгами, меня пронзила редакторская ревность. Она требовала немедленного утоления. Собрав подборку из небольших рассказов о природе, я предложила Юре издать ее в «Малыше». Юра, разумеется, согласился. Так в 1989 году вышла книжка «Березовый пирожок» в оформлении замечательного художника Петра Вагина (чем-чем, а уж замечательными художниками «Малыш» славился). На форзаце этой книжки П. Багин разместил свои любимые прозрачные деревца с нежными листиками и стаю неведомых, едва различимых птиц. На форзаце подаренного мне экземпляра Юра и расписался: «Спасибо тебе, друг мой. ЮрКоваль». И лишь много позже я увидела, что одной из птиц Юра пририсовал клюв, хвостик, перья и сверху мелкими буковками обозначил: «Галка». Радостно было, будто Юра меня окликнул

Идея следующей нашей книжки родилась у меня опять во время нашего сборища («О, как любили мы те сборища ночные…»). Я предложила: «Давай заключим с тобой договор на книжку под условным названием, а ты напишешь, что захочешь». И стали мы придумывать это условное название. Придумывали минуты две. На третьей меня как осенит: «Воробьиное озеро». Почему озеро, какое-такое Воробьиное — одному Богу известно. Тем более, нужно оно было только для договора.

Но Юре название понравилось настолько, что он сел и написал поэтический текст про некое Воробьиное озеро с его островами, похожими на узконосые корабли, «которые плывут друг за другом, а парусами у кораблей — березы».

Книжка «Воробьиное озеро» с иллюстрациями Галины Макавеевой подарочным изданием вышла в свет в «Малыше» в (991 году. На сей раз Юра подписал мне ее так:

Дорогой Галке. ЮрКоваль. Без твоего сердца И названия — Видали бы мы эту книгу!

В каждой такой коротенькой надписи я отчетливо слышу Юрии голос. Этот голос, который ни с чьим не спутаешь, слышен во всех Юриных вещах. Уж кто, как не Юра, любил фразу, «холил и лелеял ее, ласково поглаживая по подлежащим» (слегка перефразирую И. Ильфа). Читать и перечитывать его прозу — истинное наслаждение.

Однажды, еще в институте, Юра сел за стол и начал быстро-быстро писать. Через несколько минут он вручил мне стихотворение:

Галина! Посмотри — кругом валяется глина И земля — Жизнь для Коваля. Бери — лепи! (бериллий, «пи») (в смысле — число «пи»).

Так и не пойму, был ли это действительно экспромт или кое-какие заготовки на тему Галины у Юры уже были (не одна я звалась Галиной в нашем институте). Но на всякий случай стишок я приняла в подарок. А потом не раз вспоминала, наблюдая, как уверенно лепит Юра свою жизнь.

Он и по моей прошелся — рукой мастера.

Ноябрь 2007 года

Леонид Зиман. Ксерокопия отзыва

В творческих номерах стенгазеты «Молодость», которыми мы, студенты истфила, так гордились, появлялись иногда странные, если не сказать экстравагантные стихи. Приведу по памяти наиболее мне запомнившиеся:

Если б ты быка моею, Я б назвал тебя своею. На деревню вышел Дяди-Папин гусь. Я сижу на крыше. Хороша ты, Русь! Я и Инна — янычары, А в глазах у Инны чары. Я и Инна — викинги, Оба носим смокинги. С песней кончил день ты, Мы с тобой студенты.

Кого-то такие стихи повергали в шок. А кто-то воспринимал их как злую пародию на творчество наших доморощенных сочинителей. Собственно, пародиями они и были.

Злыми? Нет, наверное. Хотя, надо сказать, отнюдь не железная логика песни, которую мы непрестанно распевали (сейчас она, опубликованная, получила название «Гимн московских студентов»), подчеркнута явственно и не без ехидства.

Автором этих пародий был Юра Коваль. Я был на курс моложе и, как, наверное, все мои однокурсники (не только девочки), не мог без восхищения, да что греха таить, без зависти и ревности (это уже не о девочках) смотреть на этого стройного, очень привлекательного, да просто красивого и остроумного парня. И когда впервые увидел Юру с ракеткой у пинг-понгового стола, и когда встретил его на заседании литобъединения…

Я представил тогда на суд членов литобъединения свой абсолютно безграмотный, но довольно длинный стихотворный опус. По глазам слушателей, особенно по глазам Юры и его друга Леши Мезинова, понял, что представлять этот опус было просто нельзя. (В отличие от Гоголя, я его потом не сжег, а разорвал.)

Девочки, конечно же, влюблялись в Коваля. И он тоже — часто! — влюблялся. Но можно ли было не влюбиться в Галю Гладкову? В Галю Эдельман? В Розу Харитонову? И в Лену Гилярову? И в Галю Царапкину? Ив…? И…? И…? На собственном опыте убедился: невозможно.

А что касается тех странных стихов, с которых я начал свои воспоминания… Без преувеличения можно сказать, что необычная смесь экстравагантности, даже абсурда, с удивительно точным — при этом пронизанным юмором — ощущением жизненного явления (в данном случае «поэтического мышления» наших институтских сочинителей) станет одной из характерных черт его прозы.

Конечно же, эти пародии были вовсе не злые, как думали некоторые. Уже в недавние годы кто-то поинтересовался, правда ли, что Юра плохо относился к писателю N. Я задумался, а потом ответил: «Я не помню, чтобы Юра о ком-то отзывался плохо. С юмором — да… Но плохо?»

Он любил людей, и ему платили тем же. Он был любимцем у гардеробщиков Дома литераторов. Его необычайно любили бабушки-пенсионерки, жившие в том доме на Серебрянической набережной, где была мастерская Коваля — место наших ежегодных встреч, застрельщиком и организатором которых был Юрий Коваль, хранитель нашего «лицейского дружества».

Как причитали эти бабушки, узнав о смерти Юры, какими просветленными становились их глаза, когда они вспоминали его. Написал и подумал: претенциозно. Но честное слово, это было именно так. И я (наверное, не только я) не мог)' забыть этих бабушек в день поминок.

Так сложилось, что сблизились мы уже по окончании института даже после отработки энных сроков по распределению в сельских школах. Нас как бы объединили Илья Габай, Юлик Ким и Юра Коваль.

Вспоминаю, как однажды раздался у меня дома звонок:

— Ленька! Замени меня в вечерней школе на два дня в девятом классе «Отцы и дети», в одиннадцатом — «Поднятая целина». (Может быть, темы уроков были и иными — не уверен, что помню их точно.)

— А что случилось?

— Понимаешь, я собираюсь на охоту.

Я опешил. Чуть ли не окаменел. Бросить уроки ради охоты? Но ведь это Коваль! Страстно увлекающаяся личность. Артистическая натура. Интересно, как бы И. С. Тургенев поступил в такой ситуации? Виктор Ерофеев справедливо находил «дальние узы родства» Юрия Коваля с этим писателем. Мне тогда не удалось выручить Коваля и его охоту: в какой-то из дней его уроки совпали по времени с моими.

Думаю, никто из нас не сомневался, что Юру ожидает яркая судьба. Но вряд ли кто думал, включая самого Коваля, что он станет детским писателем.

Я тоже оказался причастным к этой сфере литературного творчества. На сегодняшний день я преподаю детскую литературу в вузе. И к этой деятельности меня приобщил Юрий Коваль. В 1966 году, когда он работал в редакции журнала «Детская литература», он распределил между нами, бывшими институтскими однокашниками, несколько детских книг — для рецензирования. Стихотворная книжка, которая попалась мне, — «Ракета и самовар» С. Баранова — была за пределами всякого представления о поэзии. Юра одобрил мой первый опыт критической деятельности, оценил избранный для анализа этой, с позволения сказать, книжки иронический тон. А некоторые «заумствования», нарушавшие этот тон, предложил исключить:

— Чего рассуждать об этом, например, двустишии? — сказал он. — Достаточно процитировать.

Он, конечно же, был прав. Но до меня затем дошли слухи, что на обсуждении этого номера журнала Агния Барто вступилась за «доброго старичка» из Рязани — и, между прочим, отметила бездоказательность оценки как раз этого двустишия. Впрочем, это только слухи — сам я на обсуждении не присутствовал. Но в дальнейшем узнал о письме этого «доброго старичка», письме с антисемитским душком по отношению к некоторым (значительным!) детским поэтам. А затем… Именно он, С. Баранов, председательствовал на исключении А. И. Солженицына из Союза писателей.

Через несколько лет в той же «Детской литературе» появилась рецензия на другой сборник С. Баранова, рецензия куда жестче моей, без легкой иронии. Автор ее — поэт Всеволод Некрасов. Думаю, он был, извините за каламбур, «правее» меня.

Я уже писал, что Юра ни о ком не отзывался плохо. Но и пройти мимо откровенной халтуры в литературе для детей — «лучшей части человечества», по его словам, — не мог. Другое дело, что всегда предпочитал иронию, а не филиппики.

В бытность мою преподавателем педагогического колледжа одна из лучших студенток Оля Жуховичер задумала писать курсовую работу, связанную с творчеством Коваля. Тему работы мы сформулировали так: «Литературная биография повести Ю. Коваля „Шаманка“ и работа с нею и с ее генетическим источником — повестью Э. Сетона-Томпсона „Королевская аналостанка“ в начальной школе».

Оля с большим энтузиазмом изучала и англоязычный вариант повести Сетона-Томпсона, и книжку Коваля. Конечно же, она приобрела ее. Но я все же нет-нет да и подсовывал свою, где рукой автора было выведено: «Другу моему Лёне Зиману от московских котов и кошек (неплохая компания! — Л. З.) — поклон. Ю. Коваль».

Юра сразу же откликнулся на мою просьбу дать интервью юной студентке. Мы втроем (я — на правах руководителя курсовой работы) встретились в Центральном доме литераторов. Беседа была очень оживленной. Юра рассказывал, как он создавал повесть, и его рассказ вошел в Олину курсовую работу. В беседе Юра вспоминал наш родной институт и, между прочим, очень хорошо отзывался о моем безвременно погибшем друге — поэте и правозащитнике Илье Габае.

В заключение беседы (интервью!) Юра пригласил Олю к себе в мастерскую.

Пришли мы вдвоем, когда курсовая работа была уже готова. Я попросил Юру написать о ней буквально две-три строчки. Он согласился, но, естественно, сказал, что должен бегло ознакомиться с работой. Раскрыл — и к Оле: «Я все же перелистаю ее, а ты пока приготовь чай. Ты умеешь готовить чай?» (Вопрос, прямо скажем, оскорбительный для девятнадцатилетней девушки.)

— А ты, Леньк, найди всё, что надо. Ты же здесь свой человек.

Я действительно бывал здесь не единожды, но проводил время только за столом в главной комнате либо за перелистыванием книг и рассматриванием гравюр, либо — в большой компании — за распитием горячительных напитков «под закусь» колбасой и консервами. В кухонном интерьере я ориентировался так же, как Оля (нет, хуже). Тем не менее с приготовлением чая мы справились.

А Юра углубился в чтение, дал нам посмотреть толстые тетради-дневники (гораздо позже я узнал, что жанр этих записей и рисунков — «монохроники»). Одним словом, Юра прочитал всю курсовую работу, попросил подождать, пока черкнет несколько строк, и… написал о-о-чень положительный отзыв на трех страницах (крупным почерком). Вот что писал известный писатель о работе девятнадцатилетней девушки:

Трудно, конечно писать о работе, в которой содержится комплимент в твой адрес. Однако вспоминается поэт, воскликнувший: «Давайте говорить друг другу комплименты». Вспоминаю я и скульптора Вадима Сидура: «Льстите мне! Льстите! Я буду лучше лепить».

Итак, писатель Юрий Коваль благодарит сердечно студентку Ольгу Жуховичер за те комплименты, которые содержатся в ее работе. Теперь — к делу.

Вся работа, в целом, устроена хорошо. Важно, что за этой кипой страниц, листков чувствуется автор, т. е. Ольга Жуховичер. Мне понравился и разум ее, и размер написанной вещи. Она монументальна настолько, насколько надо.

«Главное — не перемонументалить», — говорит архитектор А. В. Пиков, автор Крымского моста. Однако добавлю, и жидко строить не годится. Вещь построена. Несколько частных замечаний.

Ольга очень верно заметила, что «Шайка» связана с «Недопёском» теснее, чем с «Королевской аналостанкой». Я даже мечтаю издать их когда-нибудь под одной обложкой.

Понравился момент, где Ольга анализирует сцену превращения котенка в женщину, в королеву. Был дополнительно потрясен сравнением со Львом Толстым. Браво, Ольга Жуховичер, вы — великий критик! (Правда, это было уже в журнале «Штерн», да ведь по другому поводу.) Понравился урок, о котором рассказано в практической части, и совершенно согласен я с замечанием о том, что «всякий обязательный программный материал перестает быть захватывающим и интересным». Признаюсь, я, как писатель, не хочу быть программным, я хочу, чтоб меня открывали и читатели, и учителя.

Благодарен я и за то, что Ольга вспомнила скова И. Васюченко, о том, как блоковский Пьеро истекал «хоть и клюквенным сокам, но — насмерть». Ну, вот и все! Привет.

1993 День Победы Юрий Коваль

Но самые лестные оценки в адрес моей ученицы прозвучали из уст известного писателя уже после работы над отзывом. Юра утверждал, что своего сына Алешу отдаст только в тот Класс, где будет преподавать Оля Жуховичер. Это было в 1993 году. А в 1995-м…

После колледжа, который Оля окончила с отличием, она поступила в Московский педагогический государственный университет, тот самый, который когда-то, в наше время, назывался МГПИ. Там она тоже училась отлично. Несколько лет на стенде в фойе нашей alma mater — «под сводами» — висела фотография, на которой тогдашний премьер-министр В. С. Черномырдин поздравлял Олю с вручением президентской стипендии.

Сейчас Оля — учительница, очень хорошая учительница. Алешу она не учила. Она хранит отзыв писателя Ю. И. Коваля на свою раннюю студенческую работу. Я тоже храню — ксерокопию этого отзыва.

Сентябрь 2007 года

Вячеслав Кабанов. Фрагменты воспоминаний

Хождение Коваля в артисты