«Лимонка»

Фомич уже не находил слов чтобы продолжать спор, и начал от него уставать. Да и Николай завел этот разговор не для того, чтобы отстаивать какие-то свои взгляды, или агитировать. Он всего лишь хотел разузнать о родной деревне, в которой не был двенадцать лет. Да, он сейчас командовал бандой дезертиров, терроризирующих всю округу, но ни разу банда не «баловала» вблизи Глуховки, и не напала ни на одного глуховца. И вот первым оказался Яков Фомич. Постепенно «глобальный» спор перешел в обыкновенный разговор между двумя давно не видевшими друг друга односельчанами:

– А кому наша изба досталась?… А самовар наш, куда он?… Иконы, иконостас, забрал кто-нибудь?… Скотину, коров куда?… Жеребца нашего, производителя, Бурана неужто, тоже в колхоз?

Яков Фомич не мог ответить на все вопросы Николая. Что-то он просто не знал, что-то забыл. Его никогда не интересовало, куда подевались платья и шубы сестер и матери Николая, пошли они в госфонд, или кто-то втихаря из тогдашних сельсоветчиков присвоил их себе. Или куда делся их знаменитый на всю деревню ведерный самовар. Но вот, что касалось мартьяновского жеребца-производителя все знал досконально:

– В колхозе вашего «Бурана» на работы наравне со всеми наряжали, в общем, как обычного коня. Племя, конечно, от него уже не то пошло, но изредка и неплохой приплод получался. Вот и моя кобыла «Ласка» от него в тридцать шестом году ожеребилась. Чудо какая кобылица получилась.

– Какая? – словно забыв про все на свете слушал рассказ про своего любимого «Бурана» Николай.

– Самая красивая, и самая быстрая во всем нашем раионе. Уж скольких лошадей я перевидал, а такой не видел.

– Постой, так ведь я слышал, что самая быстрая и выносливая кобыла эта та, на которой ты ездишь… эта, как ее… «Лимонка». Так это что, она и есть!?

– Ну, да… она самая. От вашего «Бурана», значится… Он ведь как раз в конце тридцать шестого заболел и как-то быстро околел. Как напоследок старался. Вона, каку красавицу сотворил, – Фомич кивнул на стоявшую под своей попоной «Лимонку»…

Обычно Фомич, когда они останавливались, кидал своей лошади под ноги ворох сена. Сейчас ей никто ничего не кинул, и это нервировало кобылу. В отличие от привычных к подобному обхождению лошадей дезертиров, она с таким положением мириться не хотела и, мотая головой, всхрапывая, всячески выражала свое недовольство… Николай неспешным шагом подошел к «Лимонке». Она и ему выразила недовольство, всхрапнула, раздула ноздри. А Николай ходил вокруг, разглядывал ее, будто только что увидел. Когда он поправил сбившуюся попону, «Лимонка» несколько успокоилась и даже не дернулась, когда он ласково потрепал ее по гриве. Потом он подошел к одним из своих саней выдернул используемое под подстилку большой клок сена… Только что выражавшая свой норов кобыла стала есть прямо из его рук. Николай минут десять простоял возле «Лимонки» о чем-то напряженно думая. Дезертиры стали его окликать, говорить, что пора ехать. Из их разговоров можно было догадаться, что где-то дальше, в лесной глухомани у них вырыты землянки, там их «база»… Николай, наконец, принял решение, которое, по всему, далось ему нелегко:

– Вот что, дядь Яш… я отпускаю тебя. Иди и всем в Глуховке расскажи, что не бандиты мы и простых людей не трогаем. А воюем против бандитской власти, что в России верховодит. Наш с тобой разговор тоже можешь рассказать. Только осторожно, не всем подряд. И что меня узнал… тоже пока не говори… Понял?

– Понял я тебя Николай Прокофич… А с «Лимонкой» что будет? Ведь ухайдокаете вы ее, – ничуть не возрадовавшись своему освобождению, Фомич привычно запереживал о своей кобыле.

– А ничего не будет. Ты на ней и уедешь. Я вас обоих отпускаю. Только вот молоко твое с битонами у нас останется. Думаю, тебе за них не больно нагорит. Так и скажи Федоту своему, что отобрали. А насчет «Лимонки»… это ты верно помыслил, у нас тут она разве что до марта доживет. Мы ж всех лошадей весной на мясо забиваем и этих забьем, – Николай кивнул на своих понурых кляч. Прошлый год мы только так и выжили, весной лошадей забили, засолили и летом кониной перебивались. Но ее я не могу… ведь «Буран» мне как брат был… а она тогда почти как племянница получается. Так что езжай дядь Яш с богом.

– А твои-то ребята, оне как… против не будут? – Фомич опасливо кивнул на остальных дезертиров.

– Не будут, они меня слушаются. У меня дисциплина как в армии, мое слово закон, как я велю, так и сделают, – в голосе Николая слышались горделивые нотки. – Прошлым летом, когда на «Острове» сидели вот так же, конину да грибы с ягодами жрали, средь нас двое уголовных было. Оне от такой жратвы совсем озверели и на меня с ножами кинулись, хотели чтобы я их с болота вывел. Так я им обоим шеи свернул и в болоте утопил потом. Все видели. С тех пор против никто не вякает. Не бойся, езжай дядь Яш. «Лимонке» еще жить надо. Говоришь, ей семь лет? Это ж даже не середина лошадиной жизни. Пусть живет, бегает… И мы, бог даст, еще поживем…

Когда Фомич на своих санях отъехал уже достаточно далеко от того места, где жгли костер дезертиры и несколько успокоился, он вдруг понял, что Николай ненароком проговорился, открыл ему тайну – где бандиты прятались летом и осенью прошлого года, от облав и «прочеса». Они пересидели теплое время года на «Острове», питаясь мясом забитых лошадей и лесной растительностью, может дичью. Оттого их и не могли обнаружить, ведь «Остров» большую часть года кроме зимы недоступен. Да и зимой, когда топь подмерзает, до него добраться можно только по одному весьма узкому месту. Тот «проход» даже Яков Фомич не знал, потому что никогда не был охотником. А только охотники, да и то немногие, рисковали зимой ходить на этот «Болотный Остров». Видимо Николая водил туда в свое время его отец, заядлый охотник. Потому-то дезертиры как будто совсем пропали с весны до следующей зимы, ведь туда не только невозможно было добраться, но и они не могли выйти с этой небольшой возвышенности, где-то сто на сто метров, заросшей лесом в самой середине непроходимых топей…

6

Но на этот раз спрятаться, уйти на свой «остров» у Николая с его сотоварищами не получилось. Где-то в первых числах марта сорок третьего года, дезертиры, видимо с целью создания запаса продовольствия на лето, напали на машину, везущую свежеиспеченный хлеб с райцентра в один из рабочих поселков. Машину они «поймали» на пустынном участке шоссе перегородив дорогу своими санями. Шофера связали и положили лицом в снег, хлеб перегрузили на сани и уже собирались везти добычу в лес… чтобы и самим поесть, и сделать большой запас сухарей. Видимо, предыдущее лето, проведенное почти без хлеба, на одной конине и грибах с ягодами, дезертиров многому научило. Но на сей раз их судьбу решило крайне неудачное стечение обстоятельств. На их беду по дороге в тот же поселок ехала полуторка с тентом. В кабине вместе с шофером сидела женщина-кассир, а в кузове под тентом трое милиционеров, охранявшие денежный ящик в котором везли зарплату для рабочих завода по производству боеприпасов, располагавшемся в том поселке. У милиционеров была задача охранять деньги, а не ловить бандитов, потому, увидев дезертиров грабящих хлебовозку, они не собирались вступать с ними в бой. Полуторка, не доезжая метров ста, остановилась и стала спешно разворачиваться. Если бы развернулись, уехали… Но при развороте, занервничавший шофер съехал в кювет, забуксовал в снегу… А дезертиры не видели, сидевших в кузове под тентом милиционеров. Зато они увидели женщину, сидящую в кабине. И захотели лесные сидельцы, истосковавшиеся по бабам… захотели до невозможности, так сказать, женского тела. Споря на ходу, кто будет первый, второй… они поспешили к отчаянно буксовавшей полуторке. Как потом выяснилось, Николай в это смысле оказался не столь «голодный», так как в одной из окрестных деревень сумел «заиметь» женщину, которую время от времени навещал, от нее же узнавал и некоторые сведения, в том числе и о времени когда поедет машина с хлебом… Так вот, Николай на этот раз не смог удержать свое воинство, хоть сам к полуторке не пошел, что и спасло ему тогда жизнь. Милиционерам, прятавшимся за тентом, ничего не оставалось, как подпустить, предвкушавших естественное удовольствие дезертиров на десять-пятнадцать метров и начать их расстреливать. Данное «мероприятие» оказалось не столь сложным, ибо один из них был вооружен автоматом ППШ и начал сечь очередями. Буквально за десять минут неуловимая банда, столько времени державшая в напряжении и страхе всю округу, оказалась уничтожена… Кроме ее главаря: Николаю, на глазах которого все это произошло, в свою очередь ничего не оставалось, как хлестануть лошадь и скрыться в лесу с санями и хлебом, который уже некому было там есть. Ему постреляли вслед, но преследовать не могли…

В Глуховку милиционеры из райотдела приехали злые по причине, что не им, ответственным за борьбу с бандитизмом в районе, а совсем посторонним удалось «кончить» почти всю банду. Потому они «подметки рвали», чтобы поймать их командира, хоть его записать на свой счет. О том, что ушедший в лес последний бандит их командир, узнали от единственного оставшегося в живых, раненого дезертира. Ну, а областное милицейское начальство, чтобы «подхлестнуть» райотдел пообещало, что если они не поймают главаря весь тот отдел законопатить на фронт… О, фронта боялись все, потому как каждый день оттуда приходили похоронки, эшелоны с ранеными, изувеченные калеки, и рассказывали такое… Вкупе все это у кого угодно отобьет охоту попадать на вселенскую бойню.

Милиционеров приехало пятеро. Они решительно вошли в правление колхоза и потребовали у председателя сани и самую быструю лошадь. По сведениям, исходящих от их осведомителя, в лесу именно в окрестностях Глуховки видели сани с последним оставшимся в живых бандитом. Председатель… что председатель, при виде злых лиц вооруженных автоматами милиционеров он и сам перепугался и повел их к дому Якова Фомича.

– Запрягай не мешкая! – отстранив председателя, скомандовал старший из милиционеров.

– А куды?… Она же у меня севодня уже в работе была и еще не кормлена, попытался воспротивиться Фомич.

– Ты что, сука, с бандитами спелся, когда молоко колхозное им отвез!? – заорал на него старший, бывший в курсе «лесной одиссеи» Фомича. – Если через пять минут лошадь не запряжешь, мы тебя, гада, по закону военного времени к стенке! – для наглядности милиционер достал из кобуры тяжелый, страшный пистолет «ТТ».

И здесь Фомич не испугался, чего ему боятся, он не председатель, ему теплого места не терять и вообще уже почти нечего терять… «Лимонка», последнее что у него оставалось, существо о котором он заботился, и которое вносило какой-то смысл в его жизнь. Но что он мог. Ведь «Лимонка» являлась собственностью колхоза… Фомич запряг «Лимонку» в сани, уверенный, что управлять будет он сам и сумеет не очень мучить, уставшую за день лошадь. Но милиционеры думали по другому:

– А ты куда прешь? Ты нам не нужен, мы и сами с лошадью управимся.

– Как же это?… С ней надо умеючи… С ней нельзя кто с ней не умеет… ее в галоп нельзя… к ней привычка нужна, ее и запалить недолго, она же со дня уставшая!… – обращался Фомич к старшему милиционеру, и просительно смотрел на председателя – помоги! Но председатель лишь неловко топтался рядом и молча сопел. – Нет, я с вами поеду, – Фомич не выпускал из рук вожжей.

– А ну пошел отседова! – заорал один из милиционеров, пытаясь отобрать вожжи.

Но Фомич ухватился крепко и не отдавал… до тех пор, пока старший милиционер с размаха не ударил его рукояткой пистолета по голове. Оглушенный он упал… Когда очнулся по лицу текла кровь, а саней и «Лимонки» рядом уже не было.

Милиционеры потому так торопились, что точно знали, где надо искать последнего дезертира. В лесу его случайно увидел лесник и заметил по какой просеке он поехал и какой след оставляют его сани. След тот был замечен где-то в двух километрах от Глуховки. Потому милиционеры, получив «сигнал» доехали до деревни по большаку на машине, там ее оставили под ответственность председателя, а сами решили догнать бандита в лесу на самой быстрой в округе лошади. А то что «Лимонка» до обеда возила дрова, и не успела покормиться… это их совершенно не интересовало. Им надо было как можно скорее выйти на след, и проследовав по нему найти и не упустить. В лесу на след они «сели», но через пару километров он почему-то раздвоился. Поехали по одному из них наугад и уже в сумерках потеряли и его. Злобу за свою неудачу милиционеры частично воплотили в матерную ругань, а частично выместили на «Лимонке», на ее спине. И если бы не запах от костра, нечаянно принесенный порывом ветра, вернулись бы они не солоно хлебавши…

Николай не ждал опасности. Предыдущую ночь он провел у своей женщины, которую знал с детских времен, ибо то была дочь знакомого отца. Знакомый тот сгинул в лагерях, но в отличие от Мартьяновых его семью не выселили. К тому времени и от той семьи осталась она одна, на которой висело клеймо дочери врага народа. Так вот, Николай с утра, еще по темну от нее ушел, везя в санях всевозможные соленья и варенья, чтобы и их переправить на «остров». Для него одного теперь продуктов хватало с избытком, и он был готов переждать очередное лето и осень с определенным комфортом, чтобы вновь объявиться зимой. А за это время… за это время много воды утечет, может немец победит, или внутри восстания начнутся и сметут эту власть. Жить без надежды нельзя.

Под большой сосной было сооружено что-то вроде большой берлоги, где и располагался продовольственный склад банды. Здесь сосредотачивали то, что собирались переправить на «остров». Костер, если его развести в той берлоге даже ночью ниоткуда не был виден… Потерявшие след милиционеры блуждали словно слепые и чисто случайно оказались в том районе. Нет они не нашли берлогу, они почувствовали дым от костра и поехали на него… Жеребец Николая, почуяв «Лимонку» выдал их местонахождение, заржал, после чего уже и он сам услышал скрип полозьев. Хорошо хоть жеребец не оказался выпряжен. Николай кинулся в сани и, не затушив костра, огрел жеребца кнутом, так что тот рывком вынес сани из зоны обстрела… Николай гнал по довольно хорошо накатанной колее проложенной к «острову», а милиционеры, не желая упустить улыбнувшуюся им удачу, нещадно хлеща «Лимонку», пустились в погоню. Конечно, Николай никак не мог подумать, что в санях преследователей запряжена «Лимонка», потому был уверен, что сумеет оторваться, ведь эту дорогу проложил он и его товарищи, здесь он знал каждый подъем, спуск и поворот. Ехать предстояло километров пять, после чего он бы бросил сани и скрылся в чащобе, где ему одному известен узкий проход на «остров», по которому можно было пройти одному человеку, или след в след и только зимой, где уже сделан некоторый запас дров и продовольствия. Однако, Николай вскоре понял, что его нагоняют. Его же конь все более выбивался из сил. Он решил стрелять в лошадь преследователей. Для осуществления этого замысла впереди имелось удобное место. То был короткий, но довольно крутой подъем, преодолев который надо было сразу остановиться и стрелять сверху в идущую на подъем лошадь милиционеров. Николай так и сделал. Едва его изнемогавший жеребец преодолел подъем, он его остановил, взял винтовку и стал целить в голову лошади бегущую мерной рысью, будто не чувствуя тяжести ни саней, ни пятерых человек в тулупах, идущую в подъем словно по ровному месту… Тут как специально невидимые в ночи облака раздвинулись, выглянул месяц и все: снег, деревья, санный путь… осветились серебристым неярким светом. Николай, наконец, понял, почему не смог оторваться – сани преследователей тащила лошадь необычной бледно-желтой масти, это оказалась «Лимонка». Надо было стрелять… но он не мог, в нее не мог. По мере приближения все яснее становилось видно, что происходит в санях.

– Ну-ка ты… чего ковыряешься, давай живее! – отчетливо слышался голос и тут же щелкнул кнут, опустившийся на спину «Лимонки». Она не отреагировала, как шла, так и продолжала идти, мерной рысью, разве что всхрапнула от незаслуженной боли. То, что удар кнута не возымел действия, видимо, не понравилось тому, у кого тот кнут был в руке, он привстал в санях, размахнулся, чтобы еще сильнее «ожечь» строптивую кобылу. Теперь Николай хорошо увидел милиционера с кнутом, до того заслоненного «Лимонкой», он был у него на «мушке». Но и Николай из за своего невольного промедления стал видим из саней.

– Вот он, гад! – крикнули из саней.

Выстрел трехлинейки и автоматная очередь слились воедино, отозвавшись гулким долгим эхом. Милиционер, правивший санями, выронил кнут и боком вывалился из саней на снег. Повалился навзничь и Николай Мартьянов, пули из ППШ сделали «строчку» на его полушубке чуть ниже груди…

«Лимонка» привезла свои сани в Глуховку утром следующего дня. В санях лежали убитый наповал старший милиционер и тяжело раненый главарь бандитов. Взмыленная, обессиленная, с пораненными ногами и исполосованной спиной, «Лимонка» остановилась возле правления…. Сбежался народ. Не сразу, но в бородатом, хрипящем и плюющемся кровью бандите опознали возмужавшего Николая Мартьянова, сына раскулаченного первого деревенского богатея Прокофия Мартьянова… Пока одни милиционеры пошли в правление звонить в райотдел, другие заводить свой застывший на морозе автомобиль…

Едва до Якова Фомича дошла весть, что привезли Николая, и что догнала его «Лимонка», он, как был с перевязанной головой, кинулся к правлению и обомлел от вида в каком пребывала его любимица. Не говоря ни слова, он прямо там же начал ее выпрягать, чтобы немедленно вести ее в хлев, в тепло…

– Дядь Яш… – услышал Фомич слабый прерывистый голос. – Подойди…

В санях лежал один Николай. Убитого им милиционера отнесли в правление. Его никто не охранял, да и любопытные зеваки уже насмотрелись, и рядом никого не было.

– Хххы… дядь Яшь… все-таки догнала меня твоя «Лимонка»… Стрелять в нее хотел… не смог… – Фомич молча продолжал выпрягать. – Дядь Яшь… Христа ради… в Федосове почтальонша живет, Нюрой зовут… понесла она от меня. Ты один сейчас… Христа ради, помоги ей, мне все одно неково боле просить… А меня теперь хоть так хоть так, не помру, так к стенке…

Яков Фомич вновь промолчал, взял «Лимонку» за уздечку и повел прочь…

Они умерли почти одновременно, Николай по дороге в райцентр, а к вечеру того же дня околела и «Лимонка»…

7

– Вот здесь это случилось, – пожилая женщина указала на ползущую в короткий подъем проселочную дорогу с пробитыми колесным трактором колеями. Про то мне дедушка перед самой своей смертью в шестьдесят втором году рассказал и про отца тоже. Говорит знай, но молчи про это, что от дезертира ты рождена. Что никакой он не враг народа, а просто так уж у него жизнь сложилась. А я ведь тогда в техникуме училась в Рошале, комсомолкой была, и для меня все это… даже плакала от горя. То безотцовщиной себя считала, а как про отца узнала – еще хуже. Потом за жизнью-то как-то вроде и забыла, а вот сейчас… Сама уже старая стала, чего уж. Вон скольких живоглотов дети и внуки живут и не стесняются того, что их родители и деды и раскулачивали и убивали и еще чего только не творили, а уж мне-то чего хорониться… да и вам. Родителей ведь не выбирают…

Стоял 2002 год, пятидесятидевятилетняя дочь Николая Мартьянова по официальной версии не знавшая ни отца, ни матери, умершей в родах, носящая фамилию Якова Фомича, считавшегося ее дедушкой… Так вот, она собрав все свое потомство, двух сыновей и четверых внуков, под благовидным предлогом сбора брусники, поведала им историю своего появления на свет, и историю «Лимонки», которую всяк по своему любили и ее отец, и названный дед…

В оформлении обложки исползовано изображение с сайта

https://pixabay.com/ru/photos/лошадь-пастбище-природа-животные-197199/ по лицензии Public Domain