Инкубья дочь

– Господин Ныряльщик, – схватившись за сердце, начал он и, увидев Четово лицо, забыл, что собирался сказать. – Что с вами?

– Происки темных сил, – с готовностью пояснил Ныряльщик, радуясь собственной честности. – Все никак не уймутся.

– Да, кстати, по поводу этих самых сил, – падре вспомнил, о чем хотел говорить и заговорщицки понизил голос. – Я вам сразу забыл сказать, но в гостевом доме иногда призрак безобразничает. Мертвая женушка давно почившего винодела. Так ее, если что, святая вода не берет! Тут вино нужно, – падре покопался за пазухой и вынул оттуда заветную бутылку. – Вот у меня завалялось. Я освятил ее, так что пользуйте смело. Лейте из нее прямо на призрака, если сильно донимать будет.

Уже через пять минут Чет вернул бутыль в бар и, поражаясь собственной удачливости, вытянулся на кровати. Если бы он знал, что вечер закончится именно так – не парился бы. Хотя, в глубине подсознания ерзала предательская мыслишка – не вино было главной целью сегодняшнего общения с девчонкой колдуньей. А что? Кружавчики? Может, и они. Хотя теперь все это не особо важно. Важно выспаться, пока молчит призрачная болонка.

***

Все праздновали, и только Белку праздник обошел стороной. Ее не привлекал ломящийся от угощений стол. Добрую половину угощений девушка наготовила своими руками, а свое обычно не привлекает. Своим лучше угощать.

Праздник. Веселые фонарики, шляпы и ленты. Разговоры ни о чем, сплетни сельских матрон, хихиканье девушек, неумелая бравада парней. Все радовались, а на Белку снова напала тоска. Она смотрела на общее веселье и старалась казаться незаметной. Когда начались танцы, ей и вовсе захотелось уйти.

И она ушла. Пока пробивалась через толпу, кто-то в порыве веселья ухватил ее за талию, кто-то тянул за руку, пытаясь втащить в пестрящий летящими подолами танцовщиц круг. Белка ловко вырвалась и убежала во мрак.

Гулять одной оказалось приятнее. Цикады поют, и вторит им из кустов запоздалый соловей. Его срок прошел в конце весны, а он все распевает, все не угомонится – настойчивый какой!

Белка прошла до конца улицы и спустилась к большому озеру, чьи берега терялись в космах плакучей ивы. Она ступила на деревянный мосток, с которого рыбачили и полоскали белье, прошла по шатким дощечкам, присела у края, скинула обувь и свесила ноги воду.

Белые тугие икры тут же ожгло холодом. Приятно! Белка задрала повыше подол, чтоб не замочить, подвигала ногами, взбивая легкую волну. От этого дрогнула в темной глади отраженная луна, рассыпалась неровными кусочками.

Белка вздрогнула. Ей показалось, будто шевельнулся впереди каменный пятикрылый ангел, что одиноко торчал посреди водной глади. Он стоял на отмели, воткнутый в песок, и мальчишки – те, кто похрабрее – днем забирались к нему на плечи, чтобы порыбачить.

Померещилось. Просто луна слишком яркая. Такая яркая, что режет глаза. А еще перед уходом Белка украдкой отхлебнула грога из чьей-то кружки, оставленной на краю стола. Падре не увидел.

После грога в голове образовалась приятная замутненность. Голова чуть заметно кружилась. Белка закинула лицо к небу и зажмурилась. Холодное течение огладило ее по ноге ласково и призывно. Мечты, которым не суждено сбыться.

Из всей троицы Белка налилась и созрела первой. Грешные мысли будоражили ее ум лет с тринадцати, но до определенного момента они были просто абстракцией, ведь ни один парень в Ланьей Тиши не привлекал инкубью дочку настолько, чтобы мечтать о нем всерьез. А потом падре Герман показал картинки из Святого Писания и пошло поехало. Святой Ныряльщик – сперва расплывчатый и обобщенный, а потом вполне конкретный – Либерти Эй. Только он.

Только он один владел ее сердцем, а значит и телом. Но теперь его нет, а, значит, и мужчин, и отношений, и любовий этих разнесчастных для Белки больше не существует!

Холодная вода с одобрением тронула девичьи пальчики, вплелась в них ощутимо, приятно, будто чьи-то ласковые пальцы. Белка зажмурилась – как хорошо! И ведь вот так же мог ее касаться любимый. Не только ног, всего тела – живота, груди, волос, губ… Ах…

Девушка прерывисто вздохнула, опустила голову, чтобы с тоской взглянуть на бездушную озерную гладь. И глаза ее тут же расширились, а рот приоткрылся.

Из черной воды к ее ноге тянулась рука. Белая, словно кость, с едва заметными синими прожилками, с длинными благородными пальцами, с аккуратными ногтями и – совершенно точно – мужская! Рука настойчиво гладила остолбеневшую Белку, поднималась все выше, к колену. Ощущения от этого были безумные – страшные и одновременно приятные.

Когда ступор закончился, Белка сдавленно пискнула, подпрыгнула и понеслась по скрипучему мостку прочь.

Она бежала, не чуя ног, словно бешеная. Сердце билось где-то в ушах, а перед глазами серебрилась в лунном свете таинственная рука в черной воде, и сверкало на бледном мизинце кольцо. Золотое с розовым камнем.

Быстро-быстро мелькали дома и заборы. Ее обдавало то жасминовым ароматом, то запахом жаркого, несущимся с чьей-то кухни, то будоражащим желудок дымом – жадная соседка, не пожелав делиться продуктами на празднике, единолично коптила во дворе рыбу. Потом пахнуло теплым хлебом. Материн хлеб Белка могла почуять за версту и опознать из тысячи других хлебов. Дом. Милый дом!

Она неуклюже ввалилась в калитку, спешно заперла ее: вместо одного на два засова – даже на тот, старый и проржавевший насквозь, которым отродясь никто не пользовался.

Только посреди родного двора Белка позволила себе остановиться и отдышаться. От шальной беготни дробно стучало сердце, а на щеках проступил жаркий румянец. Белка прижала ладонь к груди, затаила дыхание, огляделась. Двор, как двор. Спит у стены щенок, положив лохматую башку на перевернутую миску. Ведут к куриному ходу крестики птичьих следов. Ветер шевелит густую крону молодого дуба, что растет возле дома. Все спокойно. Или не все?

Девушка открыла входную дверь, зашла и тоже незамедлительно заперла. Подергала. Убедившись, что дом надежен, как крепость, поднялась по лестнице в жилое помещение.

Запах выпечки приятно щекотал ноздри. От большой белой печи шел жар. Уютно горела на столе газовая лампа. Серые бархатные мотыльки бесшумно кружили у стекла.

– Нагулялась уже? Ну и хорошо, – с облегчением выдохнула Белкина мама, которая, несмотря на годы, была такой же цветущей и хорошенькой, как дочь. – Поешь, – она вынула из печного зева пирог и поставила на стол.

Пирог оказался хорош, румян и заманчив. Выполненный в виде Священного Летнего Цветка, он был восхитителен! Настолько восхитителен, что Белка моментально забыла про страхи и непонятные озерные видения. До них ли, когда смотрит на тебя со стола эдакое пышущее жаром румяное чудо из золотистых с бурым загаром лепестков, внутри каждого из которых запечен кусочек цветного мармелада. В животе заурчало так оглушительно, что Белка окончательно забыла про пальцы и кольцо. Мало ли в окрестных озерах колец и пальцев?

Благоговейно ухватив крайний лепесток пирога, голодная дочь в восторженно закрыла глаза и поняла, что вкушать сей шедевр кулинарии можно, лишь освободив совесть от всех сегодняшних дел. А что там на сегодня осталось? Сходить на двор, согнать в загон отставших кур, проверить коз, чтоб не расплескали всю воду из поилки. Да и вообще – надо бы двор понадежнее изнутри запереть. Жаль засов один.

Двором в Ланьей Тиши, как и в большинстве других деревень, звали не только территорию при доме, но пристроенный к этому самому дому скотный сарай, проход в который был прямо из кухни.

Белка сбежала по лесенке вниз. Лампу с собой не взяла. Огниво тоже. Двор хорошо освещала в открытые двери луна. Бледный свет заливал закиданные соломой доски, куриную клетушку, обитатели которой давным-давно спали и видели, наверное, десятый сон.

Белка наклонилась, чтобы подобрать упавший с гвоздя подойник, да так и замерла – задом к выходу. За спиной кто-то был.

– Так и стой, красавица моя. И не поворачивайся.

Голос, прозвучавший из-за спины, был сладким, как мед, мелодичным и холодным, как вода горной реки. А еще он был знакомым. От этого сердце Белки прыгнуло в груди, и сама она прыгнула, громко пискнув, то ли от страха, то ли от восторга. Она сама бы и под пытками не ответила на этот вопрос. Неожиданность происходящего пугала недолго. Восхищение быстро вытеснило страх. Оно было неуместным, но противостоять ему девушка не могла, ведь в дверях сарая, опираясь на косяк, стоял Либерти Эй.

Он стоял и разглядывал Белку жадными и немного безумными глазами, в глубине которых пылало алое пламя. Вода стекала с него – с его длинных белых волос, с благородной одежды. Либерти Эй стоял и серебрился в лунном свете, как призрак. Стоял и смотрел.

Белка не удержалась и громко ахнула. Ныряльщик улыбнулся краем бледных губ, поманил ее пальцем.

– Ты такая…

– Я не такая! Я просто кур проведать зашла, на сеновал слазить за новым… – в панике тут же оправдалась Белка.

– На сеновал, – губы Ныряльщика растянулись шире, блеснули зубы, а глаза прищурились сосредоточенно и требовательно, – я составлю тебе компанию.

– А почему вы сюда пришли? – Белка громко сглотнула, так и не решив для себя окончательно радоваться все-таки надо или бояться.

– А я к тебе, любимая, ты ведь сама меня позвала, – он красноречиво поднял руку и пошевелил пальцами, чтобы ярче сверкнуло кольцо на мизинце. – Я лежал на дне колодца, в темноте, а ты звала меня, любимая, и жгла своим колечком. А я лежал и думал, что ж я с тобой сделаю, когда из колодца-то вылезу. И, кстати, почему я раньше этого не делал?

На мгновение Ныряльщик замолчал, словно спрашивая себя мысленно о чем-то. Белка тоже молчала, хотя примерно представляла ответ на этот риторический вопрос.

Когда Либерти Эй вновь заговорил, она даже вздрогнула от неожиданности, а потом густо покраснела и заткнула уши. То, что она услышала, предполагалось вовсе не для нежных ушек юных дев.

– Перестаньте, пожалуйста, перестаньте, – заикаясь, шепнула Белка. Она вся пылала, вроде бы как от стыда, а вроде бы и нет.

– Ты права, любимая, не нужно слов, только время тратим. Иди же сюда, я так ждал этой встречи.

А как Белка ждала! Только встречу она представляла немножко иначе. Оно все представляла немножко иначе с того самого момента, как ненаглядный Либерти Эй неудачно прыгнул в колодец. Ведь было бы гораздо лучше если б он вообще никуда не прыгал, и не выходило б с ним тогда досадного недоразумения. И кто он теперь? Или что? Девушка взглянула на освещенного лунным светом гостя: омыла взглядом его стройную, широкоплечую фигуру, вгляделась в безупречное лицо, в нетерпеливо колотящие дверной косяк пальцы. Такие красивые пальцы и нежные наверное… Ах… Он то же, чем…кем был всегда. Мечта! Мечта…

Когда человек обретает свою мечту, он старается не обращать внимания на сопутствующие мелкие недостатки. Если же недостатки крупные, он всячески их умаляет. Вот и Белка, лишившись страха окончательно, мысленно уговорила себя, что все не так уж плохо. Если даже ненаглядный Либерти Эй и стал нечистью – подумаешь! По мнению большинства односельчан, она сама – нечисть! А нечисть с нечистью это же наверное нормально?

И она подошла. Бросилась, так сказать, в омут головой. Слава небесам, решимости хватило ненадолго. Едва ледяные ладони Ныряльщика скользнули по Белкиной талии, взгляд ее уткнулся в черные дыры на его груди. Тут страх снова взял верх. Забыв обо всех ожидаемых «сладостях», Белка взвизгнула и одним огромным прыжком отскочила на лестницу. Поднялась на пару ступеней, готовая шмыгнуть в дверь.

– Куда же ты, любимая? – ласковым голосом поинтересовался Либерти Эй, заставив ее застыть. В тоне его отчетливо прозвучало разочарование. – Мы же только начали?

– Простите! Я приличная девушка, я так сразу не могу! Мы так мало знакомы.

– Ну, я ведь не первый встречный? Я твой единственный, возлюбленный! Ты меня сама выбрала. Ты моя, а я твой. Чего нам ждать?

Медовый голос тек в уши, околдовывал, склеивал такой ошеломительной и многообещающей сладостью, что Белка тут же сомлела в нем и опять поддалась.

– Да… вы правы, наверное…

Ныряльщик оторвался от косяка и осторожно двинулся к ней, протянув раскрытую ладонь.

– Иди сюда. Не пожалеешь!

Тут в ситуацию неожиданно вмешалась кошка. Большая, белая, пушистая, как шар, она появилась из ниоткуда и встала в позу. Зашипела, раззявила грозно зубастую красную пасть. Не пройдешь! Кошка – могущественная хранительница любого дома. Она приходит в него на службу, чтобы оберегать жильцов от нечистой силы. Она властвует над мышами и дает советы домовым. Она поет песни младенцам и насылает на них добрые сны.

Белка протрезвела. В мгновение ока миновала лестницу и скрылась за дверью. Щелкнул засов. Либерти Эй устало взглянул на кошку, погрозил ей пальцем.

– Знаю, что в дом не пустишь, но на двор-то я зашел, – он самоуверенно помахал в воздухе кольцом. – Сила любви тебе не подвластна. Меня теперь ничего не остановит. Завтра еще приду.

Он развернулся и с достоинством зашагал на выход. Кошка сердито хмыкнула, ухмыльнулась в усы и раздраженно хлестнула хвостом.

Глава 3. Упырь

Белка нервничала. И это мягко сказать!

А когда она нервничала, она либо готовила, либо ела, либо убиралась. Сейчас кусок в горло не лез, поэтому Белка сперва ударилась в уборку, ведь о том, чтобы лечь спать, не шло и речи.

Сперва она перемыла всю посуду. Два раза. Потом, глядя на блистающие фарфоровые тарелки с цветастыми попугаями – неизменное приданое, переходящее от матери к дочери уже несколько поколений в ее семье – вздохнула и взялась за метлу. Подмела весь дом. Переставила с места на место все, что можно было переставить: стулья у колченогого стола, фарфоровые фигурки барашков на деревянной этажерке. Старинное бархатное кресло из дворцового гарнитура (еще одну семейную реликвию) поменяла местами с растущим в кадке болотным папоротником. Папоротник этот неумело замещал собой пальму, в виду отсутствия последней.

Уборка не помогла от слова «совсем». «Что же теперь делать? – недоумевала Белка. – Радоваться или страшиться?» Сердце с уверенностью убеждало радоваться, а здравый смысл настоятельно советовал впадать в панику и орать: «Караул!» Даже понимая всю опасность ситуации, Белка все же невольно выбирала сторону сердца. Пытаясь всячески умалить негативные моменты случившегося, она мечтательно жмурилась, глядя, как за окном прорывается из-за горизонта алая полоска зари.

Вместе с рассветом к Белке пришло осознание. Ей обязательно надо рассказать о случившемся хоть кому-то, иначе ее разорвет от эмоций. Падре и мама отпадали сразу. Падре накажет, не дослушав. Мама не дослушает, потому что скорее всего рухнет в обморок. Остаются девочки. Белка тоскливо вздохнула. Эти ведь смеяться будут и обязательно напомнят про глупость идеи с приворотным кольцом. Помогут? Точно не помогут.

А кто поможет? И тут ее осенило, словно вспышка перед глазами промелькнула. Есть один человек, и взаимодействовать с темной стороной его прямая обязанность!

***

Всю ночь Чет спал, как младенец. Его не тревожили ни настойчивые соловьиные трели, ни громкая музыка продолжающегося праздника, ни задушевные песни подвыпивших селян.

Утром его разбудил запах. Запах тянулся с первого этажа и таил в себе волшебные ароматы жареного бекона, приправ и кофе.

Привыкший к казенным харчам Чет сперва не поверил собственному носу, но запах не исчез, даже когда он резко поднялся с кровати, лишь сильнее стал и отчетливее.

Ныряльщик спустился на первый этаж, зашел в кухню. Аромат чуть не снес его с ног.

Словно пухленький продуктовый ангел, возле печи суетилась Белка. Она как раз ставила турку с кофе на подставку, сделанную из круглого древесного спила. А рядом на столе стояла тарелка с омлетом. Омлет этот являл собой зрелище просто фантастическое и пах жареным лучком и тем самым, учуянным со второго этажа, беконом. Вафля, оглушительно мурлыча, вилась около Белки, неуклюже терлась об нее, то и дело вжимая девушку в стол.

– Доброе утро, чем обязан? – поинтересовался Чет, не отводя глаз от еды.

– Доброе, – скромно потупилась незваная, а вернее присланная небесами гостья. – Я вот тут подумала, что было бы неплохо… – она не закончила фразу, но Чет суть понял и решил, что девицу послал падре.

– Передай падре Герману от меня спасибо.

– Падре Герману? – Белка испуганно вздрогнула. Кофе плеснул из турки бурой волной. – Да я… в общем… я хотела поговорить с вами лично.

– Валяй, – непонимающе пожал плечами Чет и потянулся к омлету. На голодный желудок происходящее казалось слишком непонятным и туманным. Возможно, на сытый все изменится – по крайней мере станет яснее. – Давай, рассказывай и не стесняйся. Все свои.

– Понимаете, – сконфузилась от такой прямоты Белка, – я хотела поговорить с вами о ваших коллегах.

– О тех, что остались в Башне Порядка?

– Нет, о тех, что в Ланьей Тиши, – почти шепотом произнесла девушка. Ее откровение вызвало у Чета лишь ухмылку, еще не сытую, но близкую к тому.

– Все они лежат на дне колодца.

– Не все. Я видела одного из них. Он подходил к моему дому.

– Прямо так и подходил? – Ныряльщик вопросительно приподнял бровь, застыл на несколько секунд, размышляя. В Четовой голове все сложилось быстро: Ланья Тишь кишит призраками, и, верно, в их дружную компанию затесался кто-то из Ныряльщиков. Странно конечно. Все это происки тьмы, от которых должна защищать «сотрудников» Света специальная печать. Хотя, какая, к инкубу, печать? Это же Ланья Глушь, а здесь все не как у людей.

– Да. И сегодня, думаю, тоже придет.

Белка кивнула, томно прикрыла глаза, и лицо ее при этом стало мечтательным и отрешенным. Чет тоже кивнул. С сомнением. Странная девица, жалуется на призрака, а сама будто и рада, что тот к ней явился.

– Тогда и я зайду, – успокоил собеседницу, продолжив трапезу.

Надо заметить, что пищу он вкушал не один. Вафля получила свой выжатый «притираниями» кусок мяса с костью и теперь неподобающе бодро грызла его в углу, иногда по привычке приговаривая неотъемлемое кошачье «мало-мало».

– Смотри, зубы не поломай, – урезонил старуху Чет, но та его, конечно, не услышала.

Белка ушла.

Закончить с завтраком Чету не дали. Посреди кухни заклубилось, заискрилось, и вскоре там возникла госпожа Пинки-Роуз с Магдаленой на руках, встревоженная и крайне недовольная.

– Что вы себе позволяете, молодой человек? – строго отчитала Чета. – Может, я и позволила вам погостить, но таскать сюда своих мерзких дружков совершенно не позволяла!

– Каких еще дружков? – не понял Ныряльщик, на что призрачная хозяйка строго указа ему на дверь.

– Якшаться с какими-то призраками, это просто неприлично!

– Так вы, тетушка, вроде как и сами… – рискнул подколоть ее Чет, за что тут же получил заслуженную порцию упреков и несогласия.

– Даже не смей меня с кем-то там сравнивать! Я благопристойная вдова, пусть и мертвая… совсем немного, а там… – она задохнулась от гнева и трагически прикрыла глаза. – Безобразие! Форменное безобразие! Распутство и стыд.

– Ладно, заинтриговали. Сейчас я взгляну на это ваше распутство, – пожал плечами Чет и двинулся к входной двери. Как только ее открыл, в лицо ему полетел знакомый булыжник. В этот раз парень ловко увернулся. – Папа, вы опять в меня кидаетесь? Что на этот раз?

– Будто не знаешь, мерзкий святоша! Я предупреждал, чтоб ты даже не дышал возле моей дочери.

– Эта тоже ваша? – уточнил Чет. – Сколько их всего?

– Три. У меня три дочери.

За открытой настежь дверью поднялся и опал вихрь из камней. В центре его во всю мощь развернулся демонический призрак, выдохнул клубы пара, гневно сверкнул глазами и захлестал себе по ногам длинным хвостом.