Партизаны

— Значит, идем в сквер.

Они миновали фургон и почти прошли арку, когда сзади, за их спинами со стуком сдвинулась по направляющим боковая дверца.

— Граждане родители!

Андрей увидел, как мертвенно побледнела жена, и поспешил обернуться первым.

— Ой, здравствуйте! — сказал он.

Из фургона выбрались двое. Худой молодой парень с серьгой в ухе в рваных джинсах и аляповатом, отороченном искусственным мехом по вороту кардигане и полная, за сорок с хвостиком женщина в зеленой юбке-плиссе и наглухо застегнутой синей куртке. Высунув язык, парень тут же принялся выстукивать что-то на планшете. Женщина, ступив на асфальт, окунула плохо накрашенное лицо в распечатку.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы Воронковы или Старовские?

— Мы — Щукины! — сказал Темка.

— Да? — удивилась женщина.

— Щукины, это точно, — подтвердил Андрей.

Молодой парень, не отрывая взгляд от планшета, кивнул.

— Есть такие.

— Чистые? — спросила женщина.

— Одно предупреждение полгода назад.

— Здравствуйте, — подошла, встала рядом со мной Ника.

Она овладела собой, но пальцы, просунутые в мою ладонь, так и норовили сжаться.

— Здравствуйте, — без удовольствия сказала женщина, сложила распечатку и наклонилась к Темке: — Как ты себя чувствуешь, мальчик?

Улыбка ее была фальшива.

— Хорошо, — бодро сказал Темка.

Слава богу, он не оглядывался ни на Андрея, ни на Нику. Ведь если ребенок, отвечая на вопросы, ищет одобрения или разрешения родителей, значит, он не самостоятелен, значит, они оказывают на него психологическое — это-то уж точно — давление. С такими родителями разговор короткий.

— Куда вы идете? — спросила ювенальщица.

Сука, подумал Андрей. Тварь.

— Гулять, — ответил Темка.

— В сквер, — добавил Андрей.

— Это полезное и обязательное занятие.

Женщина, словно играясь, слегка хлопнула мальчика распечаткой по лбу. Ей было можно.

— Паспорта, метрика, медицинские карты с собой? — спросил в это время парень.

— Конечно, — сказал Андрей, растягивая губы.

Почаще улыбайся, напомнил он себе. Лучше прослыть идиотом, чем навлечь подозрение в неискренности своей мрачной физиономией.

— Ксерокопии?

— Да.

Андрей достал пакет с документами и выбрал нужные бумажки. Парень сфотографировал их на встроенную в планшет камеру. Ксерокопии вернул со словами:

— Теперь не надо, теперь все электронно.

— Ну, так даже лучше.

Андрей убрал документы. Парень тряхнул серьгой в ухе, изучая что-то на экране.

— Но вы все равно носите пока. Мало ли, — сказал он.

Весь его занятой вид говорил о том, что к защите детей он подходит исключительно серьезно. Изо дня в день печется об их свободе от родителей. Где он вырос? — вдруг подумал Андрей. В детском доме или в приемной семье? Вряд ли у нормальных, у биологических родителей. Может быть, даже сам от них лет с семи избавился. Такому теперь с детского сада учат.

— Понятно.

— Медкарту не убирайте, — попросил парень.

— Простите.

Андрей снова полез за пазуху. Ничего-ничего, мы и во второй раз достанем, и в третий, если надо. И в четвертый. Мы — положительные родители. Не препятствовали ювенальной службе и не собираемся.

Так, тихо ее ненавидим. Про себя.

Парень просмотрел на просвет водяные знаки, считал ультрафиолетовые метки. Андрей больше следил за Никой и за Артемом. Темка как-то даже меньше беспокойства вызывал. Ника прятала пальцы рук за спиной.

— Я смотрю, вы давно не ходили к психологу, — сказал парень.

— У нас по расписанию — в следующем месяце, — сказал Андрей.

— То есть, все в порядке?

— Не знаю, это только психолог скажет.

— Аптечка есть?

Андрей с готовностью сбросил рюкзак с плеча.

— Конечно. Мы же понимаем, что без нее нельзя.

Он потянул «молнию».

— Показывать не надо, — кисло произнес парень.

— У нас и соки…

— Я понял.

Ника чуть слышно выдохнула.

— Артем, — обратилась к ребенку женщина, — а ты знаешь куда звонить, если папа ссорится с мамой?

Темка задумался.

— В «скорую ювенальную»?

— Да, можно и туда, — кивнула женщина. — Даже лучше. Даже если папа просто повышает голос. На тебя же папа не повышает голос?

Темка посмотрел ей в глаза.

— Нет. Мы же ходим к психологу.

— Ах, да-да.

Женщина еще раз заглянула в распечатку. Губы ее зашевелились. Она перечитывала пункты методических указаний. Может быть, искала, к чему прицепиться. Андрей безмятежно ждал. Не тяни, дура.

— Ну-у…

— У них все чисто, — сказал парень, отрывая взгляд от планшета. — Сеансы толерантности, сексуального просвещения, индивидуальные приемы. Везде есть отметки.

— Что, идеальная семья? — с сомнением спросила представительница ювенальной службы.

— Ну, должна же быть хоть одна.

— Ладно, — помедлив, сказала женщина. — Пусть идут, Владик. Все равно не Воронковы и не Старовские.

— Вы свободны, — сказал парень, возвращая медкарту.

Темка требовательно протянул руку:

— Мам.

Ника сжала ладонь сына. Андрей спрятал документы. Втроем они медленно покинули арку и выбрались на дорожку, идущую параллельно выезду на шоссе. За их спинами, прошелестев, клацнула дверь фургона. У Андрея было такое чувство, будто это схлопнулись, выпустив их, ворота тюрьмы. Он непроизвольно выдохнул. На этот раз пронесло.

— Все? — спросила Ника, едва они сделали десяток шагов.

Кожа ее лица порозовела.

— У нас все в порядке, — сказал Андрей, памятуя, что ювенальная служба может фиксировать их разговоры через направленный микрофон. — Мы же нормальная семья.

— А вдруг у них какие-то новые порядки?

Они прошли мимо огороженного сеткой асфальтового кармана. Поодаль росли молодые, видимо, недавно посаженные березки. Земля вокруг них была вскопана и набросана комьями.

Рядом ходили какое-то птицы, выискивая червяков. Дрозды? Не дрозды? Андрей не знал. Хлопок глушителя проезжающего автомобиля их спугнул, и они быстро расчертили светло-голубое небо своими стремительными черными силуэтами. Стрижи? Темка взмахнул свободной рукой, пытаясь подражать птицам, но тут же прекратил, подумав, наверное, что это могут неверно расценить. Андрей горько хмыкнул. Из такого ребенка разве получится человек? Нет, получится непонятное, ущербное существо, внешние ограничения перерастут во внутренние, это вызовет конфликт с потребностями, которые будут принимать странные, извращенные формы. А там уж…

Надо уезжать, вдруг ясно понял он. Продавать квартиру и бежать с Темкой в глушь, где о ювенальных службах и слыхом не слыхивали. Россия большая, всюду камеры не поставишь. В большинстве деревень, наверное, расскажи о том, что дети имеют больше прав, чем их родители, засмеют. Перебесием городским посчитают. А там ведь и за водой можно сходить, и на ручей, и в лес за ягодами, не боясь, что из кустов выскочит какое-нибудь задрипанное существо с серьгой в ухе и начнет лепить предупреждения и штрафные баллы. Детский труд! Как можно! Голыми ногами в воду! Ах, он еще и лягушек руками! Антисанитария и пренебрежение родительскими обязанностями. Изъять!

Изымать, зараза, у них ловко получается. Европейский опыт! Не пропьешь. Выбирают время, и — с полицией, под видеофиксацию, с необходимыми бумажками, с дежурными улыбками и успокаивающими словами. «Конечно-конечно, если ничего не подтвердится, вы получите вашего ребенка в целости и сохранности». Или: «Как только вы выполните основные условия содержания, ваш ребенок немедленно будет возвращен из детского накопителя, приюта, от временных родителей».

Ага-ага, все уши и развесили…

Мелькнула чугунная ограда. Андрей удивленно оглянулся. Оказывается, они уже пересекли шоссе, миновали несколько коттеджей, выросших на крохотном пятачке, и велосипедную стоянку. Он и не заметил. Как так? Андрей выругал себя. Соберись, родитель! Где глаза потерял?

Темка обернулся, и Андрей подмигнул сыну.

Они вступили в сквер. Асфальтовая дорожка зигзагом побежала между липами и осинами. Справа и слева возникали площадки — то со столами для игры в пинг-понг, то с тренажерами, то просто со скамейками и квадратно-подстриженными кустами.

Темка чинно пошел впереди, выглядывая за деревьями блеск воды. Ему был интересен пруд в центре сквера. Там можно было покормить уток, можно было понаблюдать, как они плавают, можно было стать на время самим собой.

Ребенком.

На высоте тридцати метров, над деревьями с тихим стрекотом пролетел дрон.

Ника даже с шага не сбилась, и Андрей мысленно ее обнял. Молодец, милая. Пусть летают. Стационарных камер им, видишь ли, мало. Они боятся упустить даже крохотный наш просчет. Сволочи, Ника, я согласен, сволочи.

— А после сквера пойдем в кафе? — спросил Темка.

— Конечно, сынок, — ответила Ника.

— Только вы смотрите, мне мороженого нельзя.

Темка заботился о том, чтобы они помнили, что он недавно болел горлом.

— Хорошо, — улыбнулся Андрей.

Сквер был огромен и почти пуст. Только на дальнем конце за деревьями мелькали фигуры людей в спортивных костюмах. То ли группа легкоатлетов проводила тренировку перед соревнованиями, то ли выводок любителей физической культуры принимал воздушные ванны. На них Андрей почти не обращал внимания. Он высматривал семейные трио — папа-мама-сын, папа-мама-дочь. Впору плевать через левое плечо: пронеси, господи.

Тот же дядя Саша Привалов рассказывал: подходит к вам в сквере, на детской площадке такая вот семья. Мол, здравствуйте, здравствуйте, как вашего зовут — так-то, а нашего так-то, прекрасная погода, не правда ли?

А дальше чистая психология. С ребенком же вроде свои, с такими же проблемами люди, можно и пожаловаться на придурков в правительстве, и обсудить волнующие темы вроде ювенальных тестов и секс-просвета, можно поделиться опытом, как готовиться к визиту «ювенальщиков» в квартиру, что прятать, что, наоборот, выставлять напоказ, что помнить как «Отче наш».

Расстаетесь вы чуть ли не друзьями. Они даже машут тебе руками. Очень приятно, очень приятно!

А через двести метров и тебя, и жену, и ребенка твоего принимает группа ювенального перехвата, выскакивая из двух микроавтобусов, и показывает вам замечательную запись с тем, что вы наговорили своим новым «друзьям».

Дядя Саша Привалов назвал это сучьим ходом. Грамотный сучий ход. На разобщение. На изоляцию семей друг от друга. Чтобы все во всех подозревали предателей.

— А можно мы уже к пруду пойдем? — спросил Темка.