Сад небесной мудрости: притчи для гармоничной жизни

– Все правильно, так и должно быть. Ну и что, ты вправду думаешь, что если сможешь сидеть здесь часами, днями или месяцами, опустошая свой ум, то найдешь ответы на эти вопросы? Ты думаешь, что так ты освободишься от болезней, от утрат дорогих тебе вещей и близких людей? Ты думаешь, что освободишься от самого старения или удержишь энергию тела и ума, покидающую тебя день ото дня, – одним словом, ты думаешь, что не умрешь?

– Думаю, что ты прав: думаю, что даже если я смогу усидеть здесь, освобождая свой ум до пустоты, сохраняя спокойствие и безмятежность в течение длительного времени, стойко снося жару и холод, дожди и зной, то все равно я когда-нибудь заболею, неизбежно состарюсь, не смогу больше сидеть здесь и наконец умру.

– Ну а раз так, пожалуйста, – настойчиво прошептал он мне, – пожалуйста, послушай меня хорошенько, и ты научишься истинной медитации, научишься использовать ее для наших конкретных целей.

Камалашила снова уселся рядом со мной, но на сей раз он устраивался с такой основательностью, что мне показалось, что больше он уже никогда не вскочит.

– Есть три способа медитации, – начал он, не покидая свою медитативную позу. – Начнем с первого. Мысленно представь себе образ твоего Сердечного Учителя.

Это было легко сделать и легко удержать: видеть Ее – пусть даже всего лишь внутренним взором – всегда было для меня и отдыхом, и утешением.

– Первым врагом медитации, – снова зашептал он, – является некая разновидность лени: иногда просто нет настроения медитировать.

Поэтому будет очень неплохо – и мы это проделали – напомнить себе о неотложной и священной необходимости нашей медитации. А еще очень неплохо, – тут он хихикнул, – выбрать такой объект для медитации, чтобы он был не только важным для практикующего, но и доставлял ему радость. Думаю, сегодня ночью ты лениться не будешь. Теперь время от времени, – продолжал мой наставник, – я буду щелкать пальцами. Я хочу, чтобы ты внимательно отслеживал состояние своего ума и сообщал мне, где он пребывает в тот самый момент, когда раздастся щелчок. Таким способом я покажу тебе других врагов медитации и научу, как их побеждать.

Я сосредоточил свой ум на Ее прелестном образе, что привело меня к мыслям об этом Саде, а это, в свою очередь, заставило думать о том, что уже, наверное, поздно, я вряд ли высплюсь и едва ли буду в состоянии как следует работать в библиотеке… щелк!

– Где был твой ум? – спросил Камалашила.

– Я упустил мысленный образ и стал думать о работе, – удрученно ответил я.

– Это второй враг, – сказал он, – утрата мысленного образа. Чтобы победить его, ты должен привыкнуть к образу, воспроизводя его в памяти как можно чаще, постоянно от медитации к медитации, причем сама медитация должна быть краткой, но выполняться регулярно и часто, в течение всего дня, так, чтобы ты всегда помнил объект, не выпуская его из памяти. А теперь вернемся к образу.

Я снова представил Ее прелестный образ, и на этот раз мне удалось удерживать его несколько лучше. Мое тело было неподвижным, и Сад был неподвижен. Медитация шла своим чередом. Я совершенно освоился, чувствуя себя все уверенней и спокойней. Дыхание стало медленным, тело неподвижным, и Она оставалась со мной в виде туманного золотого света… щелк!

– Как там наш образ? – спросил Мастер шепотом.

– Неплохо, неплохо, – ответил я. – И сам я спокоен, и тело расслабленно.

– Да нет же, – строго переспросил он, – что с образом?

– А, образ? – сказал я. – Все отлично, стабильно, правда, слегка размыто…

– Я так и думал, – проговорил он слегка резковато. – Твоя медитация попалась на удочку притупленности сознания. Это страшный враг, потому что он почти невидим. В своей крайней форме его различить легче: чувствуешь сонливость, начинаешь клевать носом. А вот когда он принимает тонкое обличье, то буквально становится ядом; он начинает лгать тебе, расписывая, как здорово проходит медитация, хотя на самом деле ты всего лишь пребываешь в разновидности ступора – многие практики медитации вот так даром потратили лучшие годы своей жизни.

– Как же мне быть? – спросил я.

– Выдели особую область своего ума – мы называем ее бдительностью. Научи ее распознавать этого врага, расскажи ей, как тот выглядит, каковы знаки его приближения, но, самое главное, прикажи поднимать тревогу всякий раз, когда в твоем уме будет появляться скука, притупляющая медитацию. А теперь вернемся к Ней.

Я невольно вздрогнул – откуда он знает об объекте моей медитации? – но быстро взял себя в руки. И снова перед моим внутренним взором был Ее портрет, я стал размышлять о ее красоте, вспоминать те многочисленные уроки духовности, которые она преподала мне в этом Саду. Особенно ярко мне привиделась та ночь, когда Она, одетая только ветром и своими золотыми волосами, так невинно подошла к ручью, вытекавшему из фонтана, и без колебаний ступила в его воды…

Воспоминания мои были совершенно лишены грубости или непристойности, вожделения или злого умысла, я просто пребывал в единстве с… щелк!

– Где был твой ум? – снова вопрошал меня Камалашила.

– В хороших мыслях, в благочестивых мыслях, – ответил я, наученный горьким опытом.

– Мысли-то, может, и хорошие, плохо, если они мешают твоей медитации. Ведь ты уже перешел от созерцания образа к иным воспоминаниям, попал в другое место и время – туда, где тебе нравится пребывать, разве нет?

Я признался, что так оно и было.

– Этот враг медитации – умственное беспокойство, постоянное движение мыслей. Он приходит чаще других, и он очень могуч. Добавить тут нечего. Скажу только: бди! Не пропусти его приближение. И помни еще, что у него, так же как и у притупленности, есть свита. Это – пассивность, бездействие: неспособность выхватить меч, когда какой-то из этих врагов пересечет границу твоей медитации.

Для борьбы с притупленностью восприятия заставь себя вернуться к четкости созерцания образа. Начни с общего плана, затем перейди к чертам лица, форме рук и так далее. Если притупленность не проходит, переведи свой ум в высокое синее небо – очень яркое синее небо, умытое солнцем, – пусть твой ум станет этим небом; это освежит тебя, и ты сможешь вернуться к медитации. В крайнем случае встань, побрызгай в лицо холодной водой, ну а уж если и это не поможет, ляг поспи, и все пройдет.

Для победы над беспокойством надо вновь мягко и осторожно собрать свои мысли в сердце. Добейся еще большей тишины, оставайся в неподвижности ума и тела. Замедли дыхание, если надо, снова займись подсчетом циклов дыхания, а затем возвращайся в медитацию. Медитация похожа на полет огромных птиц высоко в небе; снизу кажется, что они скользят в воздухе без усилий. На самом деле их парение – это состояние непрерывной коррекции своего положения: они ловят восходящие потоки воздуха, меняя направление своего полета, всякий раз, когда меняется ветер.

Так и в медитации. Ты должен непрерывно наблюдать и настраивать медитацию, чтобы она была натянута, как гитарная струна: не слишком сильно и не слишком слабо. Тогда в конце концов после многих занятий практикой настает такое время, когда твоя медитация идет как по маслу.

Вот тогда приходит черед следить за появлением последнего врага: это желание улучшать медитацию, когда никакого улучшения уже не требуется. Ну а теперь, следуя тому, что было сказано, снова созерцай картинку.

Я послушался и восстановил в памяти Ее образ, истинный образ. Я удерживал его четко и спокойно, но не прошло и нескольких минут, как послышались слова Камалашилы:

– Вот теперь хорошо. Переходим ко второму виду медитации, который мы называем «решение проблем». Я поставлю перед тобой задачу, а ты однонаправленно сосредоточишь на ней свой ум и попытаешься ее решить. Это очень важная разновидность медитации, в будущем она еще сослужит тебе добрую службу.

– Как скажешь.

– Сфокусируйся на каком-нибудь случае в своей жизни, на чем-нибудь таком, что произошло нежданно-негаданно, но изменило твою жизнь к лучшему.

Я стал припоминать и сразу же вспомнил про горшочек, который забыли в доме моей матушки в праздничный день – День благодарения, тот самый горшочек, который привел меня к ее дверям.

– А теперь давай поразмыслим, действительно ли это была случайность; откуда мы знаем, что это была случайность; можем ли мы быть уверенными, что это была случайность; а вдруг кто-то это подготовил; что могло бы заставить этого кого-то это организовать; каковы возможные мотивы, не важно мирские или возвышенно-духовные. Думай, размышляй, анализируй и, если можешь, делай выводы.

Я глубоко задумался. С точки зрения той роли, которую происшествие с горшочком сыграло в моей жизни, оно, несомненно, являлось очень важным для меня. Правда, мне всегда казалось, что это была простая случайность. Если же это не было случайностью, то я был бы более склонен считать, что меня просто хотели столь незатейливо познакомить с девушкой, чем увидеть за этим событием того, кто мог бы заранее знать, что эта встреча станет для меня вступлением на духовный путь. С другой стороны, если Просветленные существуют, если они действительно видят будущее так же ясно, как мы видим настоящее, то можно предположить…

Тут Камалашила прервал ход моих мыслей:

– Уже поздно. Потом предположишь, пусть это будет твоим домашним заданием. А мы сейчас изучим третий вид медитации. Я хочу, чтобы ты шаг за шагом повторил и вспомнил все, чему я научил тебя этой ночью, начиная с того момента, когда я начал очищать траву от опавших листьев. Очень тщательно просмотри в уме все стадии разминки, подготовки места и твоего сердца к созерцанию; затем пройдись по всем типам медитации и снова припомни всех ее врагов, о которых мы говорили, и способы справиться с ними.

Напоследок посмотри, как надо правильно заканчивать медитацию.

Представь камень, который бросили на середину пруда, и наблюдай круги на воде, медленно расходящиеся во все стороны. Вот так и эта ночь, которую мы провели здесь с тобой вместе – да и любая другая твоя медитация, – есть событие, священное событие, имеющее последствия, которых ты пока и представить себе не можешь; старайся помнить об этих кругах на воде, думай о них и молись, чтобы они как можно быстрее стали волнами помощи и счастья, которые коснутся каждого живого существа вокруг тебя.

Я начал повторять пройденный материал, как Камалашила велел, а сам он молча сидел рядом в какой-то своей глубокой медитации. А потом я задал ему последний вопрос, который пришел мне на ум в самом конце:

– А что должно быть объектом моей медитации, Мастер Камалашила, на что именно я должен медитировать? Какой образ, проблема, требующая анализа, или пошаговый просмотр в моем уме смогут дать ответы на вопросы, о которых мы говорили в самом начале нашей встречи?

– Как всегда, начинай сначала, – ответил он. – Представь перед собой своего Сердечного Учителя и добейся того, чтобы этот образ стал совершенно четким, неотличимым от реального. И тогда попроси Ее о помощи, и если вера твоя будет крепка, то, может быть, – подмигнул Камалашила, – она и придет, чтобы дать тебе наставления.

Глава IV

Жизнь после смерти

Итак, я научился медитировать и начал регулярно – утром и вечером – посвящать этому свое время. Способность моего сознания к концентрации неуклонно росла, и мне удавалось все большее время пребывать в спокойствии и внутреннем безмолвии. Поскольку я продолжал возвращаться к медитации в одни и те же часы, росло ощущение связности между занятиями: казалось, что конец одного перетекает в начало другого. В перерывах между медитациями, в делах моей обычной жизни, на которые уходило все остальное время, явно возросло умение фокусироваться, чувствительность моего внимания чрезвычайно повысилась, я обрел способность глубоко проникать в суть вещей и находить эффективные решения даже в обычных мирских делах.

Однако центром моих усилий всегда оставалась одна и та же громадная проблема: почему простая хорошая женщина, моя мать, вынуждена страдать и умереть в мучениях? Что ж это за сила такая, что настигает каждую добрую и чистую вещь в мире – всякую радость, любовь и дружбу, любое достижение, духовный порыв – и со временем неизбежно разрушает ее, превращает в боль, стирает с лица земли. Я чувствовал, что если бы мне удалось обнаружить эту силу – ведь должна же какая-то причина лежать в основе старения и смерти всех явлений, – то, возможно, я и смог бы изменить эту причину, изменить ее на первый взгляд неизбежные последствия.

Кроме того, несмотря на то, что годы шли, я просто по-человечески, по-сыновьи скучал по своей матери, часто думал о ней, гадал, продолжается ли хоть в какой-нибудь форме ее существование, не заблудилась ли она, не нужна ли ей помощь, можно ли ей вообще хоть как-то помочь и как мне обо всем этом проведать. Меня снова потянуло в Сад, мне казалось, что с течением времени, с ростом моих внутренних достижений мне удастся найти там ответ на любой вопрос.

Я пришел в это благословенное место, как всегда, глубокой ночью; пустыня была неподвижна, и только легкий ветерок разносил волнующие запахи: внутри Сада царило нежное благоухание сирени, посаженной и выращенной человеком, а из-за ограды прилетал слабый, но зато заполняющий все вокруг медовый аромат вереска, который никто и не думал ни сажать, ни выращивать.

Помедлив у ворот, где в прошлые времена мне так часто доводилось стоять, ожидая Ее, я вошел в Сад. На этот раз мне пришло на ум попробовать иной способ отыскать Златовласку: призвать ее в Сад изнутри. Я подошел к огромной чинаре, развесистый полог которой когда-то укрывал нас с ней от нескромных звезд, и снова уселся на простую деревянную скамью.

Я наклонился вперед, подпер голову руками и стал просто слушать ее. Мне удалось прийти в состояние того спокойствия, которому научил меня Камалашила, и теперь между ударами пульса и звуками дыхания, за рокотом большого барабана моего сердца я просто вслушивался, как будто одним этим слушанием ее можно было заставить вернуться сюда.

Мой ум пребывал в состоянии пустоты и безмолвия, настроенный на одну-единственную вещь – на звук ее шагов, на манеру ее ходьбы. Она ходила не как все, а в своем собственном ритме, всегда будто слегка пританцовывая на ходу. Вот этой танцующей походки я и ожидал, ожидал одного только этого звука, ведь глаза мои были закрыты. Ждать пришлось долго, и терпение уже начало было покидать меня…

Наконец какой-то шорох нарушил тишину моего ума, позади себя в темноте я услышал очень медленную, величавую и целеустремленную поступь, принадлежащую столь же целеустремленному человеку, который прошел через калитку. Я обернулся, и в лунном сиянии увидел Мастера Дхармакирти.

На первый взгляд его лицо с грустными задумчивыми глазами и ласковой, почти печальной улыбкой выражало только доброту. Второе впечатление касалось его походки – ровной поступи благородного мужа, военной выправки, говорящей о решительности ее обладателя. И наконец, вы обращали внимание на его строгость, суровость его прямого римского носа, могучую шею, но самое главное – на интеллект, праведность и бесстрашие, которыми пылали его глаза. Он молча стоял, вглядываясь в меня около минуты или чуть больше, и наконец сказал:

– Пойдем-ка прогуляемся по Саду.

Я встал, мы свернули налево, мимо низенькой каменной часовни и пошли на юг, в сторону пальмовых аллей.

– Ты, кажется, о чем-то хотел поговорить? – спросил он, идя со мной под сенью деревьев Сада.

Мои мысли, как часто в последнее время, вращались вокруг смерти, смерти моей матери, вокруг размышлений о том, где она может быть теперь. Но если честно, между нами кроме этой озабоченности у меня была и другая: моя собственная смерть. Я с трудом мог себе это представить, гадая, что же со мной будет, когда я умру, и, самое главное, будет ли Она со мной, будем ли мы после этого вместе.

– Правда ли то, что мы продолжаем жить после смерти, и то, что мы жили до того, как родились?

– Давай лучше я буду задавать тебе вопросы, отвечая на которые ты получишь ответы на свои, – сказал Дхармакирти таким голосом, в котором прозвучала забота о моих переживаниях, казалось, хорошо ему известных. Но я услышал в нем и другие, металлические нотки, которые привели меня к пониманию железной логики, лежащей в основе его слов, заставив вспомнить непобедимые стальные тиски его холодного разума, с помощью которого – еще тринадцать столетий назад, живя в Индии, – он сокрушил ошибочные воззрения в умах тех, кто принял его вызов, вступив с ним в философский диспут.

– Как вам будет угодно.

– Из чего сделано тело?

– Ну, там кожа, кровь, твердые кости и жидкости, внутренние органы, кое-где волосы, чтобы кое-что прикрыть.

– Эти вещи материальны?

– Конечно, их можно потрогать и почувствовать, на них можно надавить, у них есть вес, они могут ломаться и распадаться на части; при большой необходимости, при хирургическом вмешательстве например, их даже вскрывают.

– А из чего сделан ум?

– Не думаю, что об уме можно сказать, что он из чего-то там сделан. Это, скорее, нечто такое заполненное – иногда в большей, иногда в меньшей степени – мыслями, желаниями и надеждами, к которым я прислушиваюсь, когда они проходят через то место, которым является мой ум. Или которое является моим умом.

– А вот эти мысли похожи на части твоего тела? Их можно увидеть, потрогать или разрезать на куски?

– Если ты имеешь в виду, есть ли у них цвет, могут ли они быть твердыми или мягкими на ощупь, теплыми или холодными, могут ли они ласкать мои руки, как морская волна, то я отвечу – нет, ничего похожего. Мысли невесомы, прозрачны и невидимы, как хрусталь в воде, как сам воздух, который несет их постоянным потоком через всю мою жизнь.

– А у твоего ума есть такое его собственное место, где он пребывает? Вот твои руки и ноги занимают же вполне определенное место. А ум?

– Ну вообще-то говорят, что у него есть свое место в голове, под черепной коробкой, в том сером веществе, которое мы называем мозгом… – Голос мой прервался, потому что я почувствовал, как по его телу прошла судорога; он весь слегка задрожал и повернулся ко мне. Его глаза, пристально глядящие на меня, стали медленно загораться, как у дикого зверя, который спал, а теперь, на мою беду, проснулся.

– А ум, стало быть, располагается в мозге? – сурово спросил Дхармакирти.

– Да, по-моему, так оно и есть.

– А почему не в руке? – спросил он, резко схватив обеими руками мое запястье. Ну и силища!

– Ну, может, и в руке… – ответил я, теряя уверенность.

– Ты разве не чувствуешь мои пальцы? – Его хватка становилась все сильнее.

– Еще как чувствую!

– Значит, ты осознаешь и чувствуешь рукой?

– Да-да, осознаю и чувствую, и вообще пусти, мне больно.

– Итак, твое сознание распространяется и в руку?

– Да, – ответил я, начиная вновь обретать уверенность.

– Значит, и твой ум распространяется в руку?

– Ну да, мой ум, мое сознание распространяются по всему-всему телу, до самого края кожного покрова.

– Итак, мы можем сказать, что твой ум располагается повсеместно в пределах твоей кожи?

– Да-да, мы можем так сказать.

– А дальше, за эти пределы? – И снова в обращенных ко мне глазах сверкнула сталь.

– Нет-нет, дальше никак – я не могу чувствовать дальше кончиков своих пальцев. У меня нет сознания за пределами моего физического тела.

– Значит, ты и помыслить не можешь, о… об этой мягкой травке под чинарой у фонтана? – спросил он, заговорщически подмигнув, как будто знал, как часто я вспоминаю это ложе любви.

– Ну, конечно, могу.

– Итак, мы можем сказать, что ум распространяется и туда, за пределы кончиков твоих пальцев, по всему этому Саду?

– Да-да, мы можем так сказать.

– Значит, на самом деле наш ум – невыразимый и дальнобойный – может выходить далеко за пределы физического тела?

– Может.

– Кроме того, он сильно отличается от тела – может летать на огромные расстояния, может мыслить об иных мирах, расположенных намного дальше этих звезд, что глядят сейчас на нас сверху. Так?

– Так.

– Да и вообще ум – эта хрустальная птица – не имеет почти ничего общего с телом. Он не ограничивается этой тугой плотью и костями, его нельзя потрогать, на него не наступить, его нельзя ни увидеть, ни разрезать, ни взвесить, ни еще как-либо измерить. Правильно?

– Да, все правильно.

– Так как же ты можешь говорить, что ум – это мозг, или что он ограничен мозгом, или что он располагается в мозгу, если он может летать, куда ему вздумается, в такие места, где его и найти потом никак нельзя?