Биография – половина поэта. Гомер – это спор семи городов. Тиртей[104] – это легенда о боевой песне. Рембо без биографии был бы половиной поэта (эх бы Паустовскому такую!).
21.10
Можно привыкнуть к усталости, как привыкает к ней рабочая лошадь. Возникает своего рода второе сознание, как второе дыхание при беге. Ноги и руки производят движения механически, как бы без участия разума. А голова работает сама собой, тоже медленно. Мысли текут, как вода.
За изгородями соседейХолмы наметаны стогами.Течет за медленной беседойВино в граненые стаканы.03.11
Ого! Приехал генерал!Скорее: пуговицы, петли,Гляди, сержант, небритых нет ли.Ну как? Ну что?Да пооралНасчет постелей и матраца.Да, он найдет, к чему придраться.12.12
Моей простреленной рукеЗнакомо чувство непогоды.Далёко на большой рекеГудят в тумане пароходы.27.12
Нестеровский[105], жестоко скучающий в неуютной и скудной редакции бригадной газеты. Высокий, с лицом Черкасова, с большими, нескладными руками. Хорошо знает современных французов и очень плохо современных русских.
Мы с ним сошлись, и я, проголодавшись по нежности, сразу ее почувствовал.
«О поэзии у меня особое мнение. Сейчас ее нет, – говорит он. – Симонов – мещанский писатель». Обо мне он отзывался, как и все другие: «Здорово, но слишком умно. Это – головная поэзия. И это не для всех». И попросил: «Прочтите что-нибудь другое, лирику».
31.12
Что же делать? Я на пороге двадцати четырех лет. И ничего еще не сделано. Время уходит и вместе с ним надежды быть полезным. Двадцать четыре года! Для поэта это зрелость, для прозаика – молодость, для ученого – пеленки. Но плоды дает нормальное детство. А я…
1944
09.01
Неделями мне не удается подумать о стихах, даже записать несколько строчек в записную книжку. Я растрачиваю себя на сидение взаперти над раздражающими бумагами. ‹…›
Волгу я вижу только из окна. Она – белая, ровная плоскость.
Стихотворения
Пьяный корабль (Из Артюра Рембо)[106]
Когда я вверился бесстрастным волнам рек,Я не был, как всегда, влеком бичевщиками.Индейцы-крикуны направили мой бег,Бичевщиков прибив над косяками.Теперь уже ничто не трогало меня –Фламандское зерно и английская пряжа,Когда с командою окончилась возня,Я плыл по воле Рек, лишившись экипажа.В свирепой толчее, дрожа от торжества,Как мозг младенца глух, я мчал другую зиму,И расшвартованные полуострова,Напора не сдержав, проскакивали мимо.Меня благословил упругий ураган.Как пробка я плясал, не зная дня и ночи,Забыв средь жерновов, что катит океан,Дурацких фонарей расплывчатые очи.Зеленая вода текла в мое нутро,Как мякоть яблока, мне это сладко было.И хрупкие рули слизнула, как перо,И пятна черных вин с блевотиной отмыла.С тех пор я был пленен поэмою морей,Притихнув, я глотал настой созвездий млечных,Где голубой водой плывет без якорейПродолговатый труп в своих скитаньях вечных;Где, вдруг окрасив синь, и тихий ритм, и бредСильнее ваших лир, забористей, чем зелье,В напруженной тиши горчайший брезжит светИ бродит рыжина любовного веселья.Я знаю смерч, прибой, водоворот, борейИ небеса, грозой расколотые с краю,Зарю, смятенную, как стая сизарей,И то, что никому увидеть не желаю.Я видел низкое светило по утрамИ сгустки синие его лучей безмолвных;Я видел, как актеров древних драм,Трепещущие лопастями волны.Я бредил, весь в снегах, в зеленоватой мгле,О поцелуях волн, медлительных и жгучих.В круговращеньи сил, неведомых земле,Я видел синеву их фосфоров певучих.Я месяцы бродил за валом сквозь туман(Меня топтал прибой, как стадо в истерии),Не ведая тогда, что грузный океанОдышливо падет у светлых ног Марии.С цветами я мешал глаза пантер, когдаНевиданных Флорид я озирал угодья.И зрел, как радуги стремят через стадаСквозь горизонт морей упругие поводья.Я знаю смрад болот, подобье старых мреж,Гниющих в тростниках, как труп Левиафана[107],Стремительный обвал глухой воды, и межДалеких падунцов возникнувшие странноБесцветные солнца, и небо из углей,И посреди мелей в коричневых лиманахЧудовищные сны: паденье вшивых змейСо скрюченных ветвей, запутанных в дурманах.Мне б детям показать поющие стадаЗолотоперых рыб. Не зная о причале,Весь в пене лепестков я был. И иногдаРассветные ветра полет мой отмечали.Порой, устав от всех широт и полюсов,Баюкали меня морей печальных стоны,Дарили мне цветы оранжевых лесов.И я, как женщина, коленопреклоненный,Качаясь на борту, не прекращал свой путь,Где, не пугая птиц, пришедших в исступленье,Неосторожный труп, задумавший соснуть,Попятившись вползал сквозь хрупкие крепленья.И вот, как черт космат, покрыт морской травой,Я тот, кто у смерчей заимствовал прическу.Ганзейский монитор и парусник кривойНе в силах выловить мой кузов, пьяный в доску.Свободный, я летел сквозь синеватый свет,Багровый небосвод тараня, точно стены,Покрытые везде – вот лакомство, поэт! –Лишайниками солнц или соплями пены.Весь в пятнах плоскостей, безумная доска,Сопровождаемый веселыми коньками,В то время как Июль ударом кулакаВоронки заставлял синеть меж облаками;Я, слышавший Мальштрем[108] за пятьдесят округИ бегемота вздох, покинувшего тропы,Извечной тишиной переболевший, – вдругЯ начал сожалеть о гаванях Европы.Я видел острова звездистые и тишьБредовых облаков, открытых для ветрила.В такую ночь ты спишь, изгнанница, ты спишьВ миллионе пестрых птиц, о будущая Сила!Я много пролил слез. Как все солнца горьки,Как луны мнительны и как жестоки зори!О, пусть скорее киль расколется в кускиИ хрупкие борта пускай поглотит море!Нет! Я б хотел узнать Европу, где дитя,На корточках присев у лужицы студеной,В пахучих сумерках о чем-то загрустя,Следит за лодочкой, как мятлик оснащенной.Я больше не могу, как птица без крыла,Перегонять суда с перегруженным трюмом.Я больше не сношу огни и вымпелаИ гибкие мосты с их обликом угрюмым.1941Отступление
А у женщин глаза, как ручьи,запрокинуты в небо…Они лежат, как забытые вещи,На полях,полных зеленого хлебаИ убитых женщин.1941Слово о Богородице и русских солдатах
За тучами летучими,За горами горбатымиПлачет БогородицаНад русскими солдатами.Плачет-заливается за тучкою серой:«Не служат мне солдаты правдой и верой».Скажет она слово –лист золотится;слезу уронит –звезда закатится.Чует осень долгую перелетная птица.Стояли два солдата на посту придорожном,ветром покрыты, дождем огорожены.Ни сухарика в сумке, ни махорки в кисете –голодно солдатам, холодно им на свете.Взяла их Богородица за белые –нет! –за черные руки;в рай повела, чтоб не ведали муки.Привела их к раю, дверь отворила,хлеба отрезала, щей наварила;мол, – ешьте, православные, кушайте досыта,хватит в раюживности и жита.Хватит вам, солдатам, на земле тужити,не любо ль вам, солдатам, мне послужити.Съели солдаты хлеба по три пайки.Жарко стало – скинули «куфайки».Закурили по толстой.Огляделись в раю.Стоит белая хата на самом краю.И святые угодники меж облакамипашут райскую ниву быками,сушат на яблонях звездные сети…Подумал первый солдати ответил:«Век бы пробыть, Мати, с тобою,но дума одна не дает покою, –ну как, Богородица,пречистая голубица,бабе одной с пятерыми пробиться! –избу подправить, заработать хлеба…Отпусти ты меня, Пречистая, с неба».И ответил другой солдат –Тишка:«Нам ружьишки – братишки,сабли востры – родные сестры.И не надо, Богородица, не надо мне раю,когда за родину на Руси помираю».Не сказала ни слова, пригорюниласьПречистая.И опять дорога.Опять поле чистое.Идут солдаты страной непогожею.И лежит вокруг осеньмокрой рогожею.1942–1943«Как пахнет Самарканд зимой…»
Как пахнет Самарканд зимой[109],Мне вспоминается сейчас.Я жил его голубизнойНе мучаясь, не горячась.Наверно, почки пялят рты,Наверно, облака бегут,Как белоснежные гурты,Прямой дорогой на Ургут[110].Наверно, старцы (пусть АллахИм даст еще по две жены)Толкуют о своих делахНа солнышке у чайханы.И прут кусты через дувал,И на далекие холмыВеселый март понадевалЗеленоватые чалмы.Шумит вода о водосток,И самаркандская веснаСдувает белый лепестокНа строчки моего письма.1943«Во тьме прифронтовых станций…»
Во тьме прифронтовых станций,Сквозь прошлого мелкое крошевоОпять ощутимость пространства,К душе безнадежно приросшего,И дым непогоды и странствийВ страну неизменно хорошего…1943‹Госпитальная поэма›[111]
IКто знает быт госпиталей!Скучай, страдай, хоть околей.Лежат, как статуи и монстрыОдин в бинтах, другой в гипсу,До глаз в подушках, на весу,И всюду нравственные сестры.Но, впрочем, я не так остер,Чтоб сразу начинать с сестер.IIВ эвакогоспиталь из КурскаЯ был направлен в сентябреЛежать до окончанья курсаЛеченья. Осень на двореСияла янтарем и златом.И пахло яблоком гнилымВ саду. И синеватый дымСтелился облаком крылатым.Я испытал весь список мукОт перевязочной до бани.(Там, если не хватает рук,Вас очень мило моют няни.)Потом глядел меня хирургВ очках и сапогах стомильныхИ целый штат сестер стерильных.IIIЧто ж относительно людей?Все разговоры про б…,Про мир, про воровство на складе,Про то, что Турция хитрит,И медлит осторожный бритт,И Штаты тоже не внакладе.Увы, патетика речейЧужда российскому солдату,Треск барабанов, блеск мечейИ фраза, ставшая крылатой,Которую лихой капралВ пылу сраженья проорал.Сказать по правде, наш солдатВсему предпочитает мат.Зато, когда гремит сраженье,Он прет, не изменив лица,Запачкан копотью ружейной,Под град железа и свинца.Его стремление впередТак неэффектно для поэта:– Е… мать! – И он умретВ борьбе за дело это.IVОднако – вечный грех поэм –Мысль растекается по древу.Начнешь одно, а между темСлова летят вослед напевуСтроптивых рифм. И ты с тоскойЗа здравьем тянешь упокой.VИтак, начнем. В КрасноуральскеСледы губительной войныНе то что слишком уж видны.На дрожках катится начальство,И в воскресенье каждый разВ саду играет местный джаз.Конечно, если посмотреть,Пыхтит завод, буравят шахты,Субботники, ночные вахты,Мужчин уменьшилось на треть,А может быть, и на две трети.Как раз об этом вот предметеХотел черкнуть я пару слов,Как говорит Фома Смыслов[105].VIКонечно, критик и педантВскричат: кощунство! Будьте немы!Где благородные поэмы?Где чувство долга? Где талант?Вы, милый, в здравом ли рассудке –Писать в такое время шутки?Как хорошо ему в тылу,В очках, в халате, сев к столу,Вопить о мужестве солдата,О родине и о любви,О громе пушек и крови.А мы – у пояса граната,В руках винтовка, за плечомМешок, и котелок, и каска –Неужто хуже в нас закваска?О чем мы мыслили, о чем,Когда под бурей и дождем,Когда под снегом и обстреломМы землю прикрывали телом,Не отдавая нипочем,Когда все осени РоссииНа нас дождями моросили,Когда до сердца, до костейВ нас Русь впиталася дождями?Когда у брошенных траншейС улыбкой смерти дожидали?Что ж, хуже знали мы, чем вы,О подвигах и о любви?А шутка – тем она мила,Что всюду спутницей была,Что всюду мы ее носилиИ знали – если и беда,То с шуткою всегда осилим.VIIТак где мы встали?.. Город… Да!Припомнил. Местные мужчины,Отбыв с почетом на войну,Оставили, один – жену,Другой – невесту. Нет причиныПредполагать со стороны,Что жены не были верны.И впрямь – они весьма рыдали,На картах вечером гадали,Писали письма. Долго ждалиОтвета. И в конце концовГрустили, блекли, увядали.VIIIИ вдруг событье! Черт дери –Эвакогоспиталь! Откуда?Из Курска! Госпиталь! О чудо!Начальник прибыл! Посмотри!Блондин! А это кто? Ездовый!Нет, видеть не могу мужчин!Где мой Сергей? Где Константин?Так перешептывались вдовыИ каждая пошла «ему»Писать в тот вечер по письму.Но письма как-то не писались,И с недописанной строкойЛистки помятые бросались.А вдовы, потеряв покой,Достали пудру и белила,Щипцы, помаду, уголь, мыло –Весь этот женский арсеналЯ толком никогда не знал.IXНазавтра прибыли больные.Встречать героев на вокзалПришел весь город. Речь сказалПредгорместторгснабсбыт. ИныеРыдали. Касками блестя,Пожарники ревели в трубы.И вот, хромая и шутя,Неся приглаженные чубы,Прошел ходячий комсоставИ вслед за ними весь состав.X, XI………………………………….XIIЗемляк мой Спиридон Сабуров[112]Был белозуб, широк, высок,И прядь свисала на висок.Благословенная натураЕму дала веселый нравИ страсть до шуток и забав.Он, впрочем, не был идеаленИ был мастак по части спален.В тиши российских городовОн ведал б… всех родов,В Москве, в Казани и в ТбилисиОни толпой за ним вилися.………………………………..XIIIПознав все радости побед,Он порешил не жить уныло,Что на семь бед – один ответ,А посему – е…, гаврила,И часто про себя твердил:Пришел, увидел, победил.И не было числа победам.И сам он был неутомим:К одним спешил перед обедом,А перед ужином – к другим.К нескромным женам, к девам, к вдовам,К печальным, к ласковым, к бедовым,К сорокалетним, к молодым.Чтоб только треск стоял и дым,Чтоб лопались матрасы ночью,Чтоб платья, юбки, свитера,Набрюшники, бюстгальтераОт нетерпенья дрались в клочья.Так жил. И умственным трудомНе занимался Спиридон.XIVЕдва почуяв облегченьеОт ран, повязок и свищей,Он порешил, что для леченьяНеобходимы ряд вещей:Что не мешают развлеченья,Прогулки для поднятья сил.(О большем он и не просил.)А то средь госпитальной скукиСовсем, мол, коченеют руки.Вот разве шефы? Да и теСидят недолго в духоте.Придут, покрутят патефоны,Подушку подоткнут под бок,А чтоб «того» – помилуй бог.XVИ страсть, как воздух разреженный,Першила в горле. У вискаСтучала жилка. О тоска!Зачем коварная природаРаздельно создала быкаИ рядом тварь иного рода,Чье вымя полно молокаИ голос полон лжи и меда!XVIИтак, был вечер. И закатВсе красил земляничным соком,Звенели голоса ребят,И все солдаты возле оконВдоль улицы сидели в ряд,Кидая в дом туманный взглядИ в одиночестве жестоком.И вдруг вдали… Неужто сон!Явился долгожданный «он».XVIIВсе встрепенулось. Дружный вздохЗаставил пошатнуться древо,И даже те, кто в сон и в чохНе верили, узрели: слева,Слегка опершись на костыль,В ремнях и брюках комсоставских,Горячий глаз скосив на штатских,Сквозь дебри взглядов дев и женНеторопливо выплыл «он».Так только в сказках принц счастливый,Без свиты, в предвечерний часСтупал стопой неторопливой,На подданных склоняя глаз.XVIIIА наш любезный Спиридон,Чтоб дать начало разговору,Пошел к ближайшему забору,Через минуту скрылся в дом,Еще через одну минутуОбнял счастливицу – Анюту(Которая пред тем клялась,Что лучше потеряет глаз,Чем опорочит добродетель).Затем припал к ней жадным ртом,Прижал к себе. А что потом?Не знаю. Бог тому свидетель.…………………………………..XIXАхметов – местный Торквемада[113],По прозвищу Японский бог,Не то чтоб был умен, но строг,И знал, что надо, что не надо.«Что надо» – то внушал он нам,А «что не надо» делал сам.………………………………Он был особый враг любви.А знал ли сам любовь? Еще бы!Он ведал страсть одной особы,Под стать фонарному столбу,С лицом – припомнишь и в гробу…(Что если бы сие знакомствоДало законное потомство?Узрел бы мир перед собойСмесь павиана с каланчой.)И будучи в душе аскет,Боясь пороков и разврата,Превыше всех возможных бед,Грозящих чистоте солдата,И чтобы не было проказ,Он начал сочинять приказ.XXАхмет не слишком был речист.Слова плелись чрез пень-колоду,Искали броду, перли в воду,Хромали боком через лист:«Свершивший прелюбодеяньеЛишится обмундированьяИ прочая». Подобный бредЛюбовь поставил под запрет.Но нет! Мети ее метлой,Гони взашей, забей в колодки,Ставь сторожей на околотке,Коли ножом, пили пилой,Грози, пиши приказы в раже!Ей наплевать. Она все та же.Так что ж? Зачем все эти штуки?– Собака лижет х… со скуки.И скука корень всех начал,Я это часто замечал.XXIАхметову в ту ночь не спалось.Едва замкнет глаза на малость,Задремлет, как уже в глазуТо клоп величиной с козу,То баба с колокольню ростом.Смущен таким неблагородством,Он встал и сильно не в духахСказал: «Пройдусь-ка по палатам,Взгляну, узнаю, как дела там».И вышел.XXIIСразу, впопыхах,Толкая дверь, вбежал дневальный:«Ахмет идет!» И сон повальныйМгновенно всеми овладел,Как в сказке, средь речей и дел.Иные дулися в картишки,Чесали зад, читали книжки,Вели солдатский разговор,Но сон пришел как приговорНевинным. Сразу все заснули,Носами отливая пули.XXIIIПока средь неги и забавБлаженствовал Сабуров бравый,Ахметов, пыл и злость собрав,Как лиходей перед расправой(О треск бумаг и перьев скрип!),Строчил решительный рескрипт:«Изгнать прельстительный соблазн,А для того глядеть в шесть глаз,Забить все окна, двери, щели,Ходячих привязать к постели,Поставить сторожей у дыр,Т. д., т. п. и пр. и др.».Но тщетно, все приказы слабы,Когда солдат попер до бабы.XXIVВслед за Сабуровым лихимС пути свихнулись все иные,На Гидромедь, в детсад, на ХимТолпою поползли больные.На костылях, в гипсах, ползком,В окно и в дверь в пору ночную,А надо – так в трубу печную.Как снежный комРосли грехи. Иные б…Вином поили, смеху ради.Другим дарили самосад.Пошли веселье и разврат.XXVА Спиридон нетерпеливый,Считая страсть за трын-траву,Покинул первую вдовуИ ринулся, как черт на пиво,На прочих. Кто бы мог их счесть,Забывших верность, долг и честь.Марии, Веры, Анны, Паши,Татьяны, Ольги и Параши,Авдотьи, Иры, Тоси, Глаши –И вскоре целый городокЛежал, поверженный, у ногПрельстительного Спиридона,Повесы, щеголя, лгуна,Кота, гуляки, б…Увы! Непостоянны жены,И в этом не его вина.XXVIПрости меня, моя душаЗа вольный нрав, за стиль неловкий.Я славно жил, я жил спеша.Без роздыха, без остановки.И ты всегда со мной была,В любой ночи, как лебедь, белойИ здесь, под коркой огрубелой,Как в прежние года, бела.XXVIIНо требует роман развитья.Пусть наш герой хмелен в пиру,Иные лица и событьяСтремятся к моему перу.В неровные брега романаВплывает наконец «она».Жена младая – Донна Анна,Красноуральского ЖуанаСугубо верная жена.XXVIIIО простота уральских лиц!Ты не прельстишь огнем и цветом.Ты ранним утром, ранним летомСияешь робкою красой,Как мир, обрызганный росой,Как озеро перед рассветом.Передрассветные глазаНа лицах, и на скулах плоскихРумянец легкий. Так из-заДалеких гор глядит полоскойРождающаяся заря,Высоким слогом говоря.XXIXВот и она была такой,Печальной, робкою и нежной.Кто слышал, как она с тоскойПевала о дороге снежнойВ глухой степи, о ямщике,О доле злой, и по щекеСлеза катилась белоснежной.XXXЕдва среди лихих страстейО ней узнал Сабуров бравый,Он заявил, любимец славы,Что нет подобных крепостей,Которых не берут осадой,Что пять стаканов самосадаОн ставит против трех щелчков,Что он, Сабуров, не таков,Чтоб сопли распустить и нюни.Так заявил он некой Дуне,Известной в городе б…И в тот же день Сабуров мойЯвился прямо к ней домой.XXXIОна не то чтобы былаВраждебной, но отменно строгой,Себя с достоинством вела,Спокойною, но недотрогой.Как ни старался Спиридон,В какие ни пускался речи,Был то печален, то смешон,То груб, то брал ее за плечи,То пробовал насчет грудей,То перся в глубину идей,И все от цели был далече.И сколько он ни лопотал,За все по морде схлопоталИ принужден был снять осаду,Оставив на сердце досаду.XXXIIОн шел на приступ три раза,Но без успеха. И с позором.Ее спокойные глазаНе меркнули пред дерзким взором.Так славой гордые полкиНесут победные знамена,И стройные летят колонныНа стены и на бастионы,Где горсть голодных храбрецовПалит из заржавевших ружейИ дети тащат неуклюжеК мортире черное ядро, –И славные колонны в прахРазбиты, как волна о камень,И над победными полкамиРастет позор.XXXIIIВ снегу, в ветрахПришла зима. И сталоПросторно сразу и светло.Мужья с фронтов писали письма,И наконец-то ей пришлоПисьмо. Она разорвалаТугой конверт. Ведь как ждала,Ведь как скучала и томилась,Такою верною была.И вот письмо – скажи на милость!Там было почерком чужимИ сквозь сочувствие простоеСообщено, что смело жил,И был награды удостоен,И славные творил дела,Но пуля жизнь оборвала.XXXIVПускай твердит холодный разум,Что пищи требует война.Пускай былинам и рассказамДивиться будут времена,Но если умер кто из близких,Пускай героем, пусть в громах,В огнях, оставив след в умах,Здесь, как ни мысли по-марксистски,Всегда в тоске жена и мать.И горе о родных и милыхЛюбой умеет понимать,Но, право, описать не в силах.1943, Красноуральск«Жмет на последней скорости…»
Жмет на последней скорости«Виллис», кидаясь в крен.Вдоль по шоссе на Коростень[114]Ветер сбит набекрень.Струйкой, змейкою вьетсяПолинялый флажок.По полям раздаетсяПростодушный рожок…1943 или 1944
