Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х

Вельзевул

Годен.

Жуана уводят гореть в вечном огне.

ТАНГО ЧЕРТЕЙ

Маленькому чертику понравилась блудница.О-ля-ля!Чертик, чертик, в грешницу не должен ты влюбиться,О-ля-ля!Маленький, лохматый ухватил ее за талию так нежноИ танцует танго безмятежно.Дунь-плюнь, разотри,Копытцами цок-цок.Дунь-дунь-дунь-дунь –Пойдем в лесок-сок.Маленький чертик, уронил ты сковородку,О-ля-ля!Из кастрюли выпустил ты грешную красотку.О-ля-ля!Маленький, лохматый ухватил и т. д.Рог в бок, в потолок,Копытцами чок-чок.Из лесу выходит Пан,Под пеньками мох-мох.Чертик, чертик бедненький, зачем ты чистишь рожки?О-ля-ля!И блуднице хвостиком обмахиваешь ножки?О-ля-ля!Маленький, лохматый ухватил и т. д.

Вбегает черт.

Черт

Беда! Беда! Жуан в адуДебош устроил. Сел в жаровню,Кричит: «Не так! Поставьте ровно!Кладите дров, не то уйду!Побольше масла! Жарьте шибче!Я знаю, на мои ошибкиВ самом аду не хватит дров».Мы жжем.

Вельзевул

А он?

Черт

Вполне здоров.Кричит: «Шпана! Сажайте вилыВот в этот бок. Когда любилаМеня мадам де Попурри,Мне было жарче, черт дери!Побольше масла, чтоб, как пончик,Я был поджарен, как гренокБыл жирен! Больше дров у ног!»Нам с ним вовеки не покончить.Влюбил окрестных дам и дев.Мигает им, рукою машет.Знакомых встретил, пьет из чашиОн олово и, захмелев,Кричит, что хуже пил он зелье,Что знал и худшие постели…Мы утомились, не сумевС ним сладить.

Вельзевул

Привести Жуана!(Все это в высшей мере странно!)

Входит Жуан.

Дон Жуан

Я здесь. Кто звал меня?

Вельзевул

До насДошли такого рода слухи:Что шлюхи все и потаскухиТобой совращены. И разТы не сумел в аду с почетомВести себя и по подсчетамИстратил двести кубов дров –Ступай на землю. Будь здоров.

Дон Жуан

Прискорбно слышать. Но увы –Уйду. Меня прогнали вы.

(Чертям.)

Эй, черти! Дать штаны с лампасом.Где плащ? Где шпага? Пистолет?Где шляпа? Где ботфорты? Нет!Не те, а эти. По рассказамВот так я должен быть одет.Готово. В путь пора. Синьоры,Я вновь иду к вам. Где мужья,Дуэньи, тетки? Вот мояСо мною шпага. Вновь укоры,Влюбленья страстные, глаза,Обманы и монеты заУменье лгать. Теперь не скороЯ вас увижу, господа.Прощайте, может, навсегда.

(Уходит.)

Занавес.

1938

Пастух в Чувашии

Глухой хрипун, седой молчальникИз-за коряг следил луну.Вокруг стоял сухой кустарник,Жевали совы белену.И странны, как рога оленьи,Валялись корни в отдаленье.На холод озерных зеркалТуман влачил свои полотна.Здесь мир первичный возникалИз глины и куги болотной.…И, звезд питаясь млечным соком,Сидел он, молчалив, как окунь.Как дым кипели комарыВ котле огромной лихорадки.За косогоры падали миры.И все здесь было в беспорядке.Я подошел к огню костра.– А сколько будет до кордона? –Глаза лениво и бездонноГлядели из болотных трав.Он был божественный язычникИз глины, выжженной в огне.Он на коров прикрикнул зычно,И эхо пело в стороне…Я подражал «Цыганам» ПушкинаДо третьих петухов.Потом достигла речь кукушкинаСветлевших перьев облаков.Коровы сбились в теплый ком,Следя, как звезды потухали.Шурша шершавым языком,Они, как матери, вздыхали…1938

Зима

Об удовольствиях весныЖелезные мечтают сосны.Дни нераздельны и ясны.Снега задумчивы и косны.1939

Охота на мамонта[74]

Я спал на вокзале.Тяжелый мамонт,Последний,шел по болотам Сибири.И камень стоял. И реки упрямоВ звонкиеберегабили.А шкуры одежд обвисали.В налушнах[75]Стрелы торчали. И было слышно:Мамонт идет по тропам непослушным,Последний мамонт идет к водопою.Так отступают эпохи.Косые,Налитые кровью и страхом глаза.Под закосневшим снегом РоссииОставив армию,уходит на Запад.Но челюсть разорвана криком охоты.Кинулось племя. В руках волосатыхСвистнули луки, как птицы…И кто-тоУже умирална топях проклятых.И вдруг закричалпоследний мамонт,Завыл,одинокий на всей земле.Последним криком своим и самымУгрюмым и долгимкричал зверь.Так звал паровоз в ледниковой ночи,Под топот колес,неуемно,грозно…Мы спали тогда на вокзале тифозномИ там же кончалисьпри свете свечи.1939

«Когда, туман превозмогая…»

Когда, туман превозмогая,Пахнут набухшие ветра,Земля откроется – нагая,Слегка бесстыдная с утра.И город веток и скворешен,Влюбленный в мокрый окоем,Вот так же редок и безгрешенИ так же мыслью напоен.Когда под сферами пустымиБог твердь и землю создавал,Всему давая цвет и имя, –Свое поставить забывал.Весь перепачканный и черныйОн шел, со лба откинув прядь,К земле, еще не нареченной, –Игру материи смирять.И, насладясь архитектурой,Неизменяемой уже,Усталый, под бараньей шкуройЗаснул, как пахарь на меже.1939

К вечеру

К вечеру лошади на ходуляхШляются. Сосны пылят медью.В травах болотных кузнечик колдует,И мир поворачивается медленно,Как деревянное колесо.Перемежаются длинные спицы.Вдруг прилетают тяжелые птицыИ улетают за горизонт.1939

Падение города (Мангазея)[76]

«Мы боги», – мрачно жрец сказал.И на далекие чертогиРукою сонно указал.В. Хлебников[77]Где робкие стада оленейЛесной дороги сторонятся,Ряды суровых поколенийНам шлют закон: обороняться.В страну наивных дикарейМы привезли с собой пищали.За мех искристых соболейИм злое зелье обещали.Шаман промолвил: «Быть беде!Нас голод ждет и лихорадка».И каждый голубой звездеМолился сумрачно и кратко.Шаман промолвил: «Быть беде!» –И в бубен бил, качаясь.А слезы стыли в бороде,В корявых идолах отчаясь.Но рос бессонный городУ сумрачной грядыВ весенних разговорахДеревьев и воды.Пора ветров и мятежей,Дождей и смут.Их в детском говоре чижейУпомянут.Из-за качнувшихся сучков,Печальный леса гость,Рожденье первых ручейковПодслушивает лось.В последних числах февраляС зимой прощается земля.Шаман на черные мехаКидал седую прядь.Он звал к себе свои войска –Настало время воевать.И выпь кричала по ночам:Эй, люди мира, где вы, где вы!Мужчинам в руки топорыДавали ласковые девы.Из дальних огнищ шли они,Решительны и хмуры.Жгли ночью мрачные огниИ спали, завернувшись в шкуры.Где ветры кличут или плачутУ сумрачной лесиныИ первый дождик прячутВ серебряных осинах,Где ветры кличут или плачут,Летел по небу белый кречетИ ворон, возвестив удачу,Круги над лесом мечет.Войска времен БатыяДоспехами бренчали.Их луки золотыеВисели за плечами.Стояли камни, как быки,Кричали совы вдалеке,Берестяные каюкиПоплыли по реке.– Вон город, – вымолвил шаман, –Проклятье грохоту и стуку! –И грозно в голубой туманУставил медленную руку.И все, столпившись у пригорка,В густую даль смотрели зорко.Закат, алея червеницейНа тусклом серебре седин,Следил, как войско шевелитсяИ выползает из трясин.И в полусумраке, безмолвны,С лесных дорог, с заросших тропПолзли бессчетные, как волны,Неотвратимо, как потоп.1938–1940

Маяковский

Его безобразная дума сосет,Что голос был отдан на крикпрокламаций,Все прочно –и нечему больше ломаться,Короче,что сломано все!Он мог бы солгать.Но конец.Но каюк.Стихи – только правда, без всякойпоправки.Он чувствовал несправедливостьотставки,Что временщикигенералам дают.Он сердце свое приноравливал к датам,Не зная сомнений,не чуя вины.Он делал себя Неизвестным Солдатом,Но с правом на памятник после войны.Он мир этот нянчил.Он создан был пасть,Как мост в половодье. Ему было малоНазначенной меры. И строчки ломалаСтихами замерзшая страсть.А выстрела ждали. Казалось – судьба.Но время сметало решетки запретов,И Сталин уж не улыбался с портретов,А верил в суровость,как верят в себя.Мы трудно учились такому пристрастью,Что душу сожми,и увидишь – права!Поэзия – тот недостаток пространства,Где только на честность даются права.1940

«Опять Гефест свой круглый щит кует…»

Опять Гефест свой круглый щит кует[78].Морочат нас текучие измены.Но мирные мужи уже не ждут Елены,И время Андромахи настает.Не женское искомое тепло,Не ласточками сложенные руки!Когда на наковальни тяжелоКладут мечи и близятся разлуки –Елена – вздор! Ахейцы спят в гробах.И лишь одно останется от праха,Как с Гектором прощалась АндромахаИ горечь просыхала на губах.1940

Базар

Старик в тулупе деревянномСкупает дымчатых овец.И парни новые кафтаныВлекут, как девок половецких.У них глазища в пол-лица,И рыжий чуб вовсю хохочет,И мордой нежной, как пыльца,Их кони за ухом щекочут.Везде обновы и дешевки.Косилки машут плавниками,И благовидные торговкиВокруг увешаны грудями.Повсюду кринки молока.Плакаты с мордой кулака.………………………………….1940

Конь

И снова коньотряхает, как прачка,Пену с мускулистых рук.И огний глазнесется в горячке.И копыта сбитыпо четырев стук.1940 или 1941

Софья Палеолог[79]

Отмерено добро и злоВесами куполов неровных,О византийское чело,Полуулыбка губ бескровных!Не доводом и не мечомЦарьград был выкован и слеплен.Наивный варвар был прельщенЕго коварным благолепьем.Не раз искусный богомаз,Творя на кипарисных досках,Его от разрушенья спасИзображеньем ликов плоских.И где пределы торжеству,Когда – добытую жар-птицу –Везли заморскую царицуВ Первопрестольную Москву.Как шлемы были купола.Они раскачивались в звоне.Она на сердце берегла,Как белых ласточек, ладони.И был уже неоспоримЗакон меча в делах условных…Полуулыбкой губ бескровныхОна встречала Третий Рим.1941

1941–1945

Из дневниковых записей

1941, октябрь

39-й год был годом романтики. Люди нашего поколения впервые встретились. Они изумились тому, что мыслят одинаково и вместе с тем разнообразно. Мы были упоены дружбой. Ночи проходили в разговорах. Мы уходили ночью из прокуренной комнаты. У нас были свои тщательные правила и свои песни.

Белеет парус одинокийВ тумане моря голубом,Что ищет он в стране далекой,Что кинул он в краю родном.

В 1940 году мы начали действовать. Государство не знало нас. Мы предлагали ему себя. Мы гордо назвали всех наших поколением сорокового года. Это дата нашего вступления в жизнь. Мы начали штурмовать литературу. В этот труднейший и прекраснейший год нашей жизни многие из друзей ушли на войну. Наше поколение впервые узнало ужас боя и прелесть воспоминания о нем. С этой войны не вернулся юноша Миша Молочко. Друзья уже создали легенду о нем. Мы вспомнили его фразу: «Романтика – это та будущая война, в которой победим мы». Мы стали суровы и строги друг к другу. Для нас осталась единственная романтика – победить.

Я небрежно и торопливо набрасываю эти строки. Я еще не умею писать прозой. Мои фразы не приструганы друг к другу. Выражением нашего времени были стихи. Нас тянуло к эпосу, но у нас не было эпопеи. Гражданская война – это наши отцы. Пятилетка – наши старшие братья. Отечественная война сорок первого года – это мы.

Все три эпохи имели свои недостатки. Отцы пришли в социализм, полные идеальных схем. Они пробовали проводить их в жизнь. Появилось множество измов. Конструктивизм, футуризм, имажинизм. После многие поняли, что это нереально, что жизнь исправляет схемы, что правда одна для всех. Они ощупью искали путей к ней. Они придумали ей название: социалистический реализм. Но ни они, ни последующее поколение не умели его осуществить. В результате пострадали мы: наши головы были забиты идеальными рецептами жизни и реющим над ними общим правилом: все относительно. Мы искали того, что Гегель называет конкретной истиной. Война сорок первого года прервала эти поиски. Люди нашего поколения разными путями пришли к одному: все на фронт. Здесь были герои, трусы и обыкновенные люди. Никто не отрекся от войны.

Если мне придется когда-нибудь писать, я напишу о том, как категория долга стала для нас господствующей. Это единственное чувство, которое следует внушать людям с пеленок: долг.

Наши братья уже знали, что это такое. Но они были детьми реконструкции. Они героически трудились. Они создали себе памятник: город Комсомольск. Этот памятник был результатом прекрасной прямоты мыслей. Но он же был свидетельством их односторонности. Они переделывали себя, как переделывают вещи. Они верили в конкретное. Им нравилась «Шапка»[80] Безыменского. И мы, сопливые скептики, тогда не понимали их, как позже они не захотели понять нас. ‹…› А поэты старших братьев учили: коммунизм – это каждая мелочь. Я помню напечатанные в журнале стихи о катетерах. Эти поэты привыкли к мелочам. Они писали о них уже без вдохновения. Позднее мы вычитали или придумали теорию штампа. В ней было оправдание этой мелочности. Штамп показался нам началом возрождения, как песни провансальских трубадуров…

‹…›

Я перелистываю свой дневник, написанный безобразным языком начитанного мальчишки. Там есть спор инстинктов и почти отсутствуют идеи. Это вавилонское смешение различных силлогизмов. Не мудрено, что мы с таким трудом выпутывались из них. ‹…›

Шел тридцать шестой год… ‹…›

Мне было шестнадцать лет, и я знал много. Много для шестнадцати лет. Я писал стихи плохие и бесхитростные. Стихи о старых восстаниях, о Спартаке и Гильоме Кале[81]. Но этот героизм стоял в том же ряду понятий с прописной буквы. Я бессознательно отделял его от собственной жизни. Но на душе было нехорошо. В сознание постепенно проталкивались будни. Многие вопросы требовалось решать реально. Я охладел к стихам. Как мы тогда говорили, это было типичное не то. ‹…›

Я узнал людей, которые вели себя необычно. ‹…›

Они любили блоковские «Пляски смерти». Я вдруг вспомнил об этом с ужасом:

Он изнемог от дня чиновной скуки,Но лязг костей музыкой заглушен…Он крепко жмет приятельские руки –Живым, живым казаться должен он[82].

Я попал к этим людям и поверил им. Они приняли меня охотно. Я был новинкой. Они придумали меня таким, каким я не был, каким я был им удобен. Я охотно откровенничал. Я не знал правды. Я искал ходов к стершимся школьным истинам, я искал романтики. Они мне предложили свою правду и свою романтику. После Павел Коган очень точно написал об этом в своей поэме[83]: «Нас мало». Вот основной принцип: «Мы не похожи на других. Других удовлетворяют формулы, а нас нет. Социализм – это прекрасно, но он далек. А нас мало. Мы должны беречь себя для больших дел». О характере этих дел никто никогда не говорил. Их не было. ‹…› Меня считали цельной личностью, мечтателем. Я не должен был помышлять о деле. Я стал снова писать стихи. Ужасные и фальшивые. О любви, которой не знал, о чувствах, которых не испытывал, о вещах, которые мне были чужды. Я был уверен, что так надо. Я честно зарабатывал право на исключительность. Мой мозг изощрялся парадоксами. Я перечитал кучу книг. Как хорошо, что не с них я начал свое чтение. Французский декаданс, Андре Жид[84], символисты вошли в мой репертуар…

1942

12.08

Почему мне не сорок лет? Мне было бы легче умереть. Я сделал бы хоть часть того, что мог. А так, десяток стихов, стопочка заметок. Почти все это написано еще тогда, когда основные мысли были еще невзрачными зародышами.

О! Мне необходимо жить.

22.10

Уже более месяца я на передовой. Живу как простой солдат. Каждый день я могу умереть. Но эта мысль уже привычна. Она не трогает. У меня появились замашки жителя блиндажей. Часто спрашиваю себя: я ли это? Вчера выпал первый мокрый снежок. Улетают гуси. ‹…›

Мерзли два солдатикаНа посту придорожном.Ветром покрыты,Дождем огорожены.Нам ружьишки – братишки,Сабли востры – родны сестры.Не верю я в тебя, Богородица.

ПЛАНЫ[85]

I. Эстетика.

1) Эстетическое познание мира.

2) Прекрасное как свобода.

3) Эстетическая перестройка мира (соцреализм).

II. 3-я часть трилогии, роман «Поколение сорокового года».

III. Пьеса о подлеце. Современная постэтическая трагедия.

IV. Поэма «Комедия страшного суда» (новый вариант).

V. Стихи о детстве.

VI. Цикл «Солдатские песни».

1) Хорватская песенка.

2) Баллада о человеке, несшем хлеб.

3) Дерево на заре.

4) Балагуры.

5) Баллада о двенадцати.

6) Стихи о Богородице и российских солдатах.

VII. Осень (элегия).

1943

03.02

Стихи Симонова – «С тобой и без тебя»[86] не столь бездарны, сколь холодны. И – безнадежный литературный консерватизм. Дух православия и народности. Недостает лишь самодержавия, чтобы стало совсем противно. Впрочем, это объяснимо. Несчастное поколение воспитано на лжемарксистских схемах. В погоне за «благородным металлом твердости» они обратились к традиции. Фабрика-кухня показалась им безвкуснее поварни. Симонов уже начал разговаривать с Господом Богом. Заблуждение это опасно. Русское дорого нам, ибо звучит как мировое, а вовсе не ввиду мнимых преимуществ русского кваса над пильзенским пивом.

Ни следу, ни огня, ни крику,Не брешут псы сторожевые.Да полно! Есть ли тут живые?Дома нахохлились, как совы,И спят, и двери на засовах.

06.04