Керенский. В шаге от краха.

— Король Георг V настоятельно рекомендовал вас Николаю II на пост министра внутренних дел. А почему?

— Ммм, я не могу вам на это ничего сказать. Я видел короля всего один раз, когда ездил в составе комиссии.

— Допустим. Вы виделись с Бьюкененом?

— Да, очень редко. Он грамотный человек и является моим другом, он давал мне советы, как поступать в том или ином случае.

— Так, значит, он вам дал совет, чтобы сначала не тревожили Николая II революционной обстановкой, а потом и вовсе сказал, чтобы вы всё пустили на самотёк?

— Это не так, я пытался справиться, но меня обманули. Мне говорили, что всё это профанация и никакой революции не будет.

— Перестаньте врать, господин бывший министр. Вы всё прекрасно знали. Охранник!

— Подождите! Да, я знал. И вы об этом знали!

— Конечно! — признал Керенский. — Самодержавие уже давно прогнило. Родзянко с Гучковым, Шульгиным и Милюковым готовили переворот. И в этом они смогли опередить даже Алексеева с Рузским с их военным переворотом.

— Да, вы правы, я не хотел говорить об этом императору, он всё равно бы не поверил мне.

— Вы по-прежнему стараетесь уйти от прямого ответа. Подумайте, тёплая постель или медленная мучительная смерть в каменном мешке. Бррр!

Протопопов вздрогнул и поднял на этот раз уже осмысленный взгляд.

— Меня всё равно убьют!

— Возможно, но вы богатый человек. Я помогу вам переехать в САСШ или в Аргентину. Вы спасётесь, но заплатите за это приличную сумму деньгами. Мне нужны деньги. Деньги для революции.

— Сколько вы хотите?

— Триста тысяч, и желательно золотом или драгоценностями. Вы человек богатый и можете это себе позволить. Ничто не стоит так дорого и так дёшево, как собственная жизнь! До этого времени вы будете находиться под охраной у себя на квартире, на случай непредвиденных эксцессов. После того, как вы переведёте на мой счёт деньги, сядете с охраной на поезд и уедете в Сибирь. Оттуда уже лучше добраться до Владивостока. А там, чемодан — морской вокзал — Америка. Вам же лучше, и семью всю захватите, вместе с нажитыми капиталами. Это совет. Совет очень доброго и гуманного человека, то есть, меня. И вы мне так ничего и не объяснили про англичан.

— Да, что же, лучше так. Англичане? А, англичане… Да, лорд Бьюкенен просил меня не горячиться и не принимать никаких мер для удержании ситуации под контролем. Он не требовал, он просил и объяснял мне, что так будет лучше для всех. Для империи, для императора, для народа.

«Ах, ты же прямодушный бессребреник», — только и подумал Керенский, вздохнув.

— Это всё? Так вы согласны платить? — спросил Керенский, поняв, что остальную информацию нужно будет выуживать под пытками. А тогда его имиджу был бы нанесён непоправимый ущерб. Как говорит популярный рекламный слоган: «Имидж ничто!» и дико ошибается. Так можно быстро скатиться до катастрофы.

— Да, согласен.

— Хорошо, тогда прошу вас написать письмо своему семейству и, при получении залога в десять тысяч, вы будете отпущены в госпиталь или домой, как вам будет угодно. Распоряжения я все отдам. Ну, и при получении остальной суммы с вас будет снят арест, при условии, что вы будете молчать об этом.

— Хорошо.

— Прекрасно! Служивый! Уведите!

Глава 4. Эсеры

"Никаких условий с эсерами и меньшевиками: либо подчиняются нам без всяких условий, либо будут арестованы" В.И. Ленин

Торжественное прибытие Чернова с товарищами происходило на Финском вокзале. Огромная толпа людей, собравшихся по этому случаю, громко приветствовала прибытие лидеров партии социал-революционеров, так популярных в народе.

Да и как им не быть популярными в народе, если они и словом, и револьвером упорно боролись с самодержавием. Как в той пословице, что добрым словом и револьвером можно добиться большего, чем просто добрым словом. А их земельная программа была лучшим примером для всех остальных партий. С неё же были списаны и декреты о земле большевиков в будущем.

Стоял в этой толпе встречающих и Керенский. В нём боролись два чувства. Одно желало выхода его самолюбию и требовало доказать всем, что это он сейчас главный и его надо бояться. Чувство вождизма, почёта и уважения окружающих несколько туманило мозг. Хотелось подойти к выходящим из поезда эсерам Чернову и Савинкову и прямо сказать, что им тут совсем не рады. А революция продолжается и находится под контролем всё это время и без них, не все же шляются по заграницам.

Второе чувство было гораздо сильнее первого. Керенский хорошо знал, кто такой Савинков, и противопоставлять его себе было глупо. Этому человеку ничего не стоило послать убийц к любому деятелю, мотивируя это высшей справедливостью. Да и не дрогнула бы у Савинкова рука лично пристрелить любого, кто ему мешал. Савинков любил смерть, он ею бравировал и не боялся. Будь он рождён в двадцать первом веке, то, скорее всего, стал бы готом, а может быть, снова террористом.

Керенский так не мог, несмотря на спрятанный на груди револьвер. Одно дело — отдавать приказ, осознавая его последствия, и совсем другое дело — совершать это лично. Керенского передёрнуло от пронесшихся мыслей. Хорошо, что он успел отправить за границу супругу с детьми. Свой моральный долг перед предшественником он выполнил полностью, теперь нужно позаботиться и о себе.

Поколебавшись ещё несколько мгновений, Керенский нашёл в себе силы подавить глупую эйфорию. Кто он сейчас? Калиф на час или человек момента? Да, в сущности, пока ещё никто, и он это хорошо понимал. Здоровый прагматизм всё больше брал верх над наивным самолюбованием.

Как уже бывало не раз, сейчас нужно перетерпеть и затаиться. Набраться сил и, совершив несколько рокировок, взять вверх над всеми. Получилось же это у прежнего Керенского, почему тогда не получится у него? Вот только плодами этой победы надо было воспользоваться, а не оставлять их гнить на поле революции и складах власти.

Всё решив для себя и нацепив на лицо дежурную американскую улыбку, министр юстиции стал пробиваться в первые ряды, на ходу расталкивая восторженных встречающих и своих революционных коллег из всех левых партий. Узнавая, толпа расступалась перед ним, давая возможность пройти.

Возле прибывшего вагона стоял господин Чернов и слащаво улыбался встречающим. Рядом с ним стоял Председатель Петроградского бюро эсеров Абрам Гоц и что-то горячо рассказывал. Гоц был типичным евреем, самой что ни есть еврейской наружности. Это подчёркивала его классическая чёрная борода, круглые очки почтенного раввина и, особенно, широкополая тёмная шляпа. Для общей картины не хватало только обязательных для ортодоксальных евреев пейсов. Но это было уже лишнее.

Керенский приблизился к разговаривающим вплотную. Формально он не состоял в партии эсеров, а был «трудовиком» (не путать со школой). То есть лидером народнической трудовой группы, связанной с эсерами. Эта близость к эсерам гарантировала ему партийную поддержку в борьбе за умы и сердца трудового электората.

— Рад вас видеть в России, любезный Виктор Михайлович! — обратился Керенский к Чернову.

Тот, до этого не обращавший никакого внимания на Керенского, вместе с Гоцом обернулся с несколько удивлённым видом.

— А! Я слышал о вас, — обмерив подошедшего оценивающим взглядом, произнёс Чернов. — Рад, что вы рады меня видеть. Если всё, что я слышал в поезде и от моих соратников, — и Чернов кивнул на Гоца, — правда… То вы весьма серьёзно воспользовались представившейся вам возможностью. Это забавно. Но теперь прибыли настоящие лидеры, и мы снимем с вас непосильный груз двоевластия.

Керенский сначала опешил, а потом разозлился, глядя на обоих … нехороших людей, простите русского «крестьянина» и кошерного революционера-боевика. Но вступать в перепалку с ними было глупо.

— Весьма рад вашей оценке. Возможно, вы после общения со мной сможете переменить своё мнение.

— Да-да, — отмахиваясь от него, как от мухи, сказал Чернов. — Мы с вами ещё встретимся, и состав будет более широким, чем сейчас. Но я занят, дико занят! — и он принялся улыбаться ещё кому-то, напоследок одарив Керенского мерзкой полупрезрительной улыбочкой.

«Скот тупой», — про себя подумал Керенский и отошёл от них, быстро проходя через толпу встречающих. Его узнавали, здороваясь, расступались перед ним и сразу же забывали, как только он проходил дальше.

Что же, тем лучше. Первый раунд с коллегами закончился вничью. Но не все фигуры появились на шахматной доске. А потому, второй раунд будет тяжелее первого.

Широко шагая к выходу из вокзала, Керенский задумался, не обращая внимания ни на людей, ни на погоду, ни на ждущего его шофёра с адъютантом. Очнувшись от невеселых дум, он вскочил в автомобиль и дал отмашку.

— Домой!

— В Мариинский?

— Да, там теперь мой дом! — даже не играя, ответил Керенский (реальный факт).

Жена с детьми уехала. Квартира была пуста и неуютна. Да и он всерьёз стал опасаться за свою жизнь. А в министерстве ему было и проще, и лучше жить. И теперь свой кабинет он называл «домом», вызывая у своих подчинённых противоречивые чувства. Одни недоумевали по этому поводу, другие уважали. Ему же было наплевать как на тех, так и на других. Зато всё рядом: и деньги, и власть.

Сегодня было уже восьмое апреля. Время шло, время летело. За предыдущие дни он сделал очень много, или думал, что очень много. Но не всё зависело от него.

Шестого апреля пришлось участвовать в похоронах жертв революции. В них принимало участие всё руководство Временного правительства и все члены Петросовета. Люди стояли мрачные и хмурые. Может, кто-то и притворялся, но Керенскому было тоже грустно. На Марсовом поле с почестями похоронили пару десятков человек, а сколько их осталось лежать в канавах и в Неве, сосчитать было невозможно. Но это же не жертвы революции, их не надо считать. Пусть гниют в воде или в наскоро вырытых могилах.

Похоронные мероприятия были грандиозными. В одной только манифестации приняло участие до миллиона человек, включая весь Петроградский гарнизон.

Это было даже не скорбное провожание убитых, а торжество победившей революции. Кто-то этого не ожидал, кто-то об этом мечтал всю жизнь, но большинство людей были растеряны. Рухнул знакомый миропорядок, рухнуло всё, что до этого казалось привычным и незыблемым, а что они получили взамен — непонятно.

Потом начался митинг, но Керенский не стал на нём говорить революционную речь. Слишком много было желающих это сделать, и его слова на фоне всех остальных были бы сильно смазаны и обыденны. Достаточно было и того, что, подойдя к братской могиле, он застыл возле неё, и, как и Гучков до него, опустился на колени.

Грязная жижа, из перемешенной со снегом земли, мгновенно просочилась сквозь пальто и брюки, охолодив ноги мертвенным холодом. Сердце ёкнуло под взглядом многотысячной толпы. От него ждали слов, молитвы, ещё что-нибудь! Но вместо всего этого он внезапно закрыл лицо руками и зарыдал навзрыд, вспомнив, как попал в этот мир, и как ему сейчас было одиноко.

Он рыдал словно ребенок, взахлёб, не стыдясь своих слёз, потому как сейчас они были более, чем уместны. Можно даже сказать, что необходимы. Его плечи пошли мелкой дрожью, сотрясаемые бурными рыданиями. И толпа людей, собравшихся на похоронный митинг, оценила это.

Со всех сторон послышались изумлённые вздохи и сочувствующие реплики. Женщины, увидев такое явное проявление чувств, тоже зарыдали, судорожно всхлипывая и прижимая к глазам обрывки материи, платочки или просто полу своей юбки и платья. Мужчины сгорбившись, смотрели в землю, скрывая чувства или украдкой вытирая редкую скупую слезу. Все стали словно одна большая семья, охваченная единым горем.

В общем-то, не произнеся даже единого слова, он смог многое сказать. Интуитивное понимание момента подсказало самое правильное решение, дав ему ещё один козырь против своих конкурентов.

Толпа собравшихся на траурный митинг людей зашелестела разными голосами.

— Кто это?

— Керенский! Керенский! — еле слышно понеслось со всех сторон.

— Смотри, как переживает, как убивается человек. Горе народное ему к сердцу пришлось. Ну, за таким можно как за каменной стеной. Свой человек, свой в доску. До гробовой доски, что называется. Да…. Вот дела!

Выплакав все слёзы, Керенский одним скомканным движением шапки вытер влагу, выполнившую своё предназначение и, вроде как, ничего не видя перед собой, подошёл к членам Петросовета, изумлённо косившимся на него. Слегка подвинув Чхеидзе, он застыл соляным столбом, терпеливо дожидаясь окончания церемонии и последующего за ним митинга.

— Сильно, Александр Фёдорович! Сильно ты переживаешь за людей, — негромко сказал ему Чхеидзе.

— А как иначе, ради них и живём! — громко и хрипло проговорил Керенский, не глядя ни на кого. Но его услышали не только члены Петросовета, но и люди из толпы, стоящие достаточно близко.

Сам кабинет министров Временного правительства группировался отдельно от конкурирующего за власть органа и несколько угрюмо наблюдал за тем, как Керенский общается с Чхеидзе. Но поделать они ничего не могли. Никто из Временного правительства не принадлежал к социалистическим партиям, и оттолкнуть от себя Керенского означало для них потерю лица и доверия народа, который и так уже не сильно воспринимал их как власть, в отличие от Совета солдатских и рабочих депутатов.

После возвращения с траурного митинга было много разговоров, мелких дел, разбирательств и прочей необходимой суеты. В тюрьму больше съездить Керенский не успел. Ему неожиданно позвонил Председатель Чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве Николай Константинович Муравьёв. Председатель ЧСК обладал правами его заместителя, и игнорировать такую фигуру Керенский не мог.

— Александр Фёдорович, — вежливо обратился к нему Муравьёв. — Нам надо с вами обязательно переговорить.

— Так за чем же дело стало? Давайте разговаривать! Или вы хотите лично?

— Да, обязательно лично.

Керенский насторожился, неприятно потянуло запахом неожиданных проблем.

— А по какому поводу вы хотели бы со мной переговорить, Николай Константинович?

— Дело в том, что появились две проблемы. Первая, это действия солдат Петропавловской крепости, и вторая, собственно, ваши действия, касающиеся освобождения арестованных.

— Да? Это серьёзно. Тогда… В общем, я жду вас завтра в девять, со всеми материалами, проблемами, путями решения этих проблем, предложениями и со всем прочим. Надеюсь, мы справимся.

— Несомненно, Александр Фёдорович. Я буду к назначенному вами сроку.

На следующий день, а это было седьмое апреля, ровно в девять часов Председатель ЧСК Муравьёв был уже на месте. Пожав ему руку, Керенский пригласил за стол и начал разговор.

— Так что за проблемы, уважаемый Николай Константинович?

— Дело в том, что если начать сразу со второго вопроса, то я считаю ваши действия неправильными. Вы не должны выпускать царских чиновников, пока они находятся под следствием.

— Неправильно или неправомочно?

— Ну…, - протянул Муравьёв, — всё же, неправильно.

— Согласен с вами, что неправильно, но мы же оба юристы. Состав их преступления трудно определить, потому как нет таких законов, чтобы осуждать за приверженность старой власти. Да-да, я вижу, вы хотите мне возразить, что они совершали должностные преступления, но где доказательства? — и Керенский тронул рукой кипу бумаг, лежащих перед ним на столе.

— Вот это отчёты вашей комиссии, и там практически нет никаких доказательств содеянного. А если и есть, то весьма слабые. Это несерьёзно. В конце концов, многих сажали под горячую руку, не разбираясь. Это тоже неправильно. И я горячился, не буду с вами спорить, но лучше подстраховаться, чем потом расхлёбывать кашу без топора. Мы боролись за свободу, так зачем же нам очернять её сейчас своими действиями, уподобляясь прежним сатрапам.

Я выпустил всех из тюрем, посадив царских чиновников, дабы показать им их сегодняшнее место и дать возможность раскаяться. Большинство так и сделало, так зачем же нам их мучить? А, кроме того, эти арестанты имеют весьма преклонный возраст и больны, не все, но очень многие. Это тоже фактор. Я дал указание многих посадить под домашний арест и приставить вооружённый караул, и вы и дальше сможете их допрашивать. Это будет удобно и им, и вам. Не надо сидеть в подземных казематах и глотать тюремную пыль и влагу. Или я не прав?

— Логика в ваших словах железная, хотя я бы поспорил, но боюсь, мне не удастся переубедить вас, — вздохнул Муравьёв. — Что же, это ваше распоряжение, и вы будете нести за него ответственность. Тогда позвольте мне перейти к первому вопросу, который мы опустили в самом начале нашего разговора.

— Да, я слушаю.

— Члены нашей комиссии и, чего уж греха таить, и я сам, Александр Фёдорович, столкнулись с диким непониманием со стороны солдат гарнизона Петропавловской крепости в отношении заключённых. Они препятствуют их допросу, а также отнимают все передачи от родственников. Шантажируют их и вымогают деньги, якобы чтобы помочь. Я понимаю, что они в своём праве, но этому нужно положить конец, так как такое отношение наводит тень на всю революцию.

— Вот как! Интересно. Нужно срочно принять меры.

— А какие мы можем принять меры?

— Сегодня же я дам распоряжение начальнику тюремного управления профессору Жижиленко, чтобы он подготовил камеры в Крестах для приёма новых заключённых. Тюрьмы у нас сейчас практически пустые, а в Крестах, если я не ошибаюсь, девятьсот девяносто девять камер. Вот в них мы и разместим всех арестантов из Петропавловки.

— Да, так будет определённо лучше.

— Да. Вы сможете не бояться наглого вмешательства в свои дела вооружённых людей, что путают такие понятия, как революция и свобода.

— Да, Александр Фёдорович, думаю, такое решение будет лучше всего.

— Вот и прекрасно, уважаемый Николай Константинович. Вы можете продолжать работать, а я всегда вам помогу и окажу любое содействие.

Пожав друг другу руки, они расстались, оставшись при своих мыслях.

«Вот же бл…», — думал Керенский. Не успели залезть в гору, а уже драконами стали. Ну, да ладно, человеческую природу не переделать.

Взяв трубку телефона, он дождался ответа телефонистки и попросил её соединить с Начальником тюремного управления. Разговор был недолгим. Получив от Керенского задачу, Жижиленко бодро ответил: «Есть! Сделаем!». На том разговор, собственно, и прекратился.

Седьмого апреля Керенский всё-таки смог доехать до Путиловского завода, что давно уже хотел сделать. Заранее предупредив администрацию завода о своём приезде, он встретился с толпой рабочих в одном из цехов.

Люди встретили Керенского приветливо, если не сказать больше. Многие видели его накануне на траурной церемонии и наблюдали, как он переживал, рассказав об этом всем тем, кого там не было, или кто не видел это собственными глазами.

В этот раз Алекс начал свой спич спокойно и обстоятельно, рассказывая, какие достижения принесла революция и какие меры приняты для этого. Дальше он говорил о свободе, революции, об изданном им законе, об обязательном восьмичасовом рабочем дне. Это известие было встречено бурными аплодисментами.

Воодушевлённый, Керенский продолжал изливать свои мысли, рассказывая обо всём подряд. Под конец выступления он вспомнил пламенные речи и жесты разных деятелей и стал бесноваться на импровизированной трибуне, стараясь не терять при этом лица.