Счастливый билет. Моя настоящая жизнь. Том 2

О первом спектакле Машкова-режиссера – ремейке картины Николая Досталя «Облако-рай» по пьесе Гора Николаева «Звездный час по местному времени» – можно сказать, что он родился талантливым, был вовремя и ненатужно пришедшим в репертуар. Это был славный, хороший, добрый и трогательный спектакль. «Звездный час по местному времени» шел в Подвале с 1992 года более десяти лет с бесперебойным успехом у зрительного зала. Там были прекрасные работы Жени Миронова, Марьяны Шульц, Ольги Блок, Сергея Беляева, Вадима Александрова. За это десятилетие несколько актеров успели сыграть в этом спектакле маленькую роль человека по фамилии Саратов…

Созданный по мотивам ранних произведений Аркадия Гайдара спектакль «Страсти по Бумбарашу» оказался весьма рискованным, на мой взгляд, соревнованием с очень хорошим фильмом, которое было выиграно Машковым. А каким потрясающим получился его «Смертельный номер» по пьесе драматурга Олега Антонова! Это означает, что человек не только очень талантлив, но и честолюбив. То есть, достигнув определенной вершины, он не удовлетворяется достигнутым. Потому что, как говорил один умный человек, первый шаг с пьедестала бывает вниз… А в другую сторону – уже скалолазание…

Время довольно жестко отсеивает лишнее, не пользующееся спросом, не способное сохранить себя. Абсолютно все театральные спектакли Машкова это испытание выдержали в силу истинности и серьезности его режиссерского дарования, дарования, при котором он нигде, ни в одном из своих спектаклей не цитирует самого себя и не пытается, будем так говорить, заигрывать со зрителем. Он умеет ясно и недвусмысленно создавать эмоциональную, действенную структуру спектакля, волнующую и трогающую зрителя понастоящему. А иногда можно и более категоричные комплиментарные слова употреблять в адрес Машкова, удивляясь его прекрасной способности дерзать от первого лица и рисковать. Рисковать.

Каждый спектакль, поставленный Володей, был ездой в незнаемое и движением вперед. Он поступательно приумножал свои победы и приращивал свои возможности.

Спектакли Машкова снимались с репертуара по конкретным, организационным, я бы так сказал, стечениям обстоятельств. К примеру, из «Смертельного номера» выпал Панин, ушедший из театра на вольные хлеба – в кино. Или Женя Миронов, который счел себя возрастно не соответствующим герою комедии Куни «№ 13», поставленной Володей Машковым в Художественном театре. По той же причине, кстати, прекратил свое существование и спектакль «Страсти по Бумбарашу».

У Машкова давно сложились свои актерские и человеческие привычки. Скажем, он очень болезненно относится к попыткам организовать ему трудовой процесс в первой половине дня. Хотя, впрочем, когда репетирует он сам как режиссер, всегда приходит вовремя, абсолютно подготовленным.

В компании Володя иногда бывал просто прекрасен, весел, остроумен. Помню, как однажды, лет пятнадцать назад, на гастролях в Сургуте мы с ним целый вечер развлекали стол. Сколько же нерастраченных актерских сил в нем бродило! Сколько он мог сыграть потрясающих, гениальных ролей в театре… Должен был сыграть Крутицкого в «На всякого мудреца довольно простоты» – не сыграл. Должен был сыграть Якова в «Последних» – не сыграл. А жаль, жаль, очень жаль!

Машков поразительно смешно и в удовольствие играл в спектакле подвального театра «Провинциальные анекдоты», пока это ему не надоело. Володя, как и Женя Миронов, недюжинного, выдающегося таланта характерный артист. Я вкладываю в это понятие самое высшее, что есть в актерском искусстве. Характерным артистом считал себя Станиславский. И в том заключалось верное самоограничение, абсолютно необходимое актеру. Мне кажется, что я в своей актерской жизни это понимал, никогда не желая играть ни Гамлета, ни Отелло. Я всегда хотел играть Полония. Это чутье. Звериное актерское чутье.

Как человек щедро одаренный Машков жаждет успеть сделать в профессии все. Наверное, именно поэтому он, по своему обыкновению с головой, окунулся в мир кино, начав свой поиск там. В его киноработах я всегда вижу серьезный, хороший уровень, демонстрирующий явные признаки того, что я называю «профи». У него регулярно получались и получаются попадания «в яблочко», будь то роль мужика в тапках, появляющегося на минуту в фильме «Питер FM», или же Игната в фильме «Край». Вместе с тем, особенно поначалу, мне не раз приходилось огорчаться тому, как его употребляли в кино. Используют из семи нот его актерских возможностей две с половиной, ну, три. И все. Думаю даже, если об этом спросить самого Володю, то он мое наблюдение подтвердит, потому как с юности был очень честолюбив и объективен в оценках.

Кто-то из дураков когда-то назвал его секс-символом. Чушь и пошлость, конечно, причем злонамеренная. Никакой Володя не секс-символ, он нормальный человек, отец взрослой дочери и дедушка двух внучек. Срабатывает закон «самоопровержения». И потом, секс-символ не может быть универсальным, поэтому и категория эта явно притянута за уши.

Сейчас, бывая в России наездами из Голливуда, Володя реализует себя и в нашем кинематографе. Если в заокеанских фильмах, где он более-менее регулярно снимается, ему приходится воплощать героев разной степени отрицательности, то на родине Машков снимает свое собственное, доброе, щемящее сердце кино, неизменно с посвящением – «нашим родителям». В лирической новогодней «Сироте казанской» он собрал вокруг елки и актрисы Елены Шевченко теплую мужскую компанию: Валентина Гафта, Льва Дурова, меня и Николая Фоменко. А в фильме «Папа», снятом по той самой «Матросской тишине» Александра Галича, Володя самолично воскресил своего театрального Абрама Шварца уже в экранном варианте.

Машков по-прежнему желанный артист в отечественных фильмах интересных и не повторяющих себя режиссеров. Настоящими культурными событиями становились в России и за ее пределами фильмы с его участием: «Вор», «Ликвидация», «Край». Роль подполковника одесского угрозыска Давида Гоцмана, которую Володя сыграл в телесериале Сергея Урсуляка «Ликвидация», вызывает во мне настоящую гордость – настолько совершенна там его работа. Машков – ас, мастер, способный создавать характеры на уровне высшего актерского пилотажа. Я вижу, насколько он вырос в актерской профессии за последние двадцать лет и что он явно не собирается останавливаться на достигнутом.

Во время съемок фильма «Край» Володя, забыв о Голливуде, почти целый год жил в Ленинградской области, научился водить паровоз, заметно похудел и полностью погрузился в тему послевоенной истории, рассказанной режиссером Алексеем Учителем. Такая творческая самоотверженность Машкову очень свойственна.

Однако наряду со всеми плюсами, о которых я сказал выше, я также вижу и другое. Есть такое понятие при капитализме – «упущенная выгода». Так вот, я почти физически ощущаю упущенную выгоду, которая могла бы принадлежать Володе Машкову, и то упущенное им время, которое также могло бы работать на него. Я имею в виду упущенную выгоду от свершений, которые за это время могли бы появиться. Спектакли и роли, не сыгранные им в театре.

Так или иначе, но последней работой этого выдающегося режиссера в театре был спектакль «№ 13», поставленный им почти двенадцать лет назад… Я пишу эти строки в 2012 году. Допускаю, что во мне говорит сейчас семидесятисемилетний брюзга, учитель, ну, или один из педагогов, который воспитывал его, которому, естественно, как всякому родителю, хочется, чтобы этот самостоятельный человек, ярко и недвусмысленно рассказавший миру о своем таланте, продолжал бы это делать… Так вот, я, как брюзга и как человек образца 1935 года, начинаю подсчитывать упущенную выгоду. За время, которое прошло с 2001 года, Машков столько мог поставить спектаклей, и каких! При том, что у него на протяжении всего этого времени была возможность иметь дело с заинтересованным в реализации его режиссерского таланта руководителем двух театров. Абсолютно и всесторонне к нему расположенным. Это, я должен сказать, предлагаемые обстоятельства, не имеющие аналогов в нашем современном русском театре. Конечно, благо, что у Маши, Володиной дочери, есть дети и что род Машковых не только не прерывается, а множится и воспроизводится. Но горечь моя от упущенной выгоды никак не становится меньше.

Может быть, самому Володе кажется, что пришла пора целиком посвятить себя профессии киноактера, кинорежиссера или режиссера театра. Да, может быть, наверняка я не знаю. Но смею утверждать, что лучшее из того, что на сегодня сделано им и как актером, и как режиссером, связано с театром на улице Чаплыгина и МХТ имени А.П. Чехова. Полагаю, что и сам Машков отдает себе в этом отчет. Моя давно сложившаяся и не раз повторяемая формулировка «Ничто не мучит нас так, как ощущение собственной потенции» на все 240 процентов подходит к Володе Машкову. Природа замечательно одарила его. Вопрос в том, как он своим даром распорядится.

В последние десятилетия Володя активно утверждал свою экономическую независимость – он и тут шел по моим стопам. Развил склонность к комфортности бытия, что тоже объяснимо. Но думаю, что утром 31 декабря, наедине с самим собой, когда так или иначе подытоживаешь уходящий год, его посещают мучительные раздумья насчет этого самого бытия. Трезвым разумом, как и талантом, он никогда не был обижен…

Я на самом деле любил смотреть его спектакли. Иногда они были настолько хороши, что рождали во мне острое желание прямо сейчас играть самому. Играть и хулиганить на сцене.

Сейчас мы не так много общаемся – и с Володей Машковым, и с Женей Мироновым. Они очевидно состоявшиеся в профессии люди, заслужившие почет и уважение как со стороны зрителей, так и со стороны коллег. Но я очень хочу, чтобы Володя вернулся в театр и вновь сделал что-нибудь необыкновенное. Со всей свойственной ему страстью.

«Страсти по Бумбарашу». Евгений Миронов

1993 год принес нам немало радости и разнообразия. Машков представил вторую свою, очень четкую по форме и азартную по динамике работу – спектакль по пьесе Юлия Кима «Страсти по Бумбарашу». Может быть, зрительскому восприятию этого спектакля поначалу несколько мешал фильм режиссера Николая Рашеева. Не в том смысле, что фильм плох или хуже, чем спектакль. Так случилось, что тематика, звучавшая на экране граждански взволнованно, в спектакле обрела форму почти библейской притчи. Ибо действительно поднялся брат на брата, и мерзость нарушения заповедей Христовых отзывается на жизни нашей страны по сию пору. Может быть, поэтому мне так близок этот спектакль, так нравятся актерские работы, так очевиден талант режиссера.

Роль Бумбараша Машков поручил Жене Миронову – своему бывшему однокурснику. Они немало работали вместе и в театре, и в кино, но «Страсти по Бумбарашу» до сих пор, на мой взгляд, являются вершиной их совместного творчества. В «Бумбараше» Жене приходилось работать в непростом жанре музыкального спектакля, соединяя пение, танец и живую жизнь человеческого духа. Но он делал это так, как, пожалуй, до сих пор мало кто из артистов может.

В «Бумбараше» Женин талант лицедея получал свободу в полном объеме. Очень любил кланяться после этого спектакля: ему было просто необходимо, чтобы актеры выходили на поклоны стремительно – «сначала девочки, потом мальчики».

Спектакль «Страсти по Бумбарашу» продержался в репертуаре Подвала целых восемнадцать лет, сопровождаемый на всем протяжении своей сценической жизни большой любовью и зрителей, и исполнителей. Мы устроили торжественное прощание с «Бумбарашем», все участники которого испытывали самые щемящие эмоции. Зрителям было печально от того, что они больше никогда не увидят этого спектакля, а актеры, при всей требовательности к себе, понимали, что лишаются верного и беспроигрышного текста. Даже не в тексте дело… Спектакль был нежный, веселый, чувствительный. Таким он навсегда в памяти и остался.

Должен признаться, что Женя – прежде всего любимый мною человек. Слагаемые этого чувства, вероятно, очень личные. Тут и общность судьбы, если хотите. Миронов – мой земляк, саратовец. Будучи совсем молодым, он сильно напоминал меня в юности: белобрысый, немного тщедушный и просто обожающий играть на сцене. Этим он мил моему сердцу необыкновенно.

Природа Жениного таланта особая. Он не столько Гамлет, сколько мальчишка из подворотни. Миронов – замечательный, почти идеальный артист, способный выполнить любые режиссерские задания. Но в этом тоже есть своя опасность. Вот так смотришь на актерскую работу во времени и видишь одни «склейки» режиссерских заданий. Ну а где игра на радость себе? Где твой «душой исполненный полет»? Я понимаю, что режиссеров подкупает внутренняя пластичность Жени. Им кажется, что из него можно вылепить все: и ворону, и леопарда, и баобаб, и даже колокольчик голубой из российского пшеничного поля… Набеги на кинематографическую территорию тоже приносят, наверное, удовлетворение его честолюбию, прибавляют ему известности и все прочее. Но я-то думаю, что не престижностью он бывает счастлив. Он истинно счастлив, когда играет в театре.

Вместе с Женей мы весьма успешно играли в «Обыкновенной истории». Дошло до того, что в конце спектакля зрители уже почти автоматически вставали со своих мест и приветствовали нас. Мне кажется, что в эти секунды он был счастлив, что, впрочем, не мешало нам бывать недовольными конкретным прогоном.

Миронов обладает способностью удивляться чужому таланту. Когда актриса, исполнявшая роль Наденьки в «Обыкновенной истории», ушла в декрет, мы должны были сделать замену. С присущим мне легкомыслием я выбрал для этой работы тогдашнюю первокурсницу, внучку актера ЦДТ Калмыкова, Дашу Калмыкову. Они репетировали, и я видел, как Женя радовался ее успехам. Подобное очень редко бывает в театре. Но и было чему радоваться!

Женя удивил и даже сразил меня мужеством долгой неигры в фокинском «Еще Ван Гог…». Так долго, так непоказушно существовать, загораясь только от подлинности процесса, дано далеко не всем.

В нем есть такая ранимость души… И сочетается она с серьезностью отношения к себе, которая иногда ставит его в смешную ситуацию. Вот почему я, скажем, думал о «Мизантропе» для Жени Миронова. На мой взгляд, Мольера он может сыграть не хуже, чем Шекспира или Достоевского.

В середине девяностых годов Миронов принял участие в известных «иностранных проектах» Питера Штайна: «Орестее» и «Гамлете», бесстрашно экспериментируя и осваивая новые для себя горизонты. Сейчас он продолжает сотрудничество с зарубежными режиссерами не только как артист, но и как руководитель Театра наций, который возглавил в 2006 году.

Нужно заметить, в «иностранных проектах» Женя многое приобрел, открыв для себя новый мир, как когда-то сделал я, отправившись играть Хлестакова в Прагу. И оказался прав.

Он никогда не искал то место, где платят больше денег, но всегда хотел расширять свои собственные горизонты. Женя живет по максималистскому принципу: «Я умру, если не попробую сделать еще и это».

Женя чрезвычайно благодарный человек. Он помнит о том, что в Саратове его учила Валя Ермакова, актриса из блистательного поколения птенцов гнезда Юрия Петровича Киселева. До конца ее жизни Миронов всегда последовательно поздравлял Валентину Александровну, помня обо всех праздниках и датах, а когда ей была необходима помощь, он тут же подставлял оба плеча и держал всю ситуацию под контролем.

Дорог мне Женя и своей, как бы это сказать, семейственностью. Мягко и нежно он побудил меня организовать переезд в Москву всей его семьи. На самом деле это было мне в радость, потому что мне до боли знакомо ощущение, когда чувствуешь любого человека своего клана, как собственный палец. Кстати, и в Викторе Сергеевиче Розове меня это всегда поражало – еще с тех пор, когда он выстроил свою первую огромную дачу, где паслись примерно пять процентов всех жителей Костромской губернии, являвшихся его родственниками. Вот так и Женя – у него очень развит этот инстинкт. Он очень любит радовать ближних. Кстати, это распространяется и на меня.

Во время каких-нибудь «наградных» мероприятий Женька любит вдруг вырваться из зала, как черт из табакерки, и пронестись ко мне с каким-то сумасшедшим букетом цветов. И я вижу, какое удовольствие это ему доставляет. Опять очень знакомое чувство, которое делает этого человека для меня еще ближе.

На сегодняшний день Женя Миронов – артист, представляющий самую сильную, самую талантливую и самую интересную «тройку-четверку-пятерку» из всего того количества лиц мужского пола, что есть в современном русском театре.

Наверное, никакие комплименты по отношению к Жене не будут лишними. И по отношению к его работоспособности и к количеству и к качеству многих его работ. Но я еще раз повторю здесь то, что не единожды говорил самому Жене: по неизвестной мне причине наш кинематограф предпочитает иметь дело преимущественно с какими-то не вполне жизненными, холодно-равнодушными характерами, уничтожающими лучшее из того, чем он владеет.

Однако бывают счастливые, по-настоящему живые исключения, и работа Жени Миронова прямое тому доказательство. Так получилось, что я не видел первых серий фильма режиссера Владимира Бортко по роману Федора Михайловича Достоевского «Идиот», когда он показывался по телевидению впервые. Но совсем недавно я наконец посмотрел первые две серии этой картины. Особенно меня поразила сцена в доме Епанчиных, где за столом герой Евгения Миронова впервые появляется на экране. Ах, какие серьезные он использует краски, действительно рождающие человеческий, ни на что не похожий характер! А ведь интерпретаций образа Льва Николаевича Мышкина было много, в чем участвовали замечательные актеры, одним из которых являлся великий Иннокентий Михайлович Смоктуновский. На мой взгляд, эта потрясающая работа Жени Миронова в фильме «Идиот», по выражению Александра Исаевича Солженицына, «существует на особицу». Мне не хочется ставить оценки, но я порадовался за Женю так искренне, как только можно порадоваться успехам своего ученика, своего ребенка.

И опять-таки, рассуждая дальше, я подумал: «А если бы у нас в России здоровое, профессиональное продюсерство олицетворяли не четыре-пять человек, а хотя бы четырнадцать, а лучше сорок четыре – как раз по масштабам нашего государства, то насколько больше могли бы сделать и Миронов, и Машков». Однако, оглядываясь в свою юность, я вижу, как точно таким же образом – равнодушно – не давали реализовываться и Фаине Георгиевне Раневской, и Алексею Николаевичу Грибову, и Ростиславу Яновичу Плятту, и Николаю Олимпиевичу Гриценко. Господи, но нельзя же всерьез говорить о том, что создание Михаилом Александровичем Ульяновым образа Георгия Константиновича Жукова является «Эверестом» актерского мастерства. Да нет, конечно. Сколько же прошло мимо этого яркого таланта… Вот какие мысли завихрились в моей голове, когда я смотрел на Женю в роли князя Мышкина.

Меня радует, однако, что Женя продолжает успешно работать в кино и на телевидении, приобщая посредством последнего к серьезной литературе самые широкие слои нашего населения. Я имею в виду его работу не только в многосерийном телефильме «Идиот», но и в «В круге первом» по роману А.И. Солженицына. А в сериале «Достоевский» Миронов исполнил роль великого русского писателя, обратив, таким образом, внимание и интерес зрителя на жизнь и творчество Федора Михайловича. А какая изумительная у него работа в фильме «Мусульманин»!

Другая сторона его нынешней деятельности – хорошая и серьезная – Театр наций, руководителем которого он является. Думаю, он в этой своей руководящей работе растет человечески. Вопросами ремонта и приведения здания театра в рабочее состояние Женя занимался как нормальный, взрослый, профессиональный театральный работник. Достойно ли это занятие самого серьезного отношения? Да, безусловно. Но дальше возникает вопрос: «А для кого ты это делаешь?» Ведь в этом театре нет постоянной труппы, актеров там каждый раз набирают под так называемые проекты. Кроме всего прочего, удивить кого-то рождением чего-то нового более доступно, да и акция эта больше удовлетворяет своих создателей, нежели строительство и «возделывание» своего театра с нуля.

Моя театральная вера, основанная на опыте, который был и у Московского Художественного театра, и у театра «Современник», и у маленького подвального театра, заключается в том, что все-таки самым правильным является студийный путь развития театра. И я верю только в этот путь. Другие пути менее закономерны и в большей степени подвержены случайностям, игре обстоятельств.

Миронов неутомимо играет в спектаклях Театра наций. Трудно, конечно, руководить и играть одновременно, сочетая решение вопросов творчества с вещами прозаическими. Хотя я пока и не видел ни «Калигулу», ни «Фрекен Жюли», я понимаю, почему Женя так много работает. В силу своего ответственного отношения к любому делу и для того, чтобы поднять свой театр, поддерживать его и развивать, он справедливо считает, что обязательно должен участвовать во всех этих проектах. Ибо зритель ходит прежде всего на Евгения Миронова. Он – лицо своего театра. При этом Женя продолжает играть Иудушку Головлева в Художественном театре и Фигаро в проекте своей собственной театральной компании.

Я опасаюсь, что из-за этого несметного количества работы и обязанностей, взятых им на себя, может потеряться то величайшее качество, которое Женя показывал в своей крошечной по размеру и огромной по значимости работе в «Ревизоре» или в спектакле «Прищучил». Иногда он играл там просто потрясающе: одинокий, никому на всем земном шаре не нужный, отчаявшийся… Не знаю, кто смог бы сыграть это откровеннее. Я уже не говорю о «Звездном часе» или о спектакле «Страсти по Бумбарашу».

Дальше мне лишь остается всплеснуть руками и пожелать успехов как Володе Машкову, так и Жене Миронову, потому что и тот и другой прошли очень непростое начало своей жизни. Я имею в виду актерское детство Вовки Машкова и мечтания о театре во время учебы в Саратовском театральном училище Жени Миронова. У них обоих путь профессионального развития отнюдь не был усыпан розами и лилиями. Они проходили дорогой, некоторые участки которой были скорее голгофообразными. Проза жизни, с которой они сталкивались в годы своего становления, и то, как они достойно и серьезно проходили по этой жизни, преодолевая многое и завоевывая право дерзать от первого лица, не требуют ни снисхождения, ни сентиментализма, ни мелодрамы.

Допускаю, что не случайно именно этим двоим людям волей судьбы суждено было учиться на одном курсе Школы-студии МХАТ. Я прекрасно помню их обоих студентами, но какое бы то ни было умиление в данном случае я считаю ненужным. Особенно сейчас, когда они оба представляют собой высшую точку актерского и режиссерского искусства в России. И Миронов, и Машков – реально первые люди в масштабе четырех-пяти наиболее одаренных российских актеров в возрасте от сорока до пятидесяти.

Евгений Миронов уже и народный артист, и лауреат Государственной премии, и многократный лауреат национальной театральной премии «Золотая маска» и прочих престижных наград. Но Женя продолжает свой бег ускоряясь. Он все такой же легкий, такой же искренний человек, каким был четверть века назад. Миронов проводит весьма активную общественную деятельность по развитию современной культуры и благотворительности. Делает все с присущим ему неравнодушием и в соответствии с уникальными свойствами своей натуры.

«Смертельный номер»

В девяносто четвертом году Машков выпустил свой самый знаменитый, самый яркий спектакль в подвальном театре по пьесе Олега Антонова «Смертельный номер» в замечательном оформлении Саши Боровского.

Все пятеро, начиная с исполнителя самой маленькой роли Клоуна Сережи Угрюмова, сразу заиграли радостно и талантливо. Андрей Панин, Виталий Егоров, Сергей Беляев, Андрей Смоляков сосуществовали на сцене «в охотку», не уставая при этом трезво и серьезно оценивать себя, ухитряясь не попадать в броню канонизированного рисунка, несмотря на всю сложность и изощренность постановочной ткани спектакля.

Возможно, следует отметить и другое.

Четырем клоунам – Белому, Рыжему, Черному и Толстому – предоставлялись достаточно обширные возможности как в смысле текста, так и в смысле последовательности и определенности линии каждого. Но, на мой взгляд, для полного лирического самовыражения актерам не хватило настоящей драмы, настоящей глубины историй. Я не театральный критик, поэтому всегда говорю только то, что вижу. Это вопрос обсуждаемый, а извлекать из подобного некий урок всегда должны сами участники действия.

Судьба «Смертельного номера» складывалась непросто. Такой спектакль должен был играться три-четыре раза в месяц. Но он шел один-два раза, а иногда и реже, поскольку Малая сцена Художественного театра, идеально приспособленная для него, предоставлялась нам и не регулярно, и не всегда – у Художественного театра было много собственных спектаклей, стоящих в очереди для показа на этой сцене. Это и затрудняло полноценную, полнокровную жизнь спектакля «Смертельный номер». И хотя он был достаточно шумно встречен критиками, успел побывать на фестивалях в Берлине, Торонто, Зальцбурге, объездить много других городов и весей, в итоге живой, нормальной жизнью почти не жил… Каждому спектаклю необходимо регулярное общение со зрителем, ибо только наличие этой двусторонней связи обеспечивает поддержание его жизненного тонуса. Как поется в песне Юрия Антонова, «только в полетах живут самолеты».

Однако мило моему сердцу было то, что ребята каждый раз волновались, переживали за этот спектакль и были готовы играть его в любое время почти всегда. Это подтверждало уровень освоения профессии и говорило о том, что актеры, участвующие в спектакле, стали старше. Конечно, Сергею Угрюмову была отведена более скромная роль в спектакле, но уже тогда было ясно, что у Сережи все еще впереди. У него редкая смешная драматическая индивидуальность. Даже когда Угрюмов играет не слишком большие роли, он бывает на редкость грамотен и значителен. Он настоящий, что мне в нем особенно дорого.

«Смертельный номер» стал одной из несомненных вершин, покоренных подвальным театром.

Две пьесы Горького

Не менее ярким было существование поставленных режиссером Адольфом Шапиро спектаклей по пьесам Алексея Максимовича Горького «Последние» и «На дне». Так же, как и спектакли, поставленные Володей Машковым, эти постановки выдержали испытание временем.

Пьеса «На дне» является одним из самых совершенных произведений мирового театрального репертуара. А «Последние» – это более локальная и более русская, что ли, драматическая история.

Изначально существовал взгляд на эту пьесу как на некий трагифарс. У нас же получилась тяжелая драма отцов и детей. Подробные детали бытовой и психологической жизни семьи Ивана Коломийцева контрастировали с музыкой крошечного духового оркестра, подчас возникающей в самые неподходящие моменты как фон для самых парадоксальных ситуаций, выделяя пропасть, разверзшуюся между родителями и их детьми. Лично я понимаю название пьесы как надежду родителей на то, что их последние, то есть младшие, дети обретут взаимопонимание с ними. Но нет, этого не происходит. Им никогда не понять и не простить друг друга.

При распределении ролей (а я всегда довольно активно принимаю в этом процессе участие как руководитель театра) я назначил себя на роль Ивана Коломийцева, а Ольгу Яковлеву – на роль Софьи Коломийцевой. Делая это, я прежде всего предполагал весьма важный поворот событий: обычно две эти роли, особенно в советских театрах, играли хорошие, известные актеры с так называемым отрицательным обаянием. Но обстоятельство это априори дискредитировало персонажи, заранее снижая уровень размышления. В конечном итоге речь ведь идет не о плохих родителях, а о трагедии жизни, ибо эта конкретная драма есть некая частность, исключение из правил, рассматриваемое Горьким серьезно и глубоко. Так вот, в сознании зрителей Яковлева и Табаков во многом ассоциировались с их молодыми героями, отстаивавшими достоинство, истину, веру, надежду и любовь, то есть воплощавшими образы желанных героев нашего времени. И вдруг – «Последние»… Для меня самого это назначение было весьма важным свидетельством уровня нашего размышления о жизни.

Второе немаловажное обстоятельство – соблюдение принципа «слоеного пирога» в этом спектакле. Под «слоеным пирогом» я подразумеваю участие артистов всех поколений: Табаков на момент выхода спектакля в 1995 году – шестидесятилетний, Яковлева и Киндинов – пятидесятилетние, старшие дети – сорокалетний Смоляков, тридцатилетние Зудина и Тимохина, младшие – Шульц и Безруков – двадцатилетние.

Прекрасной была в этом спектакле работа и у Марины Зудиной, расширившая представления об ее актерских возможностях, так бы я диалектично сформулировал. В «Последних» очень удачно дебютировала в роли няньки Наталия Дмитриевна Журавлева, перешедшая к нам из Ленкома. Все это вместе с неторопливой, достаточно подробной и стремящейся к серьезному, глубокому анализу режиссурой Шапиро не сразу, но выросло в спектакль настоящего, высокого стиля.

Серьезность психологического поиска, «настоящесть» взаимоотношений и глубина проживания, на которую были сориентированы актеры, дали свои результаты. Мы играли «Последних» на фестивале в совершенно не ведающем русского языка Риме, но были поняты и приняты. На пути этого спектакля возникали интересные и трудные испытания, которые он выдерживал, прежде всего из-за своей верно выбранной методологической направленности.

Впоследствии спектакль был поощрен многими наградами: Ольга Яковлева получила Государственную премию, я – Национальную театральную премию «Золотая маска», а потом мы с целой группой актеров были награждены Премией Москвы. Но все это внешняя атрибутика, главное же то, что на каждом спектакле «Последних» для желающих его увидеть не хватало места, и каждый раз несколько человек смотрели его, стоя вдоль стены нашего маленького зала.

И это продолжалось все восемь лет, пока жил спектакль. Как человек театра могу свидетельствовать, что так не бывает, ведь это не комедия, не развлекательная драматургия, не пьеса с раздеванием или с героями, имеющими нетрадиционную сексуальную ориентацию. Это, наконец, не самая лучшая пьеса талантливого русского драматурга Алексея Максимовича Горького. Но, наверное, тем серьезнее достоинства этого спектакля и его режиссера Адольфа Шапиро, который спустя пять лет, в 2000 году, был приглашен мною для постановки еще одной пьесы Горького – «На дне».

«На дне» – пьеса великая. Ее смело можно назвать упражнениями для роста актера. Такие огромные она дает перспективы профессионального роста актерам, занятым в ней. В ней та самая проблематика, через которую актеры приобретают бесценные умения, обогащая свою оснащенность. Людям необходима эта живая, больная, современная, горькая, мудрая и, несмотря на весьма трагический финал, оставляющая надежду на совершенствование человека пьеса. Для меня она, как всякое большое художественное произведение, звучит призывом к состраданию. Опровержением мыслей соцреалистического замеса насчет того, что человека надо «не жалеть… не унижать его жалостью…», что, собственно, было ложью по отношению к национальному характеру, по отношению к душевной потребности русского человека, который «жалеет – значит, любит», и было явным привнесением из немецкой рациональной философии. Да и события XX века с его апокалиптическим уничтожением человеческого достоинства, с его пренебрежением к человеческой жизни – все это как нельзя лучше иллюстрирует вечность проблематики пьесы Горького. Один поляк, переживший Освенцим, написал: «“Человек звучит гордо”, – писал Максим. Мне били в морду…» Казалось бы, конец века должен был закрыть эту проблему. Ан нет. Нет. В свои семьдесят семь лет я с сожалением констатирую, что человек мало меняется от Рождества Христова. Полагаю, что человек должен быть готов и к тому, что в морду бьют по-прежнему и что цена жизни – копейка… Но как говорил другой наш современник, «мы – не диагноз, мы – боль», и в этом смысле нельзя найти лучшего материала для театральной работы, нежели пьеса Горького «На дне».

В этом многолюдном спектакле, где все были на своем месте и все были хороши, получились дивные работы и у Дуси Германовой, и у Андрея Смолякова, и у Миши Хомякова, и у Саши Мохова, и у Виталия Егорова, и у Марины Салаковой, и у Славы Бойко. Роль Сатина играл приглашенный мною актер Александр Филиппенко. В спектакле были задействованы две совсем молоденькие девочки, на тот момент мои студентки: Оля Красько и дебютантка Кристина Бабушкина.

Дебюты есть свидетельство здоровья театра, его нормального жизненного тонуса, радости от наличия новых дарований. Оле Красько тогда едва исполнилось восемнадцать, но это была уже вторая ее большая работа в подвальном театре.

А я сыграл в спектакле роль странника Луки.

Зрителям, несомненно, запомнилось придуманное Сашей Боровским пространственное решение этого спектакля – зеркальное отражение зрительного зала подвального театра с рядами пронумерованных деревянных скамеек. Так тогда выглядел наш зал. Более интересного решения для крохотного сценического пространства Подвала, изображающего ночлежный дом в спектакле «На дне», сейчас и представить себе невозможно, когда сцена и зал «смотрелись» друг в друга…

«Ужин»

Я никогда не боялся экспериментировать, приглашая в театр и актеров, и режиссеров со стороны для сотрудничества в том или ином спектакле. Причем как очень известных, так и совсем неизвестных.

Для постановки пьесы французского драматурга Жан-Клода Брисвиля «Le Souper» («Ужин») в 1994 году я пригласил к сотрудничеству сразу двух известных людей: Армена Борисовича Джигарханяна и Андрея Сергеевича Смирнова, прославившегося фильмом «Белорусский вокзал». Кстати, «Ужин» стал моей первой продюсерской работой – об этом речь пойдет позже.

Пьесу «Ужин» я привез из Парижа еще в девяностом году – мне передал ее Жан-Пьер Микель, тогдашний ректор Парижской консерватории, руководивший впоследствии театром Comédie-Française. Пьеса долго хранилась у меня, и только спустя несколько лет я решился извлечь ее из стола.

В тот самый момент произошло удивительное, почти чудесное совпадение Андрей Смирнов вдруг обратился ко мне с идеей: не хотел бы я вообще сыграть роль Талейрана в театре, на что я ответил, что хотел бы, что такая пьеса уже есть и что я приглашаю его ставить «Ужин».

Вместе с Арменом Джигарханяном в роли Фуше мы выпустили «Ужин» на сцене МХАТа. Но в силу занятости – и моей, и Армена Борисовича – спектакль вынужден был периодически то уходить, то возвращаться в наш репертуар. Однажды я пригласил на роль Фуше отличного актера Саратовского драматического театра Александра Галко. Какое-то время мы играли с ним, но он тоже, опять-таки из-за нехватки времени, не смог более-менее регулярно участвовать в спектакле.

Спустя семь лет после премьеры мы с Арменом Борисовичем отыграли «Ужин» в северных городах России, Вологде и Череповце, с успехом, явно превосходящим возраст этого спектакля. Он долго оставался востребованным и актуальным. Потому что и по проблематике, и по уровню зрительского интереса «Ужин» был ультрасовременен! Коварство, свойственное поведению людей, вершащих политику, за это время никак не уменьшилось, а, скорее, наоборот… Люди, близкие к политическим «верхам», обычно обсуждали спектакль с удивительным юмором и сарказмом. Действительно, забавно, когда тонкие подробности дьявольских затей двух академиков интриг, двух дивных царедворцев, Талейрана и Фуше, комментируют современные государственные люди…

Сергей Безруков

Пьесу «Псих» по собственной повести написал Александр Минчин, эмигрировавший из Советского Союза по израильской визе и осевший в Соединенных Штатах, где он с успехом занимался журналистикой и литературной работой. Но громко и шумно Минчин дебютировал в России, в Театре на улице Чаплыгина, в 1995 году.

Поставил спектакль Андрей Житинкин, режиссер очевидно успешный, всегда много ставивший в различных московских театрах. В немалой степени успех спектакля «Псих» решил выбор артиста на роль главного героя. Сергей Безруков, за год до этого закончивший Школу-студию МХАТ и успевший, еще будучи студентом, сыграть целый букет маленьких ролей в Подвале, дал плоть мальчику, созданному воображением Минчина.

«Псих» оценивался и описывался критикой достаточно разноречиво, но удивляет то, что в наших частых гастрольных поездках по российским городам он неизменно вызывал живой и особенно бурный отклик зрительного зала. И если мне говорили, что «это реагируют девочки, фанатично поклоняющиеся Сергею Безрукову», то я не соглашался, потому что видел, как истово и сильно отзывается зал на человеческую боль, заложенную в лучших сценах, в лучших моментах этого театрального зрелища. Зритель всегда приходил на «Психа» с радостью, а после никогда не бывал разочарован. Немаловажное значение имело и то, что все актеры, начиная с исполнителей самых маленьких ролей – обитателей сумасшедшего дома, куда был помещен главный герой, и до исполнителей основных, центральных ролей, держали высокий уровень притязаний. Никто из актеров не пытался отойти в тень, схалтурить, как это порой случается в театре: «А, ладно, пусть это играют главные герои». И будь то Саша Воробьев в роли санитара, или Дуся Германова в роли «врача-убийцы», или Сергей Чонишвили, или Виталик Егоров, или другие – в «Психе» у каждого артиста был свой «кусок бифштекса», который потреблялся им с соответствующими случаю удовольствием и ответственностью.

За роль Александра в спектакле «Псих» Сергей получил свою первую «Чайку» в номинации «Прорыв». Это было очень убедительное начало карьеры.

Сейчас лицо Сережи Безрукова, в одночасье ставшего кумиром миллионов благодаря телевизионным сериалам «Бригада», «Участок», «Есенин», «Мастер и Маргарита», не сходит с экранов и обложек. Между прочим, Сергей – один из первопроходцев работы в сериалах. С успеха высокобюджетной «Бригады» у нас началась повальная мода на всевозможные телесериалы, потому что такой большой актер, как Сергей Безруков, снялся в этом жанре одним из первых, щедро отдавая себя, свой талант зрителю.

Безруков очень долго играл роль Моцарта в Художественном театре и, к великому удовольствию почтеннейшей публики, продолжает играть Егора Глумова, Павла Чичикова и Фигаро в Театре на Чаплыгина. Кажется, что совсем недавно он в последний раз сыграл Александра в покинувшем подмостки подвального театра «Психе» и Феликса Круля в спектакле «Признания авантюриста Феликса Круля», где сейчас его заменил Слава Чепурченко. Сергей явно испытывает чувство ответственности за людей, которые от него зависят.

Много играет в театре Сергей и вне Подвала: и Сирано, и Есенина, и Пушкина. И, конечно же, является очень востребованным актером кино, где недавно состоялся его продюсерский дебют в фильме «Реальная сказка».

Порой мне кажется, что Сережа тратит себя как-то чрезмерно. Но на сегодняшний день он является величиной первого порядка – и на сцене, и в кинематографе – среди актеров своей возрастной группы, до сорока лет.

Однако при всей известности, заметности, популярности, которые есть сейчас у Сережи Безрукова, главные испытания, на мой взгляд, для него только начинаются. Прежде всего потому, что сорок лет для мужчины – возраст переломный. Не зря же этот термин дурацкий существует – «кризис среднего возраста». То есть когда наша способность быть юными, молодыми и бодро скакать по лужайкам должна обогатиться – употреблю простое слово – содержанием. Содержанием, которое само по себе интересно и у ребенка, кстати говоря, и у взрослого, и у старца, потому что оно уникально. Нет же в мире двух одинаковых, аналогичных дактилоскопических отпечатков пальцев. Вот так и люди, а уж актеры особенно. Конечно, личность во многом определяет содержание актера. Александр Николаевич Скрябин – один из наиболее сложных по звукописи композиторов. Но иногда у него встречаются какие-то совсем простые сочетания звуков – две, три ноты, но он их так бесконечно варьирует, что ты считываешь из этого иногда гораздо больше, нежели у какого-то другого могучего композитора – Баха или Шуберта…

Нет… содержание – это то, к чему человек обращается. Вспомним гениальную формулу Пастернака «Во всем мне хочется дойти до самой сути». И вот когда человек доходит до самой сути – это же не просто он сам доходит. Это не эксгибиционизм – «а вот давайте я так повернусь, давайте вот такой ракурс приму», нет. Как в начале позапрошлого века доходили – и вглубь, и еще вглубь, и еще… Вроде дошли уже до молекул… а оказывается, там еще есть электроны, позитроны, а сейчас все знают, что есть еще более глубокие слои… А потом окажется, что есть что-то еще и еще более бесконечно малое… До той поры, пока мы способны развиваться, мы живы. Это точно так же, как и со способностью любить.

Думаю, многое, что было связано с объемом пропускаемых им через себя материалов, все равно не отменяло открытий, сделанных Сережей для себя, в тех же спектаклях «На всякого мудреца довольно простоты», «Признания авантюриста Феликса Круля» или спектакля по повести Александра Минчина «Псих». Сережа, много работая в основном в театре, создал себе достаточный запас прочности, который, полагаю, теперь снова надо восполнять и набирать. Со своей стороны я стараюсь помочь ему в этом. Одной из работ, которой я недавно предполагал озаботить Сергея, была роль Остапа Бендера в «Золотом теленке». А теперь я думаю, что это, скорее, должна быть роль Бени Крика в историях по Исааку Бабелю. К сожалению, пока мы не нашли режиссера для реализации этого материала.

Внимание мое к Сереже Безрукову, давно вышедшему из категории «детей», вполне естественно, потому что в свое время я получал подобное же внимание и заботу от Олега Николаевича Ефремова. С какого боку можно было предположить, что исполнителя роли «рубщика мебели» Олега Савина Олег Николаевич вдруг назначит сразу на три мизерные роли в спектакле по пьесе Эдуардо де Филиппо «Никто», две или три роли в «Голом короле» Шварца и три роли, в том числе одну женскую, в пьесе «Всегда в продаже» Василия Павловича Аксенова. Можно, наверное, объяснить это тем, что, мол, в театре пути неисповедимы. Но ведь они неисповедимы везде, а не только в театре. Не может жизнь быть расчерченной на несколько лет вперед или на целую жизнь…

Но даже в кино, в таких забавно-хулиганских ролях Безрукова я прочитываю вот эту его необходимость в дне сегодняшнем прийти к резким, характерным проявлениям. Взять тот же самый фильм «Каникулы строгого режима», где у него все получилось весело и изящно, и сериал «Участок», где Сережа сыграл роль молодого милиционера.

Короче говоря, это называется «отодвинуть следующую задачу». Выбросить ее настолько далеко, чтобы человеку было куда идти. И было бы понимание, что это да-а… – знаете ли, на метро не доедешь, придется преодолевать этот путь разнообразными способами на своих двоих, стоптав не одну пару башмаков…

«Комната смеха»

Шагреневая кожа человеческой жизни чаще всего истрачивается нами на пустяки, на случайных людей, на все то, что необязательно. Однажды из окна машины я увидел старуху, волокущую по снегу тяжелую корзину. И слезы проступили на моих глазах. Старики с юности вызывали у меня вообще неадекватные чувства. Пожалуй, я никогда не мог сформулировать, в чем тут дело. Возможно, я думал вдруг о себе и плакал оттого, что жалел себя в их возрасте. А может быть, во мне говорило сострадание. Вообще, сострадание – довольно неудобное свойство человеческой души. Оно настигает тебя неожиданно, в неурочное время, абсолютно непрограммируемо. Но это очень важное свойство для человека, занимающегося человековедением. Это есть подтверждение, что ты еще жив и можешь надеяться, что что-то еще откроешь в себе и других.

Спектакль «Комната смеха» возник неожиданно. К тому времени я уже несколько лет состоял в жюри по присуждению премии «Антибукер», неформально проводимому «Независимой газетой» и ее главным редактором В.Т. Третьяковым. Попросту говоря, «Антибукер» (к сожалению, прекративший свое существование еще в начале двухтысячных) извлекал на свет божий самоцветы российских талантов.

Олег Богаев, в недавнем прошлом актер, прислал на конкурс «Антибукер» 1997 года свою «неполнометражную» пьесу «Русская народная почта». Прочитав ее, я понял, что должен ее сыграть. Не только по той причине, что количество людей возле мусорных бачков год от года не уменьшается, а еще и потому, что это трагедия поколения моего отца. Генерации, оказавшейся выброшенной из жизни и никому, кроме своих детей, не нужной. Общество отмахнулось от стариков, как от надоедливых мух, в то время как они, эти старики, отдали обществу все. Само по себе это уже есть трагическая коллизия, и, как всякая подобная коллизия, она неразрешима. Средство решения конфликта – только смерть. И нет тут никакой альтернативы.

Вот почему я так цепко схватился за эту пьесу.

«Комната смеха» – о нашей непреднамеренной, вынужденной жестокости, которая не перестает от этого быть жестокостью.