Евгений, Джек, Женечка

В машине еще один ребенок, так что их папа будет аккуратным даже на ржавом ведре.

— Ждите нас через два часа! — объявил водитель с пивным брюшком.

Так что же — губит людей не пиво. Но на воде все будут осторожными. Я напомнила Ярославу далеко не заплывать. Он буркнул свое согласие, так и не повернув головы в сторону Егора, который, как взрослый, протянул ему руку для крепкого мужского рукопожатия. Ничего. Мой тоже повзрослеет. Со временем. С папочкой. Не со мной.

Мы с Алиской минуту смотрели вослед Гольфу, который разворачивался в шесть приемов на наших узких дорожках, а потом… Разошлись.

— У меня дочка спит дома одна. Мне нужно вернуться.

Я испугалась, что меня пригласят на чай и начнут расспрашивать. А мне было очень даже уютно в своем панцире успешной дамочки. Руки в карманы штанов хорошо влезали — не джинсы, лен, мятый… Так мы же на даче. Был бы ватник и холодно, надела б не задумываясь. А так майка с перевернутой бретелькой — мне же тут не быков очаровывать. Коров здесь отродясь не водилось.

Вот козы появились. Мы вчера встретили их с Женечкой у реки. Напросились молочка попробовать. С утра сходили за целой банкой. Может, вес наберем, а то пушинка — дунешь и нет ее, как меня в детстве. Женечка… Так хочется, чтобы она оставалась моей копией. И, главное, маленькой. Не хочу отдавать ее никакому мужику. А вдруг буду, как моя собственная мать — не будешь с ним встречаться и все тут! Он из плохой семьи! А чем семья плохая? Тем, что канаву между участками не поделили? Дураки…

На глазах слезы — вот же, стала сентиментальной дурой. И все из-за Ярика. Все нервы мне вымотал, папин сыночек! Жаль очки солнцезащитные на столе забыла — это все от солнца, не от воспоминаний. Нет их никаких, воспоминаний. Не может быть. Здесь просто родные места. Ведь на даче было столько всего хорошего и кроме Джека… И Джека здесь больше нет, он теперь испанец.

А мне бы руки вынуть из карманов, а то в моей юности говорили, когда у девки большие пальцы наружу, девка ищет парня… На подсознательном уровне. А я не ищу даже на сознательном. Не готова пока ни к чему серьезному, а несерьезного с ребёнком не замутишь. Да и не хочется, не сейчас… Да и вообще все нормальные мужики к сорока годам разобраны. И нормальные бабы сами от них не отказываются. Видимо мать права, и я ненормальная.

— Славка!

Я замерла. Застыла. Заморозилась. После того, как подняла глаза.

— Славка, ты? Откуда?

Родители давно продали дачу, чтобы перестроить дом на участке мужа сестры. Теперь жили там в большом теплом доме большой, но не всегда дружной семьей.

— Джек…

2. Евгений Сомов

Я не была уверена, что произнесла его имя… Но точно пошевелила губами, которые пересохли и потрескались. В единый миг. Будто я полжизни блуждала по пустыне в поисках оазиса.

— Что ты тут делаешь? — добавил он.

— Как что?

Он вытащил руки из карманов и ускорил шаг. Хотя куда спешить — от поворота дорожек от силы шагов десять. Успеть бы взять себя в руки, физически — чур меня!

— Да, конечно… Тоже к Шлангу на день рождения? Юбилей же! Первый из нас! Вспомнила старых друзей, москвичка? А я не понял, чья там еще машина стоит. Думал, первый приехал. Номера ж не московские… Сюрпризом? Мне не сказали про тебя. Пошла тоже пройтись по родным местам?

Хоть бы паузу сделал, если хочет получить ответ хоть на один из вопросов. Видимо, не хочет. Сюрприз… Приятный?

Джинсы. Футболка. Кроссовки… Почему я не могу поднять глаз к его лицу? Подняла — небрит. Почему, раз на день рождения приехал?

— Откуда ты-то появился? Прямиком из Испании? — с трудом выдавила я из себя растерянную улыбку. — Море надоело?

Ведь именно так должны встречаться старые друзья. Неожиданно. С улыбкой. И кучей вопросов, на которые не нужны ответы.

— Из Питера. Я уже год, как вернулся. Не срослось.

— А… Я не знала. И, дура, совсем забыла, что у Шланга в июне день рождения. Передавай от меня поздравления. Хотя, может, и зайду… Я никого ещё не видела…

— В плане? — опешил Джек. — Ты тут сама по себе? Твои ж дачу продали.

— Я другую купила.

— Вот как… Далеко же забралась. Из скорого не выпрыгнешь. Не делают тут остановок…

Он хотел, наверное, пошутить. Не получилось. У меня тоже, наверное, не получится сострить. Скажу правду.

— Я в питерский офис перевелась. Буду жить на даче до холодов. Для москвички это не расстояние.

— Ну да… Как-то не подумал… Так куда идёшь? Могу проводить, если по пути, — добавил тут же и отвёл глаза. — Хотел на нашу бывшую дачу взглянуть. Ностальгия, знаешь… Больно…

И снова наши взгляды встретились. О чем он? Что именно больно? Что в твоём доме живут чужие люди? Или что зря продал? Или? Тебе больно на меня смотреть? Мне — так очень.

Почему я забыла темные очки? Режет глаза — не изменился, даже прическа та же осталась. А если побрить — снова молодой, вечно молодой, как Владимир Ильич… Как воспоминания детства. Как первая любовь. Единственная, блин… Женька, Джек… Нет, Евгений. Чужой муж. И… Нет тут никаких «и».

— Знаю… Пошли, взглянешь… Нам по пути.

Господи, как сказать…

Руки в карманах. У обоих. Дрожат? Нет, только у меня… У него своя жизнь: жена, сын… Это я на распутье. Это я свободная женщина. Это я — девочка, которая ночью плакала после ссоры с сыном, что жизнь могла б сложиться иначе, если бы кто-то не уехал поступать в Москву. Если бы у кого-то хватило смелости сказать маме твёрдое «нет». Если бы хватило наглости заявиться к Джеку в городскую квартиру и выдать его матери: вы врете, тетя Таня, он не просил передавать, что больше меня не любит. Это все вы решили, две злючки-соседки. Почему же я была такой дурой, почему?

Да потому что так должно было случиться. Нас ждали другие люди. Я просто поспешила. Вышла не за того. Двадцать три, а ты не замужем! Ты ребёнка не родила! Да твоего Владислава сейчас к рукам приберут более ушлые. Снова вмешалась моя мать. Вышла, родила, и что? Что теперь? Этот ребёнок теперь будет самым несчастным, потому что его родители не могут жить вместе. Не хотят. Да и сестра его по-своему любит папу. Только их мать не любит их отца.

Мы с Джеком остановились перед зелёной калиткой. Прошли всего пять домов, и молчание не успело нас раздавить.

— Зайдёшь? — оттягивала я шок так неумело.

Джек передернул плечами. Не догадался.

— Не думаю, что хозяева захотят меня видеть. Да и что я скажу… В родные пенаты потянуло? Можно чайку на веранде попить? Да нет, так… Посмотрел и ладно… Шланг уже заждался. Я обещал с шашлыками помочь. Приходи… — помедлил и добавил: — …Мужа бери… Тоже. Все будут рады московским гостям.

— Муж в Москве. Я с детьми тут одна.

Не хотелось ничего объяснять. Не смутился — а чего ему смущаться? Все перегорело. Столько лет прошло!

— Бери детей. Там мал мала меньше будет. Все семьями.

— Ты тоже?

Зачем спросила? Какое это имеет значение? Если я и пойду, то ради Шланга, ради старой дружбы. А Джек что подумал? Чего вдруг опустил глаза?

— Мои в Испании. Так… Получилось… Мы развелись. Я вернулся один.

— А…

И ничего не добавила. Даже слов сочувствия. Если кому и посочувствовала я, так это себе. Я замужем. Ну и что? С чего я решила, что он что-то там ко мне до сих пор чувствует? Он мужик, ему проще. Он женился раньше, чем я вышла замуж. Его сыну пятнадцать. Моему тринадцать.

Бить так сразу. И под дых. Я сунула руку в карман и достала ключи. Они звякнули у меня в руке набатным колоколом. В посёлке у нас до сих пор такой висит. По дороге к магазину, возле колодца. Специально проверила, на месте ли, и еле удержала сына от желания проверить, насколько набат громок.

— Зайдёшь? На чашку чая? Только на веранде злая собака. И дочка у меня спит.

Бедный Евгений Сомов замер. Только глазами следил за ключом, который легко повернулся в замке, который Джек, наверное, сам и устанавливал. Только бы не выругался. Выругался. Довольно громко.

— Чего сразу не сказала?

— Боялась именно такой реакции.

Он тряхнул головой…

— Нормальная реакция… — и снова выругался. — Знал бы, что они продают…

— Я купила его вне рынка. Счастливый случай. Я искала что-то новое в нашем районе. Но даже не думала, что будет вот так…

— За сколько купила?

Взгляд злой.

— Я не продаю. Извини. Мне дом нравится.

— Мне тоже, — выплюнул Джек мне в лицо. — Ладно. Я пошёл…

— Не зайдёшь?

— Нет!

Его отказ потонул в собачьем лае. Мы слишком долго проторчали у ворот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Берька, молчи! Женьку разбудишь!

Я резко повернула ключ. Шнауцер выскочил на улицу и разразился лаем ещё пуще! Пришлось схватить за ошейник!

— Замолчи! Он свой, не чужой!

Я подняла глаза: чужой, не свой, не сводил с меня взгляда. По-прежнему злого.

— Женьку? — переспросил и тут же опустил глаза к собаке, которая ещё подтявкивала.

— Да… Евгения теперь редкое имя для девочки, — выдала я тихо, тоже глядя на собаку.

— Да, наверное… Ну… Я пошёл. Не буду раздражать вашу собаку.

— Джек… Я не знала, что ты вернулся, честно… Заходи на чай…

— Как-нибудь…

Сказал так, что это прозвучало «никогда».

Я держала за ошейник собаку, но дышать не могла сама. Броситься следом, сказать, что я тоже свободна, что я… И? Кто сказал, что он свободен? Свободные мужики редкость. Хорошие мужики. Его явно уже подобрали. Да и… Кто тебе, Славка, сказал, что этот тот самый Ромео, в которого ты была влюблена. Это Евгений Сомов, которого ты не видела двадцать лет, и понятия не имеешь, что это за мужик.

3. Яська и Джек

Три ватных одеяла, два горячих тела, одна обледенелая дача — именно так выглядело счастье в наши счастливые семнадцать лет. Подогретое витаминным чаем из плодов шиповника и сушеных садовых яблок. Всякий раз, взобравшись на чердак заколоченной на зиму дачи, мы быстро раздевались, с тоской поглядывая в сторону допотопного обогревателя, похожего на колченогую чёрную болонку. Не включишь — родители снимут показатели счётчика и поди потом объясни, кто тут прохлаждался долгими зимними вечерами.

Мы любили друг друга уже, кажется, третий час… И мечтали о трех днях в мае, когда, все так же в тайне от предков, сбежим в Москву. Деньги накоплены, алиби придуманы, осталось купить самые дешевые билеты — и ни одна живая душа не узнает, что в поезде «Смена» наши полки будут ровнехонько друг над другом. Но это будет в мае… Теплом, раскрашенным тюльпанами. А пока мы друг на друге в промозглом марте…

Зима злилась на всех и вся и сыпала в крошечное чердачное окошко снегом.

— Женечка, Джек, Евгений… — что только не шептала я ему, держась распухшими от поцелуев губами за самую вкусную на свете мочку.

Чуть сжать ее, и услышу сдавленный вдох. Чуть сжать бедра и будет выдох… У обоих. Облегчения и сожаления, что зимне-весенний день слишком быстро закончился.

— Может, плюнем на все и останемся на даче? — предложил Джек, щекоча мне носом ключицу.

Я вздрогнула, как и минуту назад, когда он оторвал меня от подушки и от земли. Я снова вжалась затылком в нагретый сдавленным дыханием гусиный пух. Вот бы вытащить сейчас одно перышко и пощекотать ему нос…

— Тогда Москва накроется медным тазом…

— Москва и так может накрыться…

— Только не говори, что идёшь в армию!

Я оттолкнула его плечи и села, наплевав на холод. Ему исполнилось восемнадцать в начале февраля.

— Нет… Батя обещал отмазать. Но всякое может случиться… Это ж ещё целых два месяца! Ну чего вылезла? В соплях завтра будешь!

И Джек накрыл меня нижним одеялом с головой — два других свешивались с тахты на пол, прикрывая нашу разбросанную одежду.

— А я скажу, что беременна, и тебя не заберут. Ведь так? — шептала я в темноту.

— Сплюнь! — и он постучал мне по голове.

И в ней отозвалось гулко, как в пустом ведре. Это стучал по железной крыше то ли дождь, то ли снег, то ли град… Зима злилась, и мы злились вместе с ней, потому что расставались на неделю, а может даже на две. Когда ещё Джеку удастся выкрасть дедовскую Шестерку, неизвестно.

— Мне подруга справку напишет. А я есть за пятерых буду. И все поверят, у некоторых вообще до тридцати недель живот незаметен… Особенно если это девочка…

— Слава, ты чего панику развела?

Я сжала ему щеки и себе веки, почувствовав на ресницах слёзы.

— Я с ума сойду за два года! А если в Чечню? Ты что, совсем дурак?

— Это ты дура: батя сказал отмажет, значит отмажет!