– Передам, – кивнул пограничник. – А вы, ваша светлость, стало быть, с нашим генералом сегодня говорили?

– Говорил, а что? – нахмурился Бейсингем.

– Это хорошо… А то я к нему и сунуться боюсь. Как к двери подойду, он все ходит по комнате, ходит…

Габриэль снова откинулся к стене, а Бейсингем вернулся к себе в комнату. Спать по-прежнему совершенно не хотелось. Выпить, что ли? Едва он собрался выйти и кликнуть слугу, как в дверь постучали, и на пороге появился усатый капрал, не слишком трезвый и сияющий от радости.

– Ваша светлость! У вас свет под дверью, так я решился, хоть и поздно… Мы тут на радостях выпили. Сегодня, как вы и говорили, третий день. Так что я пришел.

– Ну и отлично! – обрадовался Бейсингем. – Тогда будь другом, принеси мне вина. И еды какой-нибудь прихвати, побольше… – он вдруг вспомнил, что забыл поесть, когда вернулся. Может быть, поэтому и не заснуть?

Артона ходил недолго. Вскоре он вернулся, неся бутылку и блюдо с хлебом и половиной жареного поросенка.

– Я мимо комнаты генерала Галена проходил, так он все ходит, – сообщил Артона. – Туда, сюда, как волк в клетке…

– Да какое мне дело, ходит он или сидит! – не выдержал Бейсингем. – Вы что, сговорились все, что ли?

– Потому что жалко его, ваша светлость! – горячо воскликнул капрал. – Не виноват он! Да если бы он мог с вами поменяться, то был бы самым счастливым человеком на свете! Ну так получилось…

– Да кто его винит! – окончательно потеряв терпение, стукнул кулаком по столу Энтони. – Дело же не в том, кто виноват. Дураки мы с ним были совершенно одинаковые, а уж что он себе там в голову вбил…

– Так ведь вы не знаете, что тут было, ваша светлость! Это вы его ни в чем не вините… А господа офицеры, им виноватого обязательно надо найти, они всю злость свою на него свалили.

– Что?! – И хмель, и усталость как рукой сняло, голова вмиг стала ясной. Энтони стремительно повернулся к капралу: – А ну, рассказывай…

Артона рассказал Энтони все, что происходило на поляне после возвращения Теодора.

– Вцепились в него, как волки. И уже здесь, в трактире… Все держатся вместе, а вокруг него пустое место, как будто он прокаженный. Ни один человек не подошел, ни из наших, ни из ихних. А ему ведь хуже всех, вы бы видели, какой он был! Он потом уже сел на лестнице, на ступеньке, возле самого верхнего коридора, и так там и сидел. А когда вы пришли, посмотрел, увидел, что все в порядке, и ушел потихоньку, пока вы его не заметили.

– Ты мне правду говоришь? – нахмурился Энтони. – Или это тебе у костра солдаты рассказали?

– Я весь вечер тут был и все сам видел! Это ведь я солдат в лес повел, вслед за вами…

– Хорошо, убедил. Сиди здесь. Поешь, тут на двоих хватит. Впрочем, погоди…

Он разрезал поросенка и хлеб, меньшую часть положил на тарелку и пододвинул Артона, а остальное взял и вышел в коридор.

За дверью комнаты Галена было тихо, должно быть, генерал наконец угомонился. Энтони остановился, прислушавшись.

«Ну и получишь ты сейчас!» – откомментировал голос.

«Да пошел ты!» – огрызнулся Энтони, перехватил поудобнее блюдо и толкнул дверь.

Действительно, Гален сидел у стола. Энтони вошел и поставил блюдо подальше, на другой край – вдруг этот сумасшедший еще скинет его на пол, с него станется…

– Ну, и что ты бесишься? – спросил он, не давая Теодору заговорить. – Как совершенно правильно заметили пограничники, дурость наша сегодня была одинаковой, друг друга стоим.

Гален молчал, мрачно глядя прямо перед собой.

– Кстати, они же сказали, – продолжал Бейсингем, – что тебя бы выкупить не удалось. Так что все к лучшему. Да не молчи ты, в конце-то концов!

Он взял Теодора за плечо. Тот вскочил как подброшенный, перехватил его руку, и Энтони потребовалась вся выдержка, чтобы замереть, не шелохнувшись.

– Ну, давай еще подеремся, – устало сказал он. – Будем завтра с битыми физиономиями, на радость обоим штабам…

Пальцы Галена разжались, и он снова опустился на табурет. Энтони сел рядом. «Нет, ну как же мне надоело возиться с ним!» – подумал он. То, что он сейчас скажет, говорить было нельзя, но если чем и можно привести цыгана в чувство, так это хорошей пощечиной.

– Знаешь что, дорогой мой! Я ведь к тебе в друзья не набивался. Ты сам, первый, если помнишь… Но уж коль скоро так вышло, что мы стали друзьями, то я отсюда не уйду. Раньше надо было думать, с кем на «ты» переходишь. Понял?

– Тони! – лицо Галена исказилось. – Знаешь, чем благородней ты себя ведешь, тем большей скотиной я себя чувствую. Ты спросил, отчего я бешусь – вот, я тебе отвечаю. Еще вопросы есть? Можно мне побыть одному?

– Нельзя! – ответил Энтони. – Мне надо тебе кое-что рассказать. Но сначала я хочу поесть. Кстати, ты сегодня ужинал?

Теодор покачал головой, и Бейсингем принялся разрезать мясо. Потом они долго молча ели, запивая по очереди вином из единственной кружки. Наконец, когда на блюде осталась лишь горка костей, Энтони взглянул на Галена. Как он и предполагал, злой энергии у генерала заметно поубавилось – и от еды, и оттого, что кружка была одна на двоих…

– А теперь рассказывай: что тебе эта цыганка наговорила? На тебе лица не было…

– Про сестру… – послушно отозвался Гален. – Зара вышла замуж, старуха ее недавно видела. Потом про мать. Оказывается, она умерла года через два после того, как меня забрали, от родов. Так что все зря. Пока отец был жив, я ее искать не решался. Он погиб, когда мне было двадцать два года, и тогда я начал, и получается… Получается, что все эти годы я искал мертвую…

– А в лес зачем кинулся?

– Уже когда она ушла, я сообразил, что про сестру-то ничего и не узнал – ни какое у нее теперь имя, ни в каком она таборе. Вот я и пошел за цыганкой.

Энтони содрогнулся от омерзения. Конечно, война есть война, но существуют вещи, от которых делается противно, словно в дерьме роешься голыми руками. Противно, зато просто и безошибочно: мать, сестра… Как его взяли – словно рыбу, подсекли и выдернули. Терри был весь черный после разговора с цыганкой, конечно, когда он в лес кинулся, то уже ничего не соображал…

– Ты прости, Тони, – теперь Гален был совсем смирный, он притих как-то сразу, – слишком много всего. Сначала про мать узнал, потом история с тобой, и еще всякое было…

– Что было, Артона мне рассказал, и кое-кто за это поплатится. Меня другое смущает: уж больно все хорошо было рассчитано. И то, что ты уже пьяный, и как разговор вести, чтобы сначала оглушить, а потом заманить… Скажи: о том, что ты ищешь мать и сестру, многие знали?

– Да половина таборов, если не все. На этом бы меня и пьяного не поймали. Тут другое: мое цыганское имя – вот оно действительно мало кому известно. И некоторые вещи она говорила из тех, что надо знать – имена, места… Поэтому я и поверил ей сразу и безоговорочно.

– И сейчас тоже веришь?

Гален пожал плечами и устало оперся головой на руку.

– Не знаю, Тони… Может быть, и хочу поверить. Надежда – страшная вещь, когда она длится годами, она выматывает хуже отчаяния. Давно бы надо все это бросить, но у меня ведь никого нет. Отец погиб, родных не имеется, друзей… Ну какие при моем норове друзья? Кто бы после сегодняшнего ко мне подошел, кроме тебя? Так ведь мне от твоего благородства еще хуже, и я буду на тебя кидаться, пока не пошлешь ты меня к Хозяину…

– Ну, сегодня все же не послал, хоть и собирался. Заступились за тебя – сначала Габриэль, потом Артона. А как дальше будет – посмотрим… Я ведь зачем пришел? Странная получается история. Охота шла именно за тобой, это совершенно ясно. Вопрос другой: зачем ты нужен живым ольвийскому штабу? Если бы они хотели от тебя избавиться, то проще было бы пристрелить.

– Я и сам об этом думал весь вечер. Ольвийцам я живым не нужен… – он коротко выдохнул и замолчал.

– А кому нужен?

– Ты что-то знаешь? – быстро спросил Теодор.

– Только то, что рассказали пограничники, когда мы ехали обратно. Тебе, думаю, тоже полезно будет это узнать. Когда Лориан отправился за деньгами, Габриэль остался с мойзельцами и кое-что выведал, да они и не скрывали особо. Им очень хорошо и точно объяснили, что именно следует сделать. Совсем немного: привезти цыганку, устроить засаду и взять живым того, кто пойдет вслед за ней. Неудивительно, что вышла ошибка, они ведь не знали, как выглядит тот, кого ловят. Затем они должны были проехать с пленником около сорока миль на юг – притом что ольвийская армия находится от нас на северо-востоке – и передать его тем, кто их нанял. А чтобы не ошибиться, этих людей им показали.

Энтони взглянул на Теодора. Лицо цыгана было непроницаемым, лишь в глазах то странное выражение, что и в день, когда он чудом избежал смерти на берегу Саны.

– Ну?! – спросил он.

– Их двое. Оба одеты одинаково – по-видимому, это военная форма, хотя наши пограничники такой не знают, да и я о ней не слышал. Черные свободные штаны, суженные внизу, темно-красные куртки с черными обшлагами, черные войлочные шапочки без полей. Вооружены большими кривыми саблями. Это тебе о чем-нибудь говорит? Ты знаешь, кто они такие?

– Понятия не имею! – пожав плечами, ответил Теодор.

Однако Энтони слишком хорошо знал Галена, чтобы не понять, что цыган врет. Тем более генерал непроизвольно коснулся правого плеча – он тут же убрал руку, но Энтони успел заметить и понять этот быстрый жест. Так вот оно что!

– Терри, эти двое в ольвийском штабе – они оттуда? Это твои клейменые приятели? Говори, все равно врать так, чтоб я поверил, ты не умеешь…

Гален молча налил вина, выпил и налил снова.

– Не берет, – пожаловался он. – Сегодня как заколдованный. А водки нет…

– Да что там такого страшного-то было?! – не выдержал Энтони.

– Страшного ничего не было… – пожал плечами Гален. – Мне там очень не понравилось. Тяжело, трудно, мрачно, как в той аркенайнской печи. Когда мой год закончился, я решил, что больше с ними дела иметь не буду. А вот потом…

Он опять замолчал, но Энтони больше не стал его трогать. Посидели молча, Теодор снова выпил:

– Я сначала клеймо убирать не стал – кому оно мешает? Даже забавно, есть что рассказать о чужих обычаях. Но однажды я почувствовал… Не знаю, как объяснить… Мне показалось, что это не клеймо, а кольцо, к нему приклепана цепь, и за эту цепь тянут. Причем тянут с такой силой, что кости наружу выдираются. Хорошо, что в это время я был дома, не в походе, а то бы навек себя опозорил. Вечером дело было… Я кинулся в конюшню, взял лошадей и рванул, прямо как есть, на ночь глядя. Две недели мчался, как сумасшедший, пока едешь, еще терпеть можно, а ночью – хоть кричи… Через две недели меня встретили с другими конями – этих я почти что загнал. Привезли на место, и только там все это прекратилось. Оказалось, они собрались воевать, и таким вот образом меня вызвали. И драка-то была небольшая, мы за пару недель справились. Дали мне денег и отпустили. Тони, я не хочу, чтобы меня таскали на поводке, как собачонку! Такое со мной только раз в жизни было, когда перекинули через седло, как мешок, и увезли, не спрашивая ни о чем…

Энтони усмехнулся. После того, что произошло сегодня, как он это понимал!

– Едва я пересек границу, – продолжал Теодор, – сразу же пошел к лекарю, чтобы срезать это проклятое клеймо. Знаешь, я никогда в жизни не видел, чтобы человек так испугался! Я спрашиваю, чего он боится, он лишь руками машет и лопочет по-своему. А потом вышел другой, постарше, и говорит, чтобы я уходил, что они ничего никому не скажут, но я должен немедленно уйти. И то же самое повторялось до самой тайской границы – увидев этот знак, все прямо цепенели. Лишь в Ориньяне мне удалось избавиться от клейма. Я не знаю, чего они все так боялись, восток – загадочная сторона света, но мне хватило и того, что успел узнать. Ничего общего с этими людьми я больше иметь не хочу! И они, видимо, это поняли….

Он снова выпил. Энтони молчал, понимая, что еще не конец.

– И на этом ведь история не закончилась. Спустя два года этот шрам стал болеть. Тупо так болеть, противно. Я перетерпел, через месяц все прошло. Потом еще раз, уже сильнее. И в третий раз – накануне этого похода. Я надеялся, что они все поймут и отстанут, а они решили по-другому… И сейчас болит, проклятый… Я даже не того боюсь, что воевать заставят: в конце концов, война – мое ремесло. Я боюсь другого. Если меня привезут к ним, как пленника, то я стану рабом, и это уже навсегда…

Он замолк, глядя в пол. Бейсингем чуть-чуть подумал и снова осторожно положил ладонь на плечо Теодора, туда, где находился шрам. Генерал сидел тихо.

– Ага, не кусаешься больше… Ну, раз такое дело, то хорошо, что я за тебя пострадал. – Энтони предпочел не говорить всего, в том числе о привычке мойзельцев убивать ненужных пленников. – А уж впредь умнее будем.

– Ты еще не все знаешь, Тони… Все оказалось далеко не так просто! Сказать тебе, что было на том клейме?

Энтони пожал плечами.

– Ты говоришь таким тоном, словно там было, самое малое, стрела и круг.

Гален поднял к Энтони потемневшее, словно опаленное лицо.

– Именно это там и было…

…Бейсингем проснулся от стука в дверь. Тот, кто стоял в коридоре, почему-то упорно стучал, но не входил.

– Войдите! – крикнул Энтони, не открывая глаз.

И лишь потом сообразил, что он не у себя. Мебель стояла не так, и занавески на окне другие. Вчера они с Теодором долго разговаривали, потом прилегли на кровать, потому что обоих уже не держали ноги, и так и заснули, укрывшись дорожным пледом Галена. Взглянув на Терри, Энтони по легкому дрожанию ресниц понял, что тот не спит, однако глаз цыган не открывал, и неудивительно: голос в коридоре принадлежал генералу Одони. Скрипнула дверь, и начальник штаба трогарской армии вошел в комнату. Виду не показывает, но явно смущен, если не сказать больше. За его спиной – полковник Флик: круглые глаза, приоткрытый от изумления рот. Интересно, что их так поразило?

– Ну что вы кричите? – поморщился Энтони и кивнул на Галена: – Разбудите…

– Обозы подошли, – понизив голос, доложил Одони.

– Сейчас спущусь, – недовольно сказал Бейсингем. Чувствовал он себя отвратительно, из тела словно кости вынули – естественная реакция на вчерашнее приключение.

Естественная, но неприятная. Оказалось, что уже около десяти часов утра. Внизу накрывали стол к завтраку, офицеры собрались в зале трактира, ожидая командующего, высшие офицеры балийцев тоже подтянулись поближе к начальству и к трогарцам – за время кампании штабы неплохо сдружились.

– У меня сегодня с утра чуть разрыв сердца не случился, – рассказывал Одони. – Прихожу к вам, а вас в комнате нет. Думаю: неужели опять что-нибудь произошло? По счастью, ваш ординарец подсказал, где вы можете быть…

– Кстати, насчет того, где и с кем я могу быть… – сухо сказал Энтони. – Я полагаю, что вы должны извиниться перед генералом Галеном за безобразное поведение, свое и офицеров трогарского штаба. Всё, генерал, – оборвал он Одони, раскрывшего было рот, – я ничего не желаю слушать. Не хотите, не извиняйтесь, но прошу избавить меня от объяснений..

Душа требовала холодной воды, и он отправился во двор умываться, потом выслушивал доклад начальника обоза. Затем собрался послать за сотником Мойзелем, но тот объявился собственной персоной и подпирал дверной косяк у входа на хозяйскую половину, пересмеиваясь с трактирщицей. Пограничники умели скромно стоять у стеночки так, что на них обращали внимание раньше, чем на генералов. Бейсингем кивнул, и сотник подошел к нему.

– Габи мне сказал, о чем вы с ним ночью говорили.

– Ты уж прости, что я о вас позабыл. Я как-то… – Энтони замялся. Определенно, с Габриэлем разговаривать было легче.

– Да что там… – махнул рукой пограничник. – От такой истории кто угодно ошалеет. Вы ведь не из тех, кто забывает, а уж сегодня ли, завтра ли…

Квентин замолчал, но не отходил, краем глаза быстро взглянул на стоящих рядом офицеров, потом на Энтони. Бейсингем отозвал его в сторону.

– Интересно, мы думаем об одном и том же или о разных вещах? – поинтересовался он.

– А о чем вы думаете, ваша светлость? – почтительно спросил пограничник.

– О том, что генералу Галену нужна хорошая охрана.

– Об одном, – улыбнулся сотник. – Вы полагаете, охрана нужна только генералу Галену?

– Я полагаю, да, – ответил Энтони, понизив голос. – Но чтобы гуси не гоготали, пусть одна сотня охраняет трогарский штаб, а другая – балийский. А с генерала – глаз не спускать. За ним охотятся, и охотятся всерьез.

– Я понял, – сотник помедлил и еще тише спросил: – Как он? Отошел?

– Да. Пришлось, правда, повозиться. Жаль, что такой хороший человек, и с таким ужасным характером…

– Ужасным? – Мойзель пожал плечами. – Не знаю… Мы ничего в нем ужасного не замечаем.

Офицеры уже рассаживались за столом, когда по лестнице спустился Гален, мрачный, как туча, и первое, что сделал, – налил себе вина. Энтони вспомнил, сколько генерал накануне выпил, и от всей души ему посочувствовал. И тут, как на грех, подошел Одони.

– Генерал, я должен принести вам извинения за вчерашнее.

– Я на этом не настаиваю, – поморщился Гален.

– Но вы их принимаете?