– Вы о чем? – не сразу понял Павел. – А, все о том же… Почему вы полагаете, будто к вам станут применять несанкционированные методы?

– Вы большой ребенок, – голос за спиной мгновенно изменился. Теперь он был бесконечно усталым. – Полагаю? Я просто это знаю…

В Кремль на доклад к Хрущеву он шел пешком – надо было собраться с мыслями. Павел вышел из бункера оглушенный и сбитый с толку, с головной болью. Он пытался проанализировать допрос, но ничего не выходило, все его построения расползались на глазах. «Постарайся к нему проникнуться, – так сказал Никита Сергеевич. – Найди в нем человеческое». Как раз человеческого-то в Берии было с избытком, но от этого не легче, ибо Павел не представлял себе, как за это человеческое «зацепиться». Попробуй-ка сделай это, когда подследственный видит следователя насквозь, и если не играет с ним, как кошка с мышью, то лишь оттого, что не находит нужным.

Хрущев поднялся из-за стола ему навстречу, радостно и нетерпеливо.

– Ну как?

Павел, так и не разобравшийся, к каким результатам привел его допрос, лишь покачал головой. Хрущев хлопнул его по плечу.

– Да, вижу, ошарашил он тебя. Это он умеет. Трудновато пришлось?

Майор опустил голову.

– Размотал он меня за минуту. С первых же слов начал про доброго и злого следователя – мол, приберегите это для шпаны… Я так и не понял, кто из нас кого допрашивал. Слабоват я против него, Никита Сергеевич, врать не буду.

– Это ничего, ничего… – Хрущев радостно потирал руки. – В твоей слабости вся твоя сила и есть. Ты знаешь, как сделай? Ты представь себе, будто Берия невинно арестованный, как… про графа Монте-Кристо слышал? Вот как этот самый граф. Дай ему убедить себя, сам поверь – мол, сидит он без вины, злые недруги его туда засадили, да… Клюнет Берия, не может он не клюнуть! Ты не огорчайся, все идет правильно. Ты мне лучше скажи: что угадал этот мерзавец и чего он не угадал?

Павел поднял глаза к потолку, припоминая.

– Боюсь, он заподозрил, что я Маленкова и в глаза не видел. Все время переспрашивал, его ли я слова передаю, или говорю от себя. Сказал, пусть, мол, выберет более простые темы, а не эту мифическую реформу. А мне и крыть нечем. Никита Сергеевич, если эту легенду продолжать, нужно получать инструкции непосредственно от товарища Маленкова.

– Ах, Георгий, сукин сын! – стукнул кулаком по столу Хрущев. – А ведь это он мне про реформу-то говорил. Мол, без Берии ее никак не провести… Ну, нечего делать, придется устроить тебе с ним встречу. Но только будет это не скоро. Завтра мы открываем Пленум ЦК, и пока он не кончится, Георгию Максимилиановичу будет не до того. Ну, а потом я вас сведу, получишь у него инструкции и станешь работать. Знаешь что, Павлушка? Велю-ка я выписать тебе гостевой билет, и сходи-ка ты на пленум. И самому полезно, и с Берией будет о чем поговорить, да и не только с Берией. То, чем ты занят и с кем работаешь – это государственная тайна. А вот то, что будет на пленуме – информация несекретная. Билет тебе дадут через академию. Если станут спрашивать, скажешь, дескать, был в обкоме, случайно меня встретил – я ведь там бываю, – и я тебя туда направил. Политинформации по пленуму проведешь в академии, дома можешь рассказать – а то знаю я вас, молодых, свербит у вас перед женой покрасоваться. Этим и покрасуешься… Ну, а что он еще говорил?

– Думал, бить его буду. Советы давал, подбадривал – почему не начинаешь, мол, впервые замужем или как? Когда я жизнь ему пообещал, сказал: цена повысилась, но он все равно не согласен. Не знаю, о чем это…

– То другие дела, – сказал Хрущев. – Передам Руденко. Ничего… Сейчас твое задание главное, а вот когда ты с ним отработаешь, возьмемся за него как следует. Тогда и посмотрим, какое «нет» он нам споет…

– Ну так вот… – закончил Павел. – Умный он и тертый, а все же кое-чего не угадал. Самую малость: то, что я пришел от вас и какое у меня настоящее задание.

Он взглянул на своего бывшего генерала и лукаво улыбнулся. Хрущев погрозил пальцем:

– Ну, шутник! Уж эти мне твои шуточки…

– Так ведь у вас учился, Никита Сергеевич!

Первый секретарь кивком головы указал на дверь кабинета.

– Пойдем выпьем чайку. И докладай мне все, как было, подробно и по порядку…

Павел рассказал Хрущеву все, кроме одного: как вздрогнул Берия, услышав имя Маленкова. Непрост был утренний разговор, ох, как непрост! Не зря Хрущев заговорил о врагах народа, пробравшихся на высокие партийные посты, и о преступных приказах. И есть у майора Короткова одно подозрение по поводу того, кто может быть таким врагом. Сейчас еще рано об этом говорить, но впредь он будет смотреть в четыре глаза и слушать в четыре уха, запоминать каждое слово и Берии, и Маленкова. Он проведет свое расследование и положит на стол Никите Сергеевичу уже не беспочвенные подозрения, а настоящие улики. Восемнадцатилетним пацаном на фронте ему случалось брать немецких офицеров, а теперь он, курсант академии, майор-разведчик, изобличит первого человека в стране, матерого и опасного врага.

Выйдя из Кремля, Павел улыбнулся, расправил плечи – так, словно бы он приходил сюда не по вызову, а по праву, – и пошел в сторону дома. Узнав, что у него болит голова, Хрущев велел идти домой, отсыпаться…

Бункер штаба МВО. 24 часа

Руденко и сегодня не оставил его в покое. Вызвал вечером и мурыжил глупыми вопросами часа четыре. Хорошо хоть обошлось без наручников. Впрочем, и Лаврентий вел себя тихо, ему хватило утреннего допроса, с так ярко вспыхнувшей надеждой и мгновенным разочарованием, когда он понял, что мальчишка и в глаза Маленкова не видел. Если бы видел, никогда не ляпнул бы: «не больно нужны ваши советы». Но какой-то след Георгия в этом деле все же есть…

Денек выдался тяжелый и вымотал его вчистую, но заснуть Берия не мог. Нервы разыгрались не на шутку. Кто же это такой хитрый, кто подослал парня с его «реформой»? Через кого действовал Маленков? Надо мальчишку повыспрашивать, он молодой и резвый, проговорится…

Устав лежать на боку, Берия повернулся на спину, натянул на лицо одеяло, чтобы прикрыть глаза от слепящего света лампочки под потолком. Мальчишка… А ведь парню-то к тридцати. Разве Лаврентию столько было, когда он разматывал на допросах лидеров боевых отрядов? Когда они с Багировым ставили на ноги Азербайджанскую ЧК, Мир-Джафару исполнилось двадцать пять лет, а Берии – двадцать два, и к тому времени он был уже опытным разведчиком. Хотя и этот парень в двадцать лет не у мамки под юбкой сидел, фронтовик – по глазам видно. Но все же не то время – Берия в его годы отвечал за всех чекистов Закавказья. Правда, это его совершенно не радовало…

Глава 5

Пленум

3 июля 1953 г. Москва. 2 часа 30 минут

Павел обещал сразу после заседания обо всем доложить замполиту, поэтому отправился не домой, а в академию. Хотя, по правде сказать, больше всего ему сейчас хотелось сесть у себя в комнате и молча напиться, настолько гнетущее впечатление произвело на него это собрание. Странно, ведь разоблачили и арестовали такого врага, радоваться вроде бы надо… Впрочем, радовались в этом зале, да, радовались – но как-то суетливо и неубедительно, переигрывая, как в провинциальном театре. Он чувствовал это спинным мозгом – все последние десять лет он только и делал, что учился отделять видимое от сущего…

Замполит ждал его в своем кабинете, домой не уходил. Сразу же, с порога, жадно спросил:

– Ну что?

Павел лишь рукой махнул.

– Рассказывай!

– Сейчас, только с мыслями соберусь…

Он снова вспомнил зал, членов ЦК, возбужденных и притихших одновременно, глаза, молча и жадно устремленные на трибуну, где стоял председатель Совета Министров. Павел, знавший больше, чем все эти люди, вместе взятые, смотрел на них из своего уголка с легким торжеством, но потом и его потащило за собой это всеобщее ощущение невероятных перемен, сладкое и страшное одновременно, словно бы стоишь высоко-высоко над обрывом… А ведь их этому учили, это же эффект толпы – а от толпы надо психологически дистанцироваться. Ну вот и дистанцируйся, товарищ Коротков, применяй на практике то, чему тебя два года обучали. Ты профессионал, работай: вспоминай и смотри, смотри холодными глазами чужака…[34]

…Маленков, не поднимая головы, ровным голосом читает по бумажке свой доклад. Сначала холодно, как-то мертвенно-спокойно, потом он оживился, вошел в роль, время от времени взглядывает в зал, добавляет что-то от себя, какие-то реплики, оценки – явно общее настроение захватило и его. О чем он говорил? Сначала общие слова о смерти Сталина, о единстве партии и народа. Потом перешел к Берии. Память у Павла абсолютная, и голос председателя Совмина так и звучал в ушах.

«Берия стал ловко и умело пользоваться своим положением министра внутренних дел и развил активную деятельность в том преступном направлении, чтобы поставить МВД над партией и правительством…»

– Ну-ну! – напрягся замполит. – А конкретно-то что? Говори!

– Он прочитал письмо начальника МВД Львовской области Строкача, – Павел поморщился, – бывшего министра внутренних дел Украины.

– Ты что кривляешься, словно лимон ешь? – спросил замполит.

– Да я ведь на Украине служил. Бардак этот Строкач такой развел в МВД… В общем, правильно его погнали!

– Дело не в бардаке, – прервал его замполит. – Рассказывай.

Чем дальше говорил Павел, тем больше хмурился замполит. И когда он закончил рассказ, подумал и велел:

– Ты это… Ты на пленуме сиди, слушай, а политинформации пока не читай, не надо. Преступления Берия явно не те, о которых там говорили. Или еще не дошли до настоящей его вражеской работы, или он натворил что-то такое, о чем во всеуслышание сказать нельзя. Наши курсанты в этом живо разберутся, пойдут всякие слухи… Помолчи, не надо, немного подождем.

…И теперь майор кружил по ночным московским улицам, снова вспоминая то, что было на пленуме, и тоже хмурился – чем дальше, тем больше. Он прекрасно понимал – Строкач попросту сводит личные счеты и попутно дурит голову Маленкову и Центральному Комитету. Надо будет непременно рассказать об этом Никите Сергеевичу, чтобы знал, с кем дело имеет. Товарищ Маленков не обязан разбираться в специфике этой работы, но ведь Павел-то ее понимает!

«В апреле с. г. министр внутренних дел Украины Мешик дал мне как начальнику областного Управления МВД по Львовской области указание собрать и донести в МВД УССР сведения о национальном составе руководящих кадров партийных органов, начиная от парторганизаций колхозов, предприятий и до обкома включительно. Одновременно Мешик предложил сообщать о недостатках работы партийных органов в колхозах, на предприятиях, в учебных заведениях, среди интеллигенции и среди молодежи. Считая такие указания неправильными, так как органы МВД не должны и не имеют права проверять работу партийных органов, думая, что Мешик по ошибке или по неопытности дал такое указание, я пытался убедить его, что собирать такие сведения о работе партийных органов через органы МВД недопустимо… Я не поверил Мешику, что это задание исходит от т. Берия, так как считаю, что т. Берия как член Президиума ЦК КПСС в любое время может такие данные получить в ЦК КПСС или в ЦК Украины…

Руководствуясь своим партийным долгом, я доложил секретарю обкома партии т. Сердюку о полученном мною от т. Мешика таком явно неправильном указании…»

Павел так разозлился, что даже остановился, тихо матерясь. Вот ведь провокатор! Можно подумать, он не понимает, что органы МВД обязаны контролировать работу партийных комитетов, как и любых других органов, – именно ради того, чтобы вовремя распознавать врагов. Таких, как сволочь Черновол, второй секретарь Драгомичского райкома, предательство которого обошлось им в восемнадцать жизней. Можно подумать, про Черновола он не знает! Знает, еще как – его выявили не чекисты, а контрразведчики, уже в самом конце сорок пятого, и скандал был до неба. Контрразведчики потом рассказывали, каким матом крыл Строкача на совещании примчавшийся из Москвы начальник СМЕРШа[35] – двенадцать из восемнадцати погибших были из его ведомства, а за своих «главный волкодав» страны стоял насмерть, – а тот оправдывался, мол, партийцы… Что он говорил тогда и как повернул теперь!

«Характерно отметить, что и заместитель министра внутренних дел УССР т. Мильштейн ведет такие же разговоры. Например, в марте с. г. он мне и товарищу Ивашутину, бывшему заместителю министра внутренних дел УССР, говорил, что теперь все будет по-новому, партийные органы не будут вмешиваться так, как это было раньше, в работу чекистских органов. Начальники УМВД областей должны и будут независимы от секретаря обкома партии».

Их районный начальник УНКВД тоже оправдывался тем, что Черновол попросту приходил и требовал сведений о ходе работы. А если его пытались не допустить, метал громы и молнии на партактивах, обвиняя чекистов во всех грехах. Военные контрразведчики, мало зависевшие от района, сразу послали ретивого партсекретаря далеко и прямо, гэбисты тоже как-то отбились, а наркомвнудельцы оказались беззащитны перед напором райкома, через них и шла утечка. Да и не только в этом дело! Если бы партийцы занимались одним политическим руководством! Но ведь они лезут везде, вплоть до оперативной работы, даже сидят на допросах, а молчать их не заставишь, не обязаны. Да и плюют они на все просьбы, особенно как нажрутся!

Павел со злости стукнул кулаком по стене дома, попал по какой-то железяке – боль отрезвила, он выругался и немного успокоился. Никите Сергеевичу надо будет обязательно рассказать о Строкаче и объяснить все эти тонкости. Он ведь думает, все партийцы такие же, как он сам. Если бы так!

Что там дальше-то было, в том докладе? Дальше пошли уже дела государственные. Берия был против строительства социализма в Германии – вот ведь сволочь! Зачем тогда Берлин брали, кровью за него платили – чтобы тут же империалистам отдать? Хорошо, что не дали ему этого сделать, как он ни нажимал на Политбюро! Хотя… не дали ему, и он подчинился, ничего за спиной у Политбюро не устраивал. Взрыв водородной бомбы – с ума сойти, оказывается, у нас есть бомба, которой нет даже у американцев! – без согласования с правительством. Ну, это какие-то их внутренние дрязги… Контроль за передвижениями членов Президиума ЦК – чушь полная, как без этого их охранять? Под его влиянием Сталин дал неправильную характеристику Молотову… А это вообще вражеское заявление – предположить, будто кто бы то ни было может повлиять на величайшего из великих, товарища Сталина. И потом… он замедлил шаги, вспоминая: «В выступлении И. В. Сталина на пленуме ЦК после XIX съезда партии под влиянием клеветнических наветов со стороны вражеских элементов из Министерства внутренних дел была дана неправильная, ошибочная характеристика товарищу Молотову». И зал взорвался аплодисментами. Они совсем с ума сошли? При чем тут Берия? Ведь министром внутренних дел тогда был Игнатьев!

«Президиум ЦК пришел к выводу, что нельзя с таким авантюристом останавливаться на полпути, и решил арестовать Берия как врага партии и народа…»

Павел остановился, еще и еще раз перебирая все, что было сказано Маленковым, и вдруг с ужасом понял: в действиях Берии не было состава преступления. Он не делал ничего запрещенного советскими законами. Это было невероятное открытие, но это был факт. Почему же его арестовали? За какие грехи?

Так… а что говорил Никита Сергеевич?

«Берия был большим интриганом при жизни товарища Сталина. Это ловкий человек, способный, он очень, я бы сказал, крепко впился своими грязными лапами и ловко навязывал другой раз свое мнение товарищу Сталину, добиваясь на какое-то определенное время восстановления товарища Сталина против того или другого товарища. Это мы наблюдали. Ловкость, нахальство и наглость – это основные качества Берия…

Я глубоко убежден, что Берия не коммунист, Берия не был коммунистом, Берия – карьерист, Берия – провокатор. И не только сейчас. Товарищи, я напомню вам пленум в 1937 году. Вы помните, что с этой трибуны было заявлено, что Берия работал в контрразведке в Баку. Каминский это сказал. Тогда же было сказано, что Берия работал в контрразведке по заданию партии. Сейчас доказательств не имеется, он их не представил. Если даже скажут, что он имел действительно задание, то кто поручится, что он не работал и по другому заданию, против нас, имея прикрытие, что он работал по нашему заданию. Такой авантюрист!

…Он вносил сознание, что роль партии отошла на второй план, а когда он укрепится, тогда ее совсем уничтожит. Конечно, не физически, он не такой дурак, он все сделал бы в своих целях. Это, товарищи, опасность большая, и поэтому я делаю вывод, что он не член партии, он карьерист, а может быть, и шпион, в этом еще надо покопаться…»

Павел вспоминал и вспоминал, и чем дальше, тем больше убеждался – ни в словах товарища Хрущева, ни в остальных выступлениях не было ничего, что тянуло хотя бы на пятнадцать суток. Допустим, Берия – сволочь, провокатор и карьерист, с этим никто и не спорит. Конечно, никуда не годится, что такой человек оказался возле товарища Сталина, но ведь втереться в доверие – это не преступление. Таких людей, как Берия, надо пинком под зад вышибать из любого коллектива – но за это не сажают. Теперь понятно, почему замполит велел ему молчать…

Коротков еще раз матюгнулся и повернул к дому.

3 июля 1953 г. Пленум ЦК. Перерыв

Члены Президиума ЦК сидели и пили чай. Ничего крепче до окончания пленарного дня не полагалось. Настроение у большинства было бодрое. Все шло как по маслу, пленум ни разу не споткнулся. Захваченные привычной, памятной еще по тридцатым годам разоблачительной волной, его участники соревновались в том, кто больше грязи выльет на бывшего товарища. Члены Президиума посмеивались, обмениваясь шутками. Кто-то вспомнил старую историю, как Сталин на Ялтинской конференции назвал Берию «наш Гиммлер».

– А кто у нас нынче «наш Геббельс», а, Никита? – внезапно спросил, усмехнувшись в усы, Молотов.

– Чего? – не понял Хрущев.

– Ты тут вещал, что, – он взял листочек, всмотрелся, – я даже не поленился записать: «Когда мы обсуждали немцев, надо было видеть этого человека, когда он орал на Ульбрихта и на других, было просто стыдно сидеть».

– Надо же, какие мы нежные, – поморщился Каганович. – Эти идиоты немцы чуть до восстания дело не довели…

– Да, но орал-то на них ты, Лазарь, за компанию с Никитой, а Лаврентий вас успокаивал.

– Ну и что? – насторожился Хрущев.

– Ну и то. Мне интересно: кто у нас сегодня наш советский доктор Геббельс. Помните, как он говорил? В большую ложь поверят скорее, чем в малую, а в чудовищную еще легче. Кто тебе твое вранье разрабатывал, а, Никита? А заодно всем прочим их вранье разрабатывать помогал? Товарищ Поспелов или, может статься, товарищ Суслов?

Хрущев зло кинул ложечку в стакан, отозвавшийся нежным звоном.

– А ты меня не подкалывай, Вячеслав…

– Михайлович, – подсказал Молотов.

– Ну, пусть будет Михайлович, раз по-товарищески не хочешь, – согласился Хрущев. – Не подкалывай. Сейчас каждое лыко в строку. Или хочешь, возьми слово, выйди да расскажи, мол, Лаврентий был ангелом небесным, а мы, мерзавцы, его убили. Что? Не хочешь? Ну, тогда и нечего разбирать, кто из нас на кого орал. Все равно Ульбрихт не придет и не опровергнет. Это ты у нас чистоплюй, ничего, кроме того, что Лаврентий не ту подпись поставил, и привести не мог.

– Так ты распиши, Никита, кто из нас что конкретно должен сказать, а то у меня фантазии не хватает, – все так же язвительно ответил Молотов. – Мне затруднительно придумывать несуществующую вину.

– А то ты этим раньше не баловался! – окрысился Хрущев.

– Представь себе, не приходилось! – не остался в долгу Молотов.

Маленков сидел в углу и молча пил коньяк, наплевав на все правила – уже отстрелялся! В дискуссии не участвовал, слушал краем уха. Он свое выступление не писал. Хрущев передал ему текст за десять минут до начала пленума, и хорошо, что не раньше, хорошо – не успел он прочесть заранее слова, которые должен был произнести перед членами ЦК. Георгий Максимилианович честно все это проговорил, и теперь в душе у него было пусто и грязно.

– Никита, – подняв голову, окликнул он.

– Ась?! – тут же отозвался Хрущев.

– Лаврентий, может, и орал, и матюгался, не спорю. А как еще с нашими мудаками сладишь? Но попомни то, что я тебе говорю: каким бы ты ни был, ты заведешь страну в жопу. И народ тебя проклянет. Я понимаю, тебе на это быдло насрать, ты за свою задницу дрожишь… но так будет.

– Сам-то хорош! – усмехнулся Булганин.

– И я хорош, – покорно и пьяно согласился Маленков. – Мы все хороши. Только начали все это вы с Никитой. А ты, если не хочешь получить по роже, лучше вообще заткнись, полководец…

– Тихо, не надо, Коля, – взял за плечо поднявшегося было Булганина Молотов. – Георгий, успокойся, не бери все это так близко к сердцу. Я понимаю, Лаврентий был твоим другом. Но ему уже все равно, а нам надо сохранять единство и вести страну дальше. Движения к коммунизму пока еще никто не отменял.

– Это верно, – усмехнулся Маленков. – Никитка, он книг не читает, но вы, Вячеслав Михайлович, вроде бы их в руки берете. Знаете, есть такая книжка – «Пятнадцатилетний капитан». Я ее еще в гимназии прочел. Там в чем суть? Один пират подложил под компас топор, и корабль, в страшный шторм, обогнул Южную Америку. А потом пират топор вытащил, и дальше корабль шел правильным курсом, но уже совсем к другому континенту. Куда мы идем, а, товарищ Молотов?

– Что бы ни произошло, мы идем к коммунизму, – припечатал ладонью по столу Молотов. – И мы не должны считаться с потерями на этом пути.

– «Отряд не заметил потери бойца», – медленно, с расстановкой процитировал Маленков. – Не пробросаешься? Сегодня Лаврентий, а завтра кто?

– Разговоры эти считаю небольшевистскими, – резко оборвал его Молотов. – И рекомендую протрезвиться. Нам пора в зал…

3 июля. Вечернее заседание

Зал слегка похохатывал. Собравшиеся в нем мужчины с удовольствием слушали секретаря ЦК товарища Шаталина, немногочисленные женщины делали вид, будто возмущены, но тоже внимали с интересом.

«Я считаю необходимым ознакомить членов пленума с фактами, которые характеризуют моральный облик Берия. Президиум Центрального Комитета поручил мне в служебном кабинете Берия в Совете Министров разыскать документы, относящиеся к деятельности бывшего Первого Главного управления. Выполняя это задание, просматривая содержимое сейфов и других мест, где могут храниться документы, мы натолкнулись на необычные для служебных кабинетов вещи и предметы. Наряду с документами мы обнаружили в больших количествах всевозможные, как уж там назвать, атрибуты женского туалета. Вот краткие выдержки из описи, которую я хочу огласить. Напоминаю и повторяю, что это в служебном кабинете в Совмине, здесь: дамские спортивные костюмы, дамские кофточки, чулки дамские иностранных фирм – 11 пар, женские комбинации шелковые – 11 пар, дамские шелковые трико – 7 пар, шелковые детские комбинации, еще некоторые детские вещи и т. д., целый список. Мне думается, что того, что я опубликовал, уже достаточно. Нами обнаружены многочисленные письма от женщин самого интимного, я бы сказал, пошлого содержания. Нами также обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника. Эти вещи говорят сами за себя, и, как говорится, комментариев не требуется».

В зале оживились.

– Тут у нас не все понимают, что это за предметы мужчины-развратника. Просим уточнить список, – крикнул кто-то справа, ему ответили хохотом.

– Как не стыдно! – взвился неподалеку от сцены женский голос.

– Товарищи! – поднялся Хрущев. – Кто интересуется, подойдите в перерыве и ознакомьтесь. Учтите, здесь присутствуют женщины… Не мешайте докладчику. Продолжайте, товарищ Шаталин.

Шаталин кашлянул, смущенно улыбнулся и заговорил снова.

«Тем не менее для большей убедительности этой стороны дела я зачитаю показания некоего Саркисова, на протяжении 18 лет работавшего в охране Берия. Последнее время он был начальником охраны.

Вот что показал этот самый Саркисов: "Мне известны многочисленные связи Берия со всевозможными случайными женщинами. Мне известно, что через некую гражданку С. (разрешите мне фамилию не упоминать) Берия был знаком (в показании фамилия сказана) с подругой С., фамилию которой я не помню. Работала она в Доме моделей, впоследствии от Абакумова я слышал, что эта подруга С. была женой военного атташе. Позже, находясь в кабинете Берия, я слышал, как Берия по телефону звонил Абакумову и спрашивал, почему до сих пор не посадили эту женщину. То есть сначала жил, а потом спрашивает, почему не сажают в тюрьму?..

По указанию Берия я завел целый список женщин, с которыми он сожительствовал. Впоследствии я этот список уничтожил. Однако один список сохранился, в этом списке указаны фамилии, номера телефонов 25–27 таких женщин. Этот список находится на моей квартире в кармане кителя.