Виннету – вождь апачей

Он долгое время смотрел в каждую дыру, вертел брусок во все стороны, несколько раз прикладывал его к заднему концу только что приготовленного ствола и, наконец, сказал:

– Да, это тайна. Но я вам доверяю ее, так как, хотя вы и настоящий грингорн, но умеете молчать, когда следует. Я вам скажу, что из этого получится… Это будет штуцер с двадцатью пятью зарядами.

– Не может быть!

– Молчите! Я не так глуп, чтобы взяться за что-нибудь невозможное.

– Но в таком случае у вас должны быть камеры для двадцати пяти зарядов!

– Это имеется!

– Но ведь они будут так велики и неудобны, что будут только мешать.

– Всего лишь одна камера, которая весьма удобна и совершенно не мешает. Этот брусок и есть камера.

– Гм… Я, правда, ничего не смыслю в вашем искусстве, но как обстоит дело с температурой? Ствол ведь накаляется?

– Нисколько! Материал и обработка ствола моя тайна… Впрочем, не всегда ведь выпускают двадцать пять зарядов подряд!

– Конечно нет.

– То-то же! Из этого железа получится эксцентрично вращающийся барабан, в нем будет двадцать пять отверстий, в каждом по патрону. После выстрела барабан поворачивается, так что следующая пуля придвигается к стволу. Уже несколько лет я носился с этой идеей, все не удавалось! Теперь, кажется, дело начинает идти на лад. Уже и сейчас известно мое имя, но тогда я буду знаменит и заработаю много денег!

– Если за деньги всякий сможет приобрести это опасное оружие, то вы в короткое время продадите несколько тысяч штуцеров, но ими будут истреблять буйволов, а заодно и всякую дичь, мясо которой идет в пищу индейцам. Целые сотни, даже тысячи охотников вооружатся вашими штуцерами и отправятся на запад. Ручьями потечет людская и звериная кровь, и скоро ни одной живой души не будет ни по ту, ни по эту сторону Скалистых гор!

– Тьфу, пропасть! – воскликнул он в ответ. – Правда ли, что вы только недавно приехали из Германии?

– Да.

– И раньше никогда здесь не были?

– Нет.

– И тем более на Диком Западе?

– Нет.

– Следовательно, вы настоящий грингорн. И все же этот грингорн так бахвалится, точно он предок всех индейцев и жил здесь в течение тысячелетий! Не воображайте, что можете заговорить мне зубы! Даже если бы все было на самом деле так, как вы утверждаете, то мне все же никогда не придет в голову открыть оружейный завод. Был я до сих пор одинок, таким хочу и остаться, у меня нет ни малейшего желания иметь постоянные неприятности с сотней или еще большим числом рабочих!

– Но вы могли бы взять патент на ваше изобретение и продать его.

– И не подумаю, сэр. До сих пор я имел все необходимое, надеюсь, что и впредь без патента не буду терпеть нужды. Ну, а теперь проваливайте домой! У меня нет никакой охоты слушать писк птенца, который должен опериться, прежде чем начать петь или свистеть.

Мне и в голову не пришло обидеться на его грубые слова. Я протянул ему на прощанье руку и ушел. Тогда я и не подозревал, какое важное значение будет иметь для меня этот вечер. Следующего утра я ожидал с нетерпением и радостью, так как, имея в стрельбе некоторый опыт, был совершенно уверен, что удачно выдержу испытание у своего друга.

Ровно в шесть часов я был у него. Он уже ждал меня, и, когда он протянул мне руку, по его добрым и грубоватым чертам скользнула улыбка.

– Добро пожаловать, сэр! Ваше лицо выражает уверенность в победе… Значит, вы думаете, что попадете в стену, о которой мы вчера говорили?

– Надеюсь.

– Отлично. Пойдемте сейчас же! Я возьму вот это ружьецо, а вы понесете тот тяжелый штуцер, я не хочу тащиться с такой махиной.

Он перебросил через плечо легкую двустволку, а я взял «старую пушку», которую он не хотел нести. По прибытии в тир он зарядил оба ружья и сперва сам выстрелил дважды. Затем наступила моя очередь стрелять из тяжелого штуцера. Я еще не был знаком с таким типом ружья и поэтому в первый раз задел только край зачерненной середины мишени, второй выстрел был более удачен, третьим же я попал как раз в центр зачерненной части, и все остальные пули прошли через дыру, пробитую третьей пулей. Удивление Генри возрастало с каждым выстрелом, мне пришлось испытать еще и двустволку, что дало такие же результаты.

– Либо в вас сидит сам дьявол, либо вы прирожденный вестман. Я до сих пор не видал ни одного грингорна, который умел бы так стрелять!

Нет, дьявола во мне нет, мистер Генри, – рассмеялся я, – и я не собираюсь продавать ему свою душу.

– В таком случае ваша задача и обязанность стать вестманом! Есть у вас к этому охота?

– Почему бы нет?

– Отлично. Посмотрим, что можно сделать из грингорна! Итак, вы умеете ездить верхом?

– В случае нужды.

– В случае нужды? Гм… Значит, не так хорошо, как стрелять?

– Вот еще! Что вообще значит ездить верхом? Самое трудное сесть на лошадь. Но раз я уже сижу на ней, она ни за что не сможет меня сбросить!

Он испытующе посмотрел на меня. Я сделал самое невинное лицо, а он сказал:

– Вы в самом деле так думаете? Небось, хотите держаться за гриву? Но вы ошибаетесь! Вы верно заметили, самое трудное попасть на лошадь, так как это зависит от вас, спуститься же с лошади значительно легче, об этом уж она сама позаботится.

– Но у меня лошадь этого не сможет сделать!

– Вы думаете? Посмотрим! Хотите попробовать?

– Охотно.

– Идемте! Сейчас только семь, и в вашем распоряжении еще целый час. Мы отправимся к барышнику Джиму Корнеру, у него имеется лошадка, которая уж позаботится о вас!

Мы возвратились в город и разыскали барышника, владельца большого манежа, окруженного конюшнями. Корнер сам подошел к нам и спросил о цели нашего прихода.

– Этот молодой сэр утверждает, что его ни одна лошадь не сбросит с седла, – отвечал Генри. – Что вы на это скажете, мистер Корнер? Не дадите ли вы ему влезть на вашего чалого?

Барышник окинул меня испытующим взглядом и кивнул в знак согласия головой.

– Кость у него, кажется, добротная. Впрочем, молодежь не так легко сворачивает себе шею, как старые люди… Если джентльмен пожелает испытать коня, то я ничего не имею против.

Он отдал соответствующее распоряжение, и вскоре два конюха вывели оседланную лошадь. Она была в высшей степени неспокойна и то и дело старалась вырваться. Бедный мистер Генри, видимо, испугался и просил меня отказаться от испытания, но я, во-первых, не чувствовал страха и, во-вторых, смотрел на это, как на дело чести. Я велел дать мне хлыст и прикрепить шпоры. После нескольких тщетных попыток, несмотря на яростное сопротивление лошади, я все же вскочил на нее. Едва я сел в седло, как конюхи отбежали, и скакун сделал прыжок всеми четырьмя ногами в воздух, а потом в сторону. Я удержался в седле и теперь спешил попасть ногами в стремена. Едва мне удалось это сделать, как лошадь начала лягаться, нагибая голову. Когда это не помогло, она направилась к стене, чтобы у нее сбросить меня, однако с помощью хлыста я заставил ее повернуть в другую сторону. Тут последовала лихая, опасная для меня борьба между всадником и скакуном. Я призвал на помощь всю свою слабую сноровку и недостаточный опыт, напряг последние силы в мускулах ног и, в конце концов, оказался победителем. Когда я слез с лошади, ноги мои дрожали от напряжения, лошадь же была совершенно взмылена, и с нее градом катился пот. Теперь она слушалась малейшего движения узды.

Барышник испугался за свою лошадь, он велел покрыть ее попоной и медленно водить на поводу. Затем он обратился ко мне:

– Этого я никак не ожидал, молодой человек! Я думал, что вы уже после первого скачка очутитесь на земле. Вы, конечно, ничего не должны платить и, если вы хотите сделать мне одолжение, приходите еще раз и образумьте окончательно эту бестию! У меня дело не станет за десятью долларами, ведь это недешевая лошадь, и если ее обуздать, то я на ней кое-что заработаю!

– Если вы этого хотите, я охотно приду опять, – ответил я.

С тех пор как я слез с лошади, Генри еще не сказал ни слова и только смотрел на меня, качая головой. Теперь он всплеснул руками и воскликнул:

– Это действительно совсем особенный, необыкновенный грингорн! Чуть не до смерти заморил лошадь вместо того, чтобы самому быть сброшенным на песок! Кто вас этому обучил, сэр?

– Случай, благодаря которому мне подвернулся полудикий венгерский жеребец, никому не позволявший оседлать себя. Я его мало-помалу обуздал, хотя и рисковал при этом жизнью.

– Благодарю покорно за такое удовольствие! Я предпочитаю свой старый набитый войлоком стул, который ничего не имеет против того, чтобы на него садились… Идемте! У меня даже голова закружилась! Но я не напрасно заставлял вас стрелять и ездить верхом, на это можете положиться.

Мы пошли домой, каждый к себе. В продолжение этого и двух следующих дней мистер Генри не приходил к нам, и я также не имел возможности навестить его. Только на четвертый день он зашел после обеда ко мне, он знал, что я был свободен.

– Хотите со мной прогуляться? – спросил он.

– Куда?

– К одному джентльмену, который хочет с вами познакомиться.

– По какому случаю?

– Нетрудно догадаться: он никогда еще не видал ни одного грингорна!

– В таком случае я иду. Пусть он узнает, кто мы такие! У Генри было в этот день очень лукавое выражение лица, это означало, что у него был наготове какой-то сюрприз. Мы долго шли по разным улицам, пока наконец он не привел меня в какую-то контору. При этом он так быстро вошел, что я не успел прочитать надпись золотыми буквами, красовавшуюся на окнах.

Все же мне показалось, что я видел слова «Бюро» и «Землеизмерение». Вскоре выяснилось, что я не ошибся.

В конторе сидели трое мужчин. Они встретили мистера Генри очень вежливо и радушно, а меня с нескрываемым любопытством. На столе лежали карты и планы, и среди них всевозможные землемерные инструменты. Мы находились в геодезическом бюро.

Для меня была непонятна цель нашего прихода. Генри не делал заказов, не наводил справок, казалось, он пришел только ради дружеской беседы. Скоро она приняла оживленный характер, и мы совершенно незаметно заговорили об окружающих предметах. Мне это было на руку, так как я мог принять большее участие в разговоре, чем когда говорили о незнакомых мне американских делах.

Казалось, Генри чрезвычайно заинтересовался землемерным искусством. Он хотел знать обо всем, и я так углубился в разговор, что, в конце концов, должен был только отвечать на вопросы, объяснять применение всевозможных инструментов и описывать способы черчения карт и планов. Должно быть, я был настоящим «грингорном», ибо вовсе не догадывался о намерениях мистера Генри. Только высказавшись о сущности и различиях координатных, полярных и диагональных методов, о периметрической триангуляции, я заметил, что Генри тайком переглядывался с остальными присутствующими, мне это показалось подозрительным, и я встал, намекая этим Генри, что хочу уйти. Он не стал возражать, и нас проводили еще более приветливо, чем встретили.

Когда мы отошли настолько, что нас не могли больше видеть из бюро, Генри остановился, положил мне руку на плечо и сказал весьма довольным тоном:

– Сэр, молодой человек, грингорн! Вы мне доставили сегодня большую радость! Я прямо горжусь вами!

– Почему?

– Потому что вы превзошли ожидания этих господ и мои рекомендации!

– Рекомендации? Ожидания? Я вас не понимаю.

– И не надо. Все очень просто. Вы недавно утверждали, что кое-что понимаете в землемерном искусстве. Желая узнать, не сочиняете ли вы, я привел вас к этим джентльменам, моим хорошим знакомым, на испытание, и вы его выдержали с честью!

– Сочиняю? Мистер Генри, если вы считаете меня способным на это, я к вам больше не приду!

– Какой вы странный! Разве вы хотите лишить меня, старика, радости, которую я испытываю, глядя на вас… Ведь вы же знаете: из-за вашего сходства с моим сыном! Были ли вы еще у барышника?

– Да, я бываю там каждое утро.

– И объезжали чалого?

– Разумеется.

– Ну, будет ли толк из лошади?

– Надеюсь. Сомневаюсь только, сможет ли будущий ее владелец справляться с нею так же хорошо, как я. Лошадь привыкла только ко мне, всякого другого она сбрасывает.

– Весьма, весьма рад! Очевидно, она хочет носить на своей спине только грингорнов. Пойдемте по этой боковой улице! Там есть замечательный ресторанчик, где можно хорошо покушать и еще лучше выпить. Отпразднуем экзамен, так превосходно выдержанный вами сегодня!

Я не мог понять мистера Генри. Он совершенно изменился. Этот одинокий сдержанный человек хотел идти в ресторан! У него было совсем другое лицо, а голос звучал радостнее и звонче, чем раньше. «Экзамен», сказал он. Слово поразило меня, но тут оно, очевидно, ничего особенного не означало.

С этого дня он стал ежедневно посещать меня и обращался со мной, как с дорогим другом, которого боишься скоро потерять. Все же это не давало мне возможности кичиться его вниманием: мою спесь он сбивал имевшимся у него постоянно наготове роковым словом «грингорн»!

Странно, что в то же самое время изменилось отношение ко мне семьи, в которой я жил. Родители уделяли мне больше внимания, и дети стали более ласковыми. Я ловил их взгляды, тайно обращенные на меня, и не мог их понять, казалось, они выражали одновременно и любовь, и сожаление.

Спустя приблизительно три недели после нашего странного посещения землемерной конторы хозяйка попросила остаться к ужину дома, несмотря на то, что этот вечер был у меня свободен. Она мотивировала это тем, что придет мистер Генри, и кроме того приглашены два джентльмена, один из которых Сэм Хоукенс, знаменитый вестман. Мне, «грингорну», его имя ничего не говорило, но все же я был рад впервые познакомиться с настоящим и к тому же еще знаменитым вестманом.

Будучи своим человеком, я, не дожидаясь удара гонга, заглянул в столовую. С удивлением отметил, что стол был сервирован не как обычно, а точно приготовлен для какого-то торжества. Пятилетняя малышка Эмми, пользуясь тем, что в столовой никого не было, вылавливала пальчиками ягоды из компота. Увидев меня, она быстро вытащила руку из компота и, недолго думая, вытерла о свои светлые волосы. Я погрозил ей, она же подскочила ко мне и начала что-то шептать на ухо. Желая загладить свою вину, она сообщила мне тайну, от которой щемило ее сердечко. Мне казалось, что я ослышался, но она повторила все те же слова: «ваши проводы, ваш прощальный ужин».

Мой прощальный ужин! Невозможно! Кто знает, вследствие какого недоразумения возникло у ребенка это ложное мнение! Я усмехнулся. Тут послышались голоса из приемной, гости пришли, и я отправился их встречать. Все трое пришли одновременно, как я потом узнал, они так сговорились. Генри сперва представил меня мистеру Блэкку, немного неуклюжему на вид молодому человеку, а затем Сэму Хоукенсу, самому вестману.

Вестман! Должно быть, у меня был не особенно умный вид, когда я удивленными глазами уставился не него. Такого человека я еще не видывал, правда, впоследствии я познакомился с еще более замечательными людьми. Уже сама личность мистера Сэма привлекала внимание, но впечатление увеличивалось еще тем, что он стоял здесь, в приемной, точно в таком же виде, как если бы находился в прерии: в шляпе и с ружьем в руке! Представьте себе следующую наружность.

Из-под уныло свисающих полей фетровой шляпы (при определении возраста, цвета и формы которой самый проницательный философ мог бы сломать себе голову) торчал среди леса спутанных черных волос бороды почти пугающих размеров нос, который мог бы заменить стрелку солнечных часов. Из-за обильной растительности можно было заметить, кроме носа, только два маленьких, умных, необычайно подвижных глаза, глядевших с плутоватым лукавством. Он рассматривал меня так же внимательно, как и я его. Впоследствии я узнал, почему он был так заинтересован мной.

Этот «верхний этаж» покоился на туловище, которое было одето в старую козловой кожи тужурку, и поэтому оставалось до колен невидимым. Тужурка, очевидно, была сшита для более дородного мужчины, этот же человек невысокого роста походил в ней на ребенка, нарядившегося шутки ради в дедушкин халат. Из-под этого более чем достаточного одеяния виднелись две тощие серпообразные ноги, одетые в кожаные с бахромой штаны, настолько поношенные, что владелец, должно быть, вырос из них уже лет двадцать тому назад. Затем следовала пара индейских сапог, в которых в крайнем случае мог бы целиком поместиться их владелец.

В руках знаменитого вестмана находилось ружье, до которого я решился бы дотронуться, только соблюдая крайнюю осторожность, оно более походило на дубину, чем на огнестрельное оружие. В этот момент я не мог бы придумать лучшей карикатуры на охотника прерий, но через короткое время я вполне оценил этого оригинального человека.

Внимательно разглядев меня, он тонким, точно детским голосом спросил оружейного мастера:

– Это и есть тот молодой грингорн, о котором вы рассказывали, Генри?

– Именно, – кивнул тот.

Отлично! Он мне нравится! Надеюсь, Сэм Хоукенс ему тоже понравится! Хи-хи-хи!

С этим своеобразным смехом, который я слышал впоследствии тысячи раз, он повернулся к открывавшейся в этот момент двери. Вошли хозяин и хозяйка, и из того, как они поздоровались с охотником, можно было заключить, что они встречали его уже раньше, но это происходило за моей спиной. Затем хозяева попросили нас в столовую. Мы приняли приглашение, причем Сэм Хоукенс, к моему удивлению, не разделся. В столовой он произнес, указывая на свое старомодное ружье:

– Настоящий вестман никогда не теряет из виду своего оружия, тем более я – свою бравую Лидди! Я повешу ее вот сюда, на розетку от занавеси.

Значит, свое ружье он называл «Лидди»! Впоследствии я узнал, что у многих вестманов вошло в привычку давать имена оружию и обращаться с ним как с живым существом. Он повесил ружье на упомянутое место и решил сделать то же самое со своей замечательной шляпой. Когда он снял ее, то, к моему ужасу, на ней остались висеть все его волосы. Можно было действительно испугаться при виде этого кроваво-красного, лишенного кожи черепа! Наша хозяйка громко вскрикнула, а дети завизжали изо всех сил. Он обернулся к нам и спокойно сказал:

– Не пугайтесь, господа! В конце концов, в этом нет ничего особенного. С честью и с полным на то правом, которое ни один адвокат не посмел бы оспаривать, я носил с детства свои собственные волосы, пока на меня не напали десятка два индейцев, стянувших у меня заодно с волосами и кожу с головы. Здорово неприятное чувство было, но я превозмог его, хи-хи-хи! Отправился в Текаму и купил себе новый скальп, если не ошибаюсь, он называется «париком» и стоил мне три больших связки бобровых шкур. Все это пустяки! Новая кожа даже практичнее старой, особенно летом, могу снимать ее, когда пот прошибает. Хи-хи-хи!

Он повесил шляпу к ружью, а парик опять напялил на голову. Затем снял тужурку и положил ее на спинку одного из стульев. Она была сплошь в заплатках: один лоскут кожи был нашит на другой, благодаря чему эта часть одежды достигла такой толщины и твердости, что через нее едва ли могла бы пройти стрела индейца.

Теперь мы увидели во всю длину его худые кривые ноги. Верхняя часть туловища была облачена в охотничий жилет. За поясом торчали два пистолета и нож. Усевшись на стул, он бросил сперва на меня, потом на хозяйку лукавый взгляд и спросил:

– Не пожелает ли миледи прежде, чем мы примемся за еду, сообщить сему грингорну, в чем, собственно, дело, если не ошибаюсь?