Страна утраченной эмпатии. Как советское прошлое влияет на российское настоящее

Поэтому на предприятиях летом случаются обмороки и сердечные приступы — хотя и не так часто, как простудные заболевания зимой.

Вредность

Вредных для здоровья факторов на подавляющем большинстве российских предприятий (опять же не важно, какой отрасли) хоть отбавляй — это сразу становится очевидным любому, кто совершит по ним хотя бы 5-минутную экскурсию. Чаще всего это обусловлено физическим и моральным устареванием установленного оборудования и самих фабричных стен.

Одна из очень частых проблем — вентиляция. Она или давно сломалась, или, что тоже очень часто бывает, установлена неправильно — то есть дует не туда и воздух не освежает. На одном из крупнейших машиностроительных предприятий страны тяжба вокруг переделки вентиляционной системы идет уже много лет: рабочие, поддержанные мастерами и даже начальниками цехов, пишут «наверх», уже чуть ли не сами разработали правильную схему. С их расчетами никто не спорит, но руководство холдинга денег не выделяет. Рабочие прекрасно понимают почему: ведь исправление вентиляции никак не влияет на выпуск, то есть на выполнение плана.

Такая и подобные ей ситуации типичны.

На ряде производств используются вредные для здоровья вещества, такие как, например, фенол. Они попадают в воздух, которым постоянно дышит весь персонал предприятия.

В некоторых случаях заботливое руководство даже обязывает рабочих постоянно ходить в респираторах и включает это как требование к технике безопасности.

Однако рабочие при первой возможности от респиратора отказываются и дышат ртом.

Я спрашивал их — почему? Вы же знаете, что это очень вредно? Мои собеседники виновато разводили руками: да мы знаем — но попробуйте вы поработать 12-часовую смену в респираторе! Очевидно, авторы правил техники безопасности не учитывают, что труд рабочего является физическим и весьма интенсивным, и для этого он ДОЛЖЕН дышать полной грудью.

В результате рабочих без респираторов постоянно ловят бдительные инженеры по ТБ — и лишают их премии, то есть фактически штрафуют.

Помимо запыленности и загазованности воздуха вредными веществами, чрезмерной жары и чрезмерного холода, почти на всех предприятиях есть, конечно, и такие вредные факторы, как шум и вибрация. Причем из шумов особенно опасны низкие, то есть инфразвуки, «от которых у нас стаканы на столах постоянно трясутся», как говорят рабочие.

При этом самое интересное, что работодатели по всей стране крайне неохотно, с огромным скрипом идут на то, чтобы признавать вредность на своих производствах. Технология отработана: в первый год я удивлялся — а потом, когда в четвертом городе на предприятии совсем другой отрасли мне описали ту же самую схему, привык.

Для того чтобы производство признали «вредным», должны быть произведены определенные замеры соответствующими государственными службами, следящими за экологической обстановкой на предприятиях. Делается это всегда стандартно: перед приездом комиссии все работы останавливаются, помещения проветриваются.

Приехавшие тетеньки из госструктур, не моргнув глазом, замеряют уровень вибрации и шума, а также загрязнения воздуха при неработающих станках — и, кто бы мог подумать, приходят-таки к выводу, что все показатели в норме и оснований для признания вредности нет. О чем и пишут красивые заключения, которыми потом администрация предприятий тычет в нос слишком склочным рабочим, жалующимся на эффекты типа такого: «распухают губы, как у негра; лопаются. Язык как пчела укусила.» и т. д. (цитата из реальной фокус-группы).

Почему работодатели стоят насмерть в вопросах вредности, порой вплоть до бунтов?

Я имел дело с рабочими, которым вредность все-таки оплачивали. Отметим, что, как правило, это ничтожные суммы в размере 300–400 руб. в месяц, т. е. порядка 2–3 % от зарплаты. Казалось бы — о чем тут говорить?

Дело в том, что признание производства вредным влечет для работодателя, помимо повышения выплат, еще и кучу других последствий по ТК. Среди них главное — более ранний выход на пенсию и увеличение продолжительности отпусков. Ввиду постоянных «оптимизаций» и сокращений персонала сами по себе отпуска для всех работодателей — нож острый, «работать некому!». А тут еще и их продолжительность увеличивать. Нет, уж лучше «поработать» с комиссиями Ростехнадзора и прочих служб!

Медицинская помощь

Как наследие советских времен, на многих заводах и после падения советской власти оставались медики и медицинские кабинеты — однако в настоящее время их уже практически повсеместно извели, со стандартной формулировкой — «в связи с нерентабельностью». Большинство работодателей считают, что содержать на предприятии медкабинет слишком накладно.

А там, где они все-таки пока сохранились, в целях той же экономии уровень помощи понижен максимально. Скажем, вместо двух медработников оставлен один, вместо дипломированного врача работает фельдшер. Медицинское оборудование тоже, как правило, практически отсутствует, а по поводу остального рабочие шутят: «Из лекарств — одни носилки».

Это притом, что вообще производственные травмы руководству цехов не нужны, так как производственный травматизм отражается в документах, предоставляемых инвесторам. Травмы портят отчетность, а для предприятий, входящих в холдинги, чьи акции котируются на мировых биржах, они так и вовсе понижают капитализацию. Чем больше травм и смертей на производстве — тем ниже котировки акций, то есть ниже капитализация!

Поэтому в нашей провинции нередки случаи, когда покалеченного или раненного на производстве просто выводят куда-нибудь за ворота и вызывают «Скорую», а самого настоятельно просят сказать, что травма у него бытовая: «шел, поскользнулся, упал.» и т. д. За правильные слова обещают единовременную премию и отгулы, за неправильные (то есть за правду) — увольнение с «волчьим билетом». Большинство соглашается на первое.

Рабочие на большинстве предприятий относятся к отсутствию медкабинетов, можно сказать, с пониманием: ворчат, прошлое вспоминают с ностальгией, но самое частое резюме — «мда, теперь другое время.»

Обеды, прием пищи

Время на прием пищи работодатели стараются максимально сократить. Нередко при 12-часовой смене на обед отводится полчаса, и также предоставляются в остальные часы один или два 15-минутных перерыва на «попить чаю» (а заодно и на все прочие надобности).

Рабочие столовые на большинстве предприятий подвергаются сильнейшим сокращениям или переводятся на аутсорсинг, то есть передаются частникам. Предприятия повсеместно отказываются содержать как столовые, так и буфеты. Зачастую это приводит к тому, что столовых и буфетов не остается вообще никаких. Рабочие и мастера питаются тем, что принесли из дома в судках. Впрочем, сейчас на большинстве крупных предприятий ввели специальные «комнаты для приема пищи»: они находятся прямо в цеху, там есть микроволновка, чтобы разогреть принесенное, и холодильник.

Такую льготу, как бесплатные обеды для персонала, я встречал обычно лишь в воспоминаниях.

Из них можно понять, что еще в 90-е частные хозяева предприятий так или иначе пытались организовать бесплатное питание для работников — или вводя специальные талоны, или еще каким-то образом.

Однако теперь, после состоявшегося почти повсеместно перехода больших заводов и производств в руки московских промышленных холдингов, эта практика ушла в прошлое. Сотрудники предприятий повсеместно на «подножном корму». Некоторые за 12-часовую смену так и не находят возможности сходить даже в «комнату для приема пищи» — и едят прямо на рабочем месте.

Камеры слежения

Влияние прогресса все же ощутимо даже на российских производствах. В последнее время все чаще приходится сталкиваться с тем, что рабочие места оснащаются камерами слежения, с выводом на общий монитор. Благодаря камерам мастера и начальники цехов получают возможность непрерывного наблюдения за тем, что делает каждый сотрудник на своем рабочем месте.

Рабочие в ряде мест, как я слышал, пытались протестовать против этой слежки; на фокус-группах видно, что она всех крайне раздражает. Однако их возражения, как правило, не воспринимаются.

Смысл камер прост: представители работодателя не могут отделаться от ощущения, что работники используют любую возможность, дабы повалять дурака и побездельничать, вместо того чтобы делать план. Причем такое чувство мучает прежде всего Москву: работники московских головных офисов тоже жаждут напрямую видеть, чем же «на самом деле» занимается персонал их предприятий.

Ведь надо же как-то объяснить, почему производительность труда по-прежнему далека от западных аналогов?!

Экономика риска

В 90-е по НТВ шел один из первых русских качественных сериалов — «Дальнобойщики», с Гостюхиным и безвременно ушедшим Галкиным в главных ролях. Сериал рассказывал о приключениях на бескрайних просторах России двух напарников — водителей-дальнобойщиков.

Прошло чуть больше 10 лет, но сериал уже устарел. Дело в том, что нынче дальнобойщики почти не ездят парами — «невыгодно». Дальнобойщик сейчас в кабине один. Причем не сказать, чтобы время доставки грузов существенно удлинилось… Отставший от жизни читатель спросит — как так? Ведь два водителя всегда будут быстрее одного! Когда едут вдвоем, один отдыхает, второй ведет машину, потом меняются. А если за баранкой один — значит, он спит, и в это время машина стоит!

Не совсем так.

Нынешние «Гостюхины», потерявшие в бурных волнах путинской России своих «Галкиных», просто едут «так» — то есть без отдыха. Сидят за рулем до упора. Падают, но ведут машину — свой огромный «трак».

Принято считать, что таковы нынче требования «современного капитализма»: мол, ничего не поделаешь, приходится работать вдвое больше, больше утомляться. Дело, однако, в том, что утомлением вопрос вовсе не ограничивается: водители «траков» не просто устают — они рискуют. Когда дальнобойщик вместо 10 часов за рулем проводит за ним все 20 — у него притупляется реакция, начинают слипаться глаза, становятся менее резкими движения. Это неизбежно. Особенно если это происходит ночью, на темной дороге, когда свет фар выхватывает из темноты лишь узкий участок трассы.

Все дело в том, что это — общая тенденция. По всей России на производстве возрастает, говоря попросту, уровень эксплуатации — то есть когда рабочего вынуждают (часто — практически за те же самые деньги) выполнять больше работы за меньшее время. Это считается хорошо, это «рост производительности труда». Однако повсеместно этот самый «рост производительности» обеспечивается параллельным — а то и опережающим! — ростом уровня риска. Почему-то в нашей бедовой стране производительность растет вместе с опасностью самого процесса производства. Дальнобойщик тут только один из примеров, и не самый яркий.

Приведу еще несколько из того же ряда. Почти по всем «живым», то есть что-то производящим или перевозящим предприятиям в РФ за последние годы прошли не одна, а несколько волн так называемых «оптимизаций». Говоря проще — сокращений персонала. Штаты сокращали пачками, в итоге на множестве заводов, фабрик и комбинатов они нынче меньше не на проценты, а в разы — 3, 4, 5 и более. Принцип, очевидно, тот же, что и в случае с парой дальнобойщиков: избавились от «лишнего рта» — сократили издержки, следовательно, — увеличили прибыль.

Проблема, однако, в том, что «лишний» напарник не был совсем лишним — он все-таки должен был в определенные моменты вести машину. По идее, сокращение персонала надо было бы компенсировать какими-то иными мерами — автоматизацией там, или какой-то революционно более эффективной организацией труда оставшихся. На деле же во многих случаях вся «компенсация» ограничилась лишь повышением нагрузки на оставшихся. На них «повесили» функции уволенных напарников, с копеечной оплатой за совмещение или вообще без оной. Причем на многих предприятиях персонала стало не хватать просто физически — из-за чего работники вынуждены чаще трудиться сверхурочно, выходить на 2 смены подряд, переходить на 3-сменный график при 12-часовом рабочем дне и т. п. Естественно, в этом случае не так уж мала вероятность, что на переутомленном шахтере или слесаре скажется «эффект дальнобойщика». Отличие лишь в том, что если прикрывший на минуту глаза шофер улетит в кювет, то рабочий прозевает приближение сзади многотонного крана, а шахтер заснет на конвейерной ленте и свалится с 5 метров вместе с тоннами угля в углехранилище…

Но «оптимизация» и связанное с ней переутомление — далеко не полный перечень угроз. Все чаще в последнее время хозяева и менеджеры производственных холдингов с ужасом смотрят на цифры травматизма на своих предприятиях. Люди гибнут или получают серьезнейшие увечья, ведя себя так, словно вообще незнакомы с правилами техники безопасности. Они упорно работают в так называемой активной зоне огромных заводских агрегатов, проводят мелкий ремонт и уборку конвейеров без их обязательного выключения, проводят сварку, стоя на неустойчивой лестнице, гоняют тяжелые грузовики на повышенной скорости по гололеду, чинят проводку высокого напряжения, не отключая это самое высокое напряжение, и т. д. и т. п. Причем все это проделывают не какие-то новички, еще не знающие что к чему, а наоборот — опытнейшие работники, часто со стажем в 10, 20 и более лет!

Апофеоз — это, конечно, проникшие в прессу рассказы о шахтерах «Распадской», которые якобы сами специально портили импортные приборы контроля уровня метана в воздухе шахты. По сигналу о повышенной концентрации метана они должны были бы срочно прекращать все работы и подниматься на поверхность — но не захотели. Хотели делать план — вот и сделали.

Ко мне, как к специалисту по производственной социологии, обращались представители холдингов: проведите исследование, объясните — что происходит? Почему наши рабочие так себя ведут? Они что все — самоубийцы? Им жизнь не дорога?! Московские специалисты по корпоративному управлению персоналом говорили даже с некоторой обидой: мы их (работников холдинга по всей России) учим-учим, разрабатываем плакаты, правила по ТБ, заставляем все учить, сдавать зачеты и экзамены — а поди ж ты! Они все равно переутомляются, выходят на работу как сомнамбулы, лезут в активную зону, снимают очки и каски. Почему?

И излагали даже свою теорию, которую им хотелось бы подтвердить: мол, дело действительно в каком-то специфически искаженном восприятии реальности, присущем старым, опытным работникам, в каком-то притуплении чувства опасности, будто бы всем им свойственном. Другими словами, если говорить попросту: они очень хотели бы услышать, что рабочие немного (или «много») сумасшедшие, «не такие, как мы» — потому и лезут, куда не надо, и гибнут от этого.

Рассказывать о конкретных примерах из моего исследования я, естественно, не могу — не позволяют корпоративная этика, конфиденциальность и т. д. Но в этом и нет нужды. Для иллюстрации вполне достаточно информации, имеющейся в открытых источниках. Въедливым читателям могу лишь сказать, что я знаю, поверьте, гораздо больше примеров, чем привожу здесь, — причем из самых разных производственных сфер. Ситуация везде примерно одна и та же.

Я провел фокус-группы с рабочими на десятке разных предприятий — и одно могу сказать на 100 %: они показались мне какими угодно, но только не сумасшедшими.

Я бы даже сказал, что это люди не просто нормальные, а супернормальные. Они работают за очень небольшие деньги, и их нагрузка действительно колоссальна, причем — постоянно растет. Я побывал внутри многих из этих предприятий (заказчики хотели, чтобы я изучил все «на своей шкуре») — некоторые из них показались мне буквально настоящим адом. Но там, в диких условиях, при нагрузках порой на грани физического выживания — они-таки дают продукт. Которым, между прочим, все мы так или иначе пользуемся.

Так вот вопрос, мучивший моих заказчиков из теплых офисов: хотят ли эти люди жить? Ответ таков: безусловно да. Так почему же тогда они идут — да, идут! — на постоянное, систематическое нарушение правил техники безопасности?!

Давайте вернемся на минуту к тем, с кого мы начали, — от рабочих к дальнобойщикам. Шофер спит 4 часа, 20 часов без перерыва гонит свою фуру по весьма и весьма непростым российским дорогам — все, лишь бы успеть «в срок». Вопрос — надо ли ему доплачивать, помимо платы за стандартные транспортные услуги, еще и за риск? Ведь он реально рискует своей жизнью?!

Если вы зададите такой вопрос грузоотправителю, то он сначала не поймет, о чем вы, а потом, вполне возможно, обидится. За что платить? Какой риск? Да, — скажет он вам, — допустим, что «дальнобой» уснет за рулем на 19-м часу «гонки» — и на полном ходу врежется в стоящую на обочине цистерну с бензином. Он, понятно, погибнет в огне. Но ведь вместе с ним погибнет и весь мой груз! К чертовой матери полетят обязательства поставки, груз не просто не придет вовремя — он не придет никогда!

Ни грузоотправитель, ни хозяин фуры — работодатель водителя — не могут платить ему за риск, так как этот риск включает в себя не только жизнь работника, но и сохранность груза и самой фуры. Факт в том, что никто — ни заказчик, ни работодатель — не заинтересован, чтобы дальнобойщик рисковал. Им этот риск совершенно ни к чему. Для них груз и сама фура стоят гораздо дороже жизни работника.

Поэтому «за риск» никто не платит. «По умолчанию» обеими сторонами риск понимается как исключительно личная ответственность работника. «Да и как это будет выглядеть? — спросит нас хозяин фуры. — Что, «я тебе заплачу, чтобы ты рискнул чужим грузом и моей фурой?!»

Мы опять приходим к тому же вопросу: почему же на риск идет работник? Идет, понимая, что ему никто не будет его риск компенсировать? Более того — зная, что если «не повезет», то на 99 % его риск будет интерпретирован работодателем как его же вина?

Планы и риски

Отчего же люди рискуют, причем — массово? На фокус-группах я специально просил рабочих рассказать мне о причинах тех или иных несчастных случаев. Официальная интерпретация мне уже была известна: «неосторожность», «халатность», «безрассудство», «нежелание рабочего соблюдать требования ТБ». Однако в подавляющем большинстве случаев более подробный анализ с участием рабочих показывал иное: жертва нарушала, потому что хотела выполнить план.

Напряженность плановых заданий на российских заводах постоянно растет, невзирая на все «оптимизации».

Причем — не только персонала: на заводах нынче «оптимизируют» все. К примеру — количество плановых ремонтов оборудования (ремонтируют реже, следовательно — оборудование меньше простаивает). Или — закупают новые мощные агрегаты, не оплачивая постпродажное обслуживание. Тоже экономия! А ремонтировать заморские машины будут заводские умельцы из подручных материалов — правда, если их тоже раньше не «оптимизируют».

Повсеместно продлеваются сроки эксплуатации оборудования, и никакой государственный Ростехнадзор не в состоянии с этим справиться. По бумагам, к примеру, некий станок или конвейер лет 5 назад выработал уже второй срок эксплуатации — однако ему продлевают этот срок еще лет на 10, да заодно повышают для него норму выработки. Это не какой-то Кафка — это факты. Говорить с рабочими очень интересно — после них любой Беккет не удивит, покажется МХАТом… Рабочие знают — они на этих агрегатах 50-х, 60-х, а то и 40-х годов выпуска работают, дают план.

Как это влияет на безопасность труда? Естественно, самым пагубным образом. Чем «древнее» станок или агрегат, тем чаще он выходит из строя, тем чаще его надо подлатывать — однако времени на ремонты нет! Оборудование должно давать план. Поэтому опытные рабо-76 чие изловчаются ремонтировать капризную технику на ходу, не выключая — или же умудряясь втискиваться с ремонтом в узкие технологические перерывы. О том, чем чреваты попытки копаться во включенных центнерах и тоннах металла, написано в методичках по ТБ и показано в учебных фильмах…

Не лучше становится ситуация и когда поступает новая техника. Рабочие уже это знают и редко радуются новым поставкам. Они понимают, что новая импортная техника стоит дорого и, значит, с ее появлением план резко увеличат — ведь деньги надо отбивать. Причем, скорее всего — план увеличат непропорционально ее возможностям: новая техника станет работать сразу на износ, форсированно — и, соответственно, возрастет опасность для тех, кто работает рядом с ней.

Слушая рабочих, я пришел к выводу, что рискуют они вовсе не потому, что у них «бурлит адреналин», не потому, что они этого хотят. Самое поразительное — они рискуют, потому что осознают это как свою должностную обязанность. Корпорации воздействуют на них двусмысленно: с одной стороны, они повсюду развешивают плакаты с правилами ТБ, показывают учебные фильмы и проводят инструктажи. Но с другой — всем строем реальной организации труда они доказывают работнику другое: что главное для работника — это план и что ради этого он должен идти на риск.

Лучше всего сказал об этом один бригадир. Когда я спросил его, чем отличается опытный работник от молодого, зеленого новичка, он ответил, пожав плечами: «Опытный, квалифицированный работник — это такой, который может делать свою работу опасным образом». Вот так! Молодой будет работать «по правилам», поскольку по-другому не умеет. Он сделает работу, но будет делать ее долго и, следовательно, неэффективно. А старый, опытный работник сделает «по понятиям», пусть неправильно, но быстро, то есть опять-таки эффективно.

Что значит в данном случае эффективность? Да все тот же план, количественные показатели.

Тот, кто работает быстро, произведет больше единиц продукции за заданное время. Работать по правилам, в том числе и по правилам ТБ, неэффективно, потому что время. Таковы и есть на сегодня правила — Правила Российского Производства. Надо:

а) Минимизировать издержки (на персонал, ремонт, обновление, закупки) — и таким образом резко повысить уровень эксплуатации всего имеющегося в наличии и персонала, и «железа». б) Максимизировать выпуск, то есть выполнить и перевыполнить плановые задания.

Отсюда и повышение риска: если и кадровый состав, и оборудование работают в буквальном смысле на износ — сбои и аварии в таком режиме не просто неизбежны, они запрограммированы. Их не может не быть. Они и есть.

Взрывы на «Распадской»

И вот теперь давайте вернемся к самой, пожалуй, жуткой в новейшей российской истории производственной катастрофе — взрывам на шахте «Распадская» в Кемеровской области, когда погибло более сотни шахтеров, а сама шахта вышла из строя на неопределенный срок.

Ответа на вопрос о том, почему не сработала сигнализация об опасных концентрациях метана, от официальных структур так и не последовало. Однако наиболее распространенная версия — что все-таки шахтеры там что-то «подкручивали», потому что при жестко сдельной оплате труда им было крайне невыгодно при каждой «тревоге» подниматься на поверхность.

Я говорил с шахтерами и горными инженерами (не оттуда, с другими) о «Распадской». Их мнение таково: да, рабочие вполне могли заклеивать скотчем или еще чем-то датчики уровня метана, которые есть во всех «стволах» и штреках. Другое дело, что те же шахтеры подняли на смех идею, будто бы такой простой способ достаточен, чтобы обмануть автоматику. Все 77 на шахте знают: данные со всех датчиков выводятся «наверх»: все заклеить невозможно, а заклеивание некоторых, «чтобы не мешали», станет сразу же заметно диспетчерам в здании шахтоуправления.

Другими словами, «игры» с датчиками были возможны только в одном случае: если бы руководство, по крайней мере средний инженерно-технический персонал, было в курсе этих игр и дало на них свое негласное «добро». Почему? Да все по той же причине: нужен план, необходимо обеспечить непрерывность производства, уголь на-гора должен поступать постоянно, без сбоев. Шахтер-ГРОЗ (горный рабочий очистного забоя) шел, безусловно, на огромный риск — но он не мог обеспечить себе его самостоятельно. Ему разрешила система, просто потому, что она так устроена и «наверху» — то есть нацелена прежде всего на обеспечение плана добычи угля.

Так что, правы коммунисты?

И вот тут мы подходим, пожалуй, к самому главному — тому, ради чего я это все пишу. До этого момента, соглашусь, я не говорил ничего особо нового. Все, о чем я веду речь, в рамках привычного всем в России «левого» дискурса — о закабаленных людях труда, о буржуях-кровопийцах и т. д. Та же «Распадская» — это, как считается, чуть ли не исконно-посконная «территория коммунистов», их база, ключевая тема, с которой их не собьешь и откуда они могут пачками извлекать свои лозунги. С их объяснениями согласится любой средний российский читатель, даже если он «в целом» коммунистам не слишком сочувствует.

Как объяснят взрыв коммунисты? Ну, конечно же, на их взгляд, дело тут в том, что «таков капитализм». «Вы этого хотели — вы это получили». Безусловно, «буржуям сто раз наплевать на простых людей». Да, «они отправили на смерть сотню шахтеров, оставили сиротами их детей и вдовами их жен — а почему? Да потому, что им наплевать на жизни рабочих (как и учили нас Маркс — Энгельс — Ленин), им главное — прибыль!» Разве нет?

Конечно, буржуи и олигархи — владельцы «Распадской» — проигнорировали соображения безопасности — им ведь важен только план, этот их проклятый уголь, за который они наверняка уже получили в предоплату свои кровавые доллары или там евро! Миллионы — что по сравнению с ними сотня простых русских людей?! Такие риторические вопросы — при полной поддержке аудитории — коммунист может задавать часами. Горе огромно, катастрофа ужасающа, сотни семей действительно лишились кормильцев… И виновато, безусловно, в том числе и руководство шахты. С чем тут спорить?

Можно лишь обратить внимание на одно бесспорное обстоятельство. А именно на то, что некий неведомый управленец, группа управленцев или сам хозяин, решившие рискнуть жизнями шахтеров «ради своего бабла» — как раз бабла-то и не получили.

Мы можем легко допустить, что некто «пошел на сознательный риск» ради сохранения непрерывности добычи угля — но несомненный факт, что в итоге добыча угля все ж таки прервалась. Причем — на неопределенный срок.

Буржуи со значками доллара вместо зрачков, толкнувшие несчастных шахтеров на риск и страшную гибель — да, это очень понятный и похожий на правду образ. Но за исключением одной детали: полного краха. Шахта не просто встала: при взрывах погибло новейшее оборудование на десятки миллионов долларов, оказались сорваны долгосрочные договоры о поставках угля с ведущими металлургическими комбинатами России и зарубежных стран, «курица, несущая золотые яйца» — то есть сама шахта, ценнейший актив — получила почти смертельный удар.

Миллиардные неустойки, угроза банкротства, необходимость вести дорогостоящие спасательные и поисковые работы, новые миллиардные вложения в восстановление шахты — вот итог «риска ради непрерывности добычи». И что самое, должно быть, печальное для «буржуя» — никакой непрерывности!

Система, заставлявшая шахтеров идти на риск «ради плана», закономерно привела к краху — и к краху плана прежде всего. Выходит, что наш гипотетический «буржуй» не только крайне жесток, но и безмерно при этом глуп?

Обратная сторона риска

Самое главное, что под этим дамокловым мечом катастрофы работают сегодня большинство производственных предприятий. Да иначе при работе на износ и не может быть. Мы начали с того, что долго бились над вопросом — что же заставляет рисковать работника? Однако, по всей видимости, куда важнее вопрос другой: что же заставляет так рисковать предпринимателя?

Все те факторы «оптимизации», о которых мы говорили выше, — это ведь факторы риска еще и для хозяина. Не стоит думать, будто бы «Распадская» — какое-то исключение. На грани взрыва, обрушения, пробоя сегодня — масса заводов, электростанций и так далее. Мы можем допустить, наученные марксистско-ленинской идеологией, что «буржуям-капиталистам на людей плевать». Но почему им плевать также на капитал? Чем объясняется такое дикое легкомыслие?

Я не знаю точного ответа, могу предложить лишь несколько гипотез.

Первый вариант, «народный». Собственностью в РФ владеют — в основном через подставных лиц или напрямую — бандиты. Версия на вид примитивная, но я бы не стал ее отвергать с порога. На самом деле очевидно, что уровень проникновения криминала в собственность должен быть очень глубок — просто потому, что в насквозь коррумпированном государстве с мафией бороться некому, и «серое» владение «заводами и пароходами» распространяется беспрепятственно.

В чем — теоретически рассуждая — должна быть основная особенность «бандитского владения»? В том, что оно не персонифицировано, бандит не рассчитывает и не стремится к легализации владения, и его интересует в основном кэш. То есть та самая интенсификация сегодня, без особых планов на будущее. Почему бы бандиту не выжать предприятие досуха? Я не вижу причин.

Второй — политэкономический. Чрезвычайно низкий — практически для всех в РФ — «горизонт планирования». Даже вполне законные собственники предприятий сегодня не могут быть уверены в том, что будут владеть им и завтра. При разгуле рейдерства и полной деградации судов кто может поручиться за сохранность собственности? Никто. Оттого люди стараются планировать на короткие сроки, извлечь максимум прибыли уже сегодня. Очевидно, что сверхэксплуатация, стремление убрать все издержки сразу и выжать из железа и рабочих максимум — отсюда.

Наконец, третья гипотеза чуть более сложная. Причина многих описанных перекосов — в «вертикализации собственности». Огромные холдинги, поглотившие десятки и сотни предприятий по всей России, просто не в состоянии «чувствовать риски». Опасаясь воровства и мошенничества со стороны «провинциалов», сегодня владельцы холдингов концентрируют в своих руках — то есть фактически в руках московских клерков-экономистов — практически все нити управления производством. Такой «экономический» подход ведет к тому, что клерк из московского управления, который по должности старше любого директора провинциального комбината, просто не в состоянии услышать тиканье часового механизма стремительного износа, который он же и запускает своими оптимизациями и «напряженными планами».

Грубо говоря, если некий котел грозит взорваться в Пензе, в московском офисе этого никогда не заметят — до тех пор, пока он действительно не взорвется.