Лето возмездия

Он прошел на шаг дальше, но так и не нашел то, что искал. Где-то должно быть сообщение девушки! Где ты его спрятала?

Штайдль все еще стоял в дверном проеме.

– Я не верю, что…

— Псс! – Пуласки поднял руку. Он рассматривал тонкие черты лица Наташи. Эта девочка лишила себя жизни не просто так и не без того, чтобы не оставить письмо.

Синим чернилам было самое большее один день. Вероятно, даже только несколько часов. Эта девушка должна была что-то иметь, чтобы сказать. Он должен был это найти.

Пуласки поднял голову Наташи, но там была только подушка. Он открыл ее рот и посмотрел в пустую глотку. В него ударил запах алкоголя. Джин. Вальтер узнал запах. Но никакого письма. Наконец, он исследовал ее одежду. Странное чувство охватило его, когда Пуласки коснулся паховой области девушки и почувствовал резинку трусиков под тонкой тканью. Что-то жесткое находилось в ее штанишках и давило на его пальцы – и это не была прокладка.

Пуласки сдвинул одежду над бедром Наташи и обнажил ее живот. Белые трусики были плотно скроены.

– Что, к черту, вы там делаете? – Пуласки услышал, как к нему подходил Штайдль.

— На что это похоже? – Пуласки щупал пальцами под трусиками и вытащил в несколько раз сложенный листок бумаги.

На листе стояли несколько предложений, написанных авторучкой.

Глава 4

Через полчаса Пуласки был готов к исследованию помещения. Он сделал фотографии комнаты и трупа, снял отпечатки пальцев Наташи, упаковал в полиэтиленовые пакеты авторучку, письмо, расческу, и зубную щетку для того, чтобы позже исследовать ДНК, и также кожаный дневник, который обнаружил под подушкой Наташи. Он знал об этом от своей дочери. Почти каждый день подросток в этом возрасте записывает свои мысли и стихотворения в тетрадь.

Почерк в дневнике Наташи был таким же, как и в прощальном письме. Он не нуждался ни в каком экспертном мнении для сравнения. Последняя запись датировалась субботой, и Наташа отметила, что у нее больше не было кошмарных снов и как она думала с Соней, ее терапевтом, ей стало лучше. Никаких слов о проблемах с алкоголем. Никаких признаков депрессии.

 И двумя днями позже это прощальное письмо.

«Стены приближаются. Я больше не выдерживаю в этой комнате».

Пуласки защелкнул чемодан.

— Теперь мы перейдем к самому интересному пункту. – Штайдль вопросительно смотрел.

— Откуда у Наташи были джин, шприц и флакон с болеутоляющим?

Они покинули комнату, и Пуласки опечатал помещение пломбой, которую приклеил на стену, дверь и замок.

— Это так необходимо?

Пуласки думал о письме.

— В данный момент да. На данный момент да. Мы подождем, что найдем еще.

***

Тем временем, учреждение просыпалось к жизни. Было почти восемь утра, и Пуласки срочно нужна была сигарета. Из комнат проникали первые голоса, в коридорах раздавался топот ботинок и металлический визг инвалидных колясок. Речь могла идти только лишь о нескольких минутах, пока вокруг говорили, что Наташа, как обычно, не пришла на завтрак в обеденный зал и не появится на следующее утро, потому что она лежала в своей кровати с поллитрами джина и тысячей миллиграмм парацатемола в мертвом теле… и с прощальным письмом в своих трусиках. «В какое место она должна была спрятать свое письмо, чтобы убедиться наверняка, что его найдет только коронер, следователь или служащий уголовной полиции? Только? Кто еще принимался в расчет?» – подумал Пуласки.

 Он следовал за главным врачом к палате, на которой было написано: «Аптечка». Дверь была открыта. Безоконное помещение состояло только из полок, холодильника и запираемых шкафов—витрин, в которых находились сотни ампул, мазей и коробок медикаментов. В открытых шкафах лежали одеяла, шприцы, марлевые повязки, пачки пластырей и термометры. В помещении плохо пахло больницей. Запах. Пуласки ненавидел его больше всего на свете после смерти своей жены.

Рядом с палатой медикаментов находилась палата медсестер. Только что оттуда вышел огромный мужчина с густой окладистой бородой и кустистыми бровями. Он был примерно одного возраста с Пуласки, пятьдесят с небольшим, и ему не нужно было представляться, на нагрудном халате его халата стояло – доктор Генри Вольф. Штайдль уже упоминал медицинского директора, который отказывался подавать Пуласки руку. Пуласки ничего другого и не ожидал. Еще больше, чем больничный смрад, он ненавидел врачей. И этот доктор Вольф был на него очень похож. Не только из-за желтых кончиков пальцев, которые выдавали его как заядлого курильщика. Его черты лица были такими же старыми, злыми и циничными, как у Пуласки. Разглядывая себя каждое утро во время бритья, он спрашивал себя, как долго еще будет выносить свою работу. Без сомнений, они были одного поля ягоды. Он понял это с первого взгляда. Напротив, элегантный главный врач был также безвреден как дамский револьвер с влажным пистоном.

Как узнал Пуласки, доктор Вольф сделал Наташе ЭКГ, установил ее смерть, оформил свидетельство о смерти и вызвал уголовную полицию. Обычно, это на себя берет ближайший лучший сельский врач, но в этом случае, в этом не было необходимости. Судя по впечатлениям, и Пуласки до сих пор выигрывал, учреждение располагало большим количеством врачей, чем ему нравилось.

Он снова подумал о письме.

«Всегда есть другие, которые приходят ко мне по ночам». Кто, Наташа? Врачи?

Пуласки вступил в палату.

— Это помещение всегда открыто?

Вольф прислонился своей неуклюжей фигурой к дверному проему и заглянул в палату.

— Витрины с психотропными препаратами и рецептурными препаратами закрыты. Так гласит инструкция.

Все согласно инструкции! Конечно. Разум Пуласки говорил ему, что помещение также должно быть закрыто и должно открываться только вовремя выдачи медикаментов.

— Если сестры срочно нуждаются в марлевых повязках, они должны быстро прийти на склад, — дополнил Штайдль. – не обязательно запирать это помещение.

— Не обязательно? – Пуласки, кряхтя, присел на корточки. – Тогда еще раз посмотрите на палату двадцать семь. – С какими идиотами он должен здесь работать?

Пуласки сделал несколько фотографий, затем отодвинул осколки стекла на полу и встал на колени перед витриной. По краям расколотого витринного стекла находились синие матерчатые волокна. Пока Пуласки складывал несколько обломков в полиэтиленовый пакет, Вольф и Штайгель перешептывались за его спиной. «Довольно поздно, чтобы оспаривать», — подумал он.

— Ни одна из ночных сестер ничего не слышала, — наконец, проворчал Вольф.

Ничего удивительного. Пуласки посмотрел на синий кусок ткани, который лежал под стеллажом. Недостающее полотенце из комнаты Наташи.

— Кто-то заглушил осколки стекла тканью и осторожно удалил обломки из рамки, — объяснил он.

— Кто-то? – отозвался Вольф. – Кто, кроме Наташи, должен был обеспечить себе доступ к лекарствам?

— Скажите это мне! – Пуласки не удержался от циничного тона. В этом учреждении все были убеждены в том, что малышка покончила с собой. Тем не менее, неустойчивый человек довел себя до самоубийства.

Вольф сдвинул брови.

— Штайдль сказал мне, что вы нашли предсмертную записку. Что в ней?

— Это в высшей степени было бы интересно каждому здесь, — кратко ответил Пуласки. – Но она доказательство. Я не могу показать ее вам.

«Промежутки становятся короче и короче. Они снова приходят».

Кто, Наташа? Врачи?

«В темноте.

Эти боли!»

Пуласки думал о письме и о месте, где Наташа его спрятала. Эти боли! Слова в письме были находкой для каждого судебного психиатра. После того, как прокурор прочтет письмо, он вряд ли решиться не согласиться с вскрытием. Как давно это было, что Пуласки просил о вскрытии? Пять лет? О, Боже, он уже так долго и продолжительно работал в уголовной службе, что мысль об аутопсии показалась вечностью?

Эти боли!

Он должен был узнать, существовали ли следы насилия или была ли Наташа беременной. Разумеется, что-то здесь не так. В ее дневнике не было ни указаний, ни намеков на насилие. Только в прощальном письме – которое, несомненно, происходило из ее рук.

Но почему Наташа написала об этом только сейчас? За несколько часов до своей смерти? Синие кончики пальцев. Почему только теперь? Шприц. Введенный дважды. Внутривенно, в локтевой сгиб. Что-то здесь было подозрительно.

Неожиданно он понял.

Пуласки отодвинул Вольфа в сторону, бросился их палаты и побежал назад к спальне. 

 Глава 5

Пуласки пыхтел, сорвал пломбу с двери и поспешил в комнату Наташи. Он отвернул правый рукав ее одежды до самого плеча и рассматривал мертвую. Конечно. Это было. Как он мог не заметить? Синие чернила на кончиках пальцев. Укол в локтевой сгиб.

Белокурая ассистентка главного врача, в очках в роговой оправе, которая встретила его сегодня утром, проходила мимо двери и пристально посмотрела в комнату. Штайдль и Вольф остановились позади и отодвинули ее.

Штайдль ощупал разорванную пломбу.

— Я думал, вы закончили.

— Я тоже так думал. – Пуласки обратился к женщине. – Ханна, правильно? Принесите мне, пожалуйста, еще крепкий кофе. Черный. Лучше всего весь кувшин.

Директор Вольф хотел шагнуть в палату к Пуласки, но тот обернулся.

— Никто не входит в помещение, никто ничего не трогает. То же самое относиться к палате с медикаментами и именно до тех пор, пока коллеги криминалисты не прибудут и не закончат свою работу. Мне также нужны все записи камер наблюдения в воротах за последние двадцать четыре часа.

Директор Вольф хотел что-то ответить, но Пуласки прервал его.

— Кроме того, мне нужен полный поименный список всех врачей, терапевтов, воспитателей, пациентов и всего персонала, а также полную медицинскую карту Наташи Соммер…

— Но…

— … и вы принесете ее мне с обязательством сохранения врачебной тайны.

***

— Прокурор обеспечит мне в течение двадцати четырех часов решение суда для обыска.

Ханна и главный врач Штайдль разглядывали его с открытыми ртами. Только директор Вольф оставался собранным. Его челюсти двигались. Что-то происходило в его голове.

— И я хотел бы поговорить с терапевтом Наташи, этой Соней, — добавил Пуласки.

— Как вы себе это представляете? Сегодня госпожи врача Вилльхальм нет.

— Она за границей?

Вольф покачал головой.

— Тогда приведите ее сюда! – Пуласки обратился к ассистентке. – Ханна, пожалуйста, поторопитесь там с кофе.

Пуласки закрыл дверь перед их носами. Несколько секунд он слышал ее бормотание. Затем достал из кармана пиджака мобильный телефон и набрал номер своего начальника. Пока он слушал гудок, то доставал из кармана помятую пачку сигарет. Только три сигареты. Как он переживет этот день?

Ему как можно скорее был нужен судебный медик, который обследует труп на месте и затем увезет в паталогию. Они могли отказаться от свидетельства о смерти этого врача Вольфа. Здесь была необходима правильная аутопсия. Кроме того, ему была нужна графологическая экспертиза, происходили ли на самом деле прощальная записка и записи в дневнике от одного лица. Возможно, он действительно ошибся.

Еще гудок! В офисе никто не может подойти?

Кроме того, он должен был позвонить своей дочери, чтобы сказать ей, что как обычно не вернется домой в обед. И, вероятно, вечером тоже нет, а только поздно ночью… если вообще вернется. Это не был рутинный случай, который можно было закончить с обычной записью в деле. И никакой ни офисный хлам, как обычно. Потому что Наташа обладала качеством, которое не заметил убийца. И он почти не заметил. Ее левое плечо было развито сильнее, чем правое. К тому же, чернила находились на кончиках пальцев левой руки. Она было левшой.

Наконец, кто-то снял трубку. Хорст Фукс, руководитель отдела. Пуласки не дал боссу сказать ни слова.

— Мелочь в Маркклеберге – это не самоубийство.

— Почему ты так уверен?

Пуласки уставился в место укола шприца.

— Левша никогда не поставит себе сама шприц в левый локтевой сгиб. 

 Глава 6

За все годы своей адвокатской практики, Эвелин Мейерс никогда еще не видела такого озлобленного лица, как у вдовы Кислингера, когда она объясняла женщине как умер ее муж тем вечером, перед входом в «Entrez-Nous».

Официант кафе в венском центре города только что принес напитки. Тем не менее, это не было больше похоже на запланированный обед. Вдова проигнорировала бокал, и сначала посмотрела на своего адвоката, который неразборчиво писал в блокнот несколько заметок, затем снова сфокусировала взгляд на Эвелин, как будто каждый орган власти выдавал для нее разрешение на ношение оружия.

 — Вы хотите повторить ваше наглое утверждение, девушка, прежде чем мой адвокат привлечет вас за клевету?

«Так типично. Угрожают всегда одинаково – жалобой», — думала Эвелин. Кроме того, ледяной голос подходил холодным глазам этой женщины. Но Эвелин нельзя было запугать.

— Разумеется. – Эвелин наклонилась вперед, и сказала медленно и подчеркнуто спокойно. – Ваш супруг находился на благотворительном вечере для детей, больных раком, в детской больнице Святой Анны только один час. Затем он поехал на своем «Порше» в «Энтрез-Ноус», ночной клуб, где, в очередной раз, напился, в этот раз в сопровождении молодой дамы, и, спотыкаясь, пошел к своей машине.

Вдова – в узких очках для чтения, в парике и золотых драгоценностях с камнями, которые стоили больше, чем машина Эвелин – уставилась на нее ледяным взглядом.

— Впрочем, есть свидетели, которые могут это подтвердить, — добавила Эвелин, как бы между прочим.

Вдова натянуто улыбнулась. Слишком густо нанесенная губная помада осталась на ее вставных зубах – небрежность, которую Эвелин глубоко ненавидела.

— Когда ваш супруг доставал свой ключ от автомобиля из кармана перед стройплощадкой, — продолжала она, — тот выпал из его руки и упал в открытый колодец. Он перелез через ограждение, опустился на колени, пополз на четвереньках к колодцу, наклонился вниз, чтобы выудить ключ обратно, потерял равновесие и скользнул в трубу, где застрял и утонул…

Эвелин выбрала правильно. По выражению лица вдовы она поняла, что та не знала ни о «Порше», ни о ночной жизни своего мужа. Поразительно, но та оказалась в этом также мало заинтересованной, как и в смерти своего супруга. Риск потерять несколько миллионов возмещения неимущественного ущерба был слишком велик.