Михаил Тверской

Глава 4

СТРАХ

В последние дни и времена

их изыдут на землю Израилеву

от стран северных Гог и Магог...

Откровение Мефодия Патарского

В 70-е годы XIII века Тверь жила относительно спокойной жизнью. Детские впечатления Михаила Тверского до поры до времени были ясными, как майское утро. Но в начале 80-х годов на этих ясных горизонтах появились грозные тучи. Разбуженная эгоизмом и алчностью русских князей Орда — как китайский дракон на монгольских знамёнах — зашевелилась и выпустила когти.

И если прежде Михаил знал об ужасах татарских набегов и ордынского плена только от старшего брата Святослава и от беженцев из других княжеств, то теперь ему пришлось увидеть многое из этого своими глазами. Он лицом клицу увидел Гога и Магога — косматых вестников ужаса, о появлении которых перед концом света говорили Апокалипсис и древние пророки. Смерть была их поприщем и их предназначением. Нигде нельзя было спастись от их меча.

Сияние трона

С кончиной властного и опытного хана Менгу-Тимура в 1280 году борьба за верховную власть в Золотой Орде приняла новую, более изощрённую форму. И если прежде могущественный темник Ногай довольствовался управлением автономной территорией, примерно в границах современной Молдавии, а на остальном пространстве признавал главой государства Менгу-Тимура, то теперь он забрал в свои руки всё государство. Его манило сияние трона. Однако внешне отношения оставались в рамках традиции. В силу ордынских понятий о верховной власти (приоритет сыновей, рождённых в законном браке, над сыновьями от наложниц) Ногай, дед которого был незаконным сыном Джучи, не мог сам стать «царём» — как называли русские хана Золотой Орды — до тех пор, пока существовали законные потомки Джучи (101, 47). А потомков этих было более чем достаточно. Сложившаяся ситуация могла разрешиться двумя путями: либо тотальное истребление Ногаем всех законных претендентов, либо его превращение в реального правителя при номинальном правлении кого-то из чистокровных Чингизидов.

Отказавшись от первого пути как слишком сложного и рискованного, Ногай предпочёл второй путь. Он энергично поддержал претензии на трон младшего брата Менгу-Тимура «царевича» Туда-Менгу. Воссев на трон, Туда-Менгу «отблагодарил Ногая, возведя его в ранг бекляри-бека — фактически премьер-министра и верховного главнокомандующего войсками всей Золотой Орды» (101, 59).

Степная держава была предрасположена к наличию номинального и реального правителей в силу отсутствия чёткой системы престолонаследия. В принципе любой Чингизид мог решением курултая стать ханом. Однако до середины XIV века предпочтение отдавалось прямым потомкам Батыя. Случайно оказавшиеся на вершине власти беспечные «царевичи» — как называли русские всех сородичей правящего «царя» — нуждались в опытном советнике, который, в свою очередь, быстро прибирал к рукам дела управления государством. Так позднее управлял Золотой Ордой от имени ничтожных «царевичей» темник Мамай. Так за сто лет до Мамая вёл дела Орды темник Ногай.

Однако «царевичи» взрослели, умнели и начинали сопротивляться всевластию своего опекуна. Тайные недруги временщика убеждали юного хана избавиться от тягостной опеки и взять в свои руки всю полноту власти. История любой монархии полна такого рода примерами. Вскоре Туда-Менгу стал тяготиться зависимостью от Ногая, который ещё во времена Менгу-Тимура начал распоряжаться княжескими отношениями в Южной и Юго-Западной Руси. Хан задумал поставить на место своего зарвавшегося бекляри-бека. И для начала решил показать свою власть в русских делах.

«Наиболее радикальным вмешательством Туда-Менгу в политику Руси стала замена одного великого князя другим — такого не позволял себе ни один ордынский правитель со времён Бату, помогшего Александру Невскому сместить своего брата Андрея! В 1281 г. к хану обратился князь Андрей Городецкий... с жалобой на своего старшего брата, великого князя Дмитрия. Андрей обвинил брата в неподчинении ханской власти и сумел убедить хана, что будет куда лучшим вассалом, нежели Дмитрий» (101, 60).

Хан решил показать, кто в доме хозяин. Степь пришла в движение. Кочевники седлали коней и потирали руки в предвкушении увлекательного развлечения — карательного похода на Русь. Так начались полные огня и дыма 80-е годы XIII столетия.

Сыновья Александра Великого

Возникновение в 1280-е годы двух параллельных центров власти в Золотой Орде — ханского двора и ставки Ногая — отразилось и на политических отношениях в Северо-Восточной Руси. Здесь зеркально повторилась ситуация в степях: одна коалиция князей, которую возглавлял великий князь Владимирский Дмитрий Александрович (1276— 1293), искала поддержки у бекляри-бека Ногая, а другая — во главе которой стоял князь Андрей Александрович Городецкий — делала ставку на хана Туда-Менгу, а позднее — на Тохту.

Помимо вечной, как мир, борьбы за верховную власть, в этом противостоянии угадываются и обычные человеческие пороки — алчность и тщеславие. Сыновья Александра Невского, которого уже современники называли Великим, явно недотягивали до величия отца. Более того. В истории XIII столетия они стали тенью его светлого образа.

Плутарх рассказывает, что в Спарте существовал такой обычай: «Если у братьев возникал раздор, спартанцы наказывали отца за то, что его сыновья восстают друг на друга» (97, 301). Очутившись в Спарте, Александр Невский понёс бы тяжкое наказание согласно этому обычаю. Два его сына, Дмитрий и Андрей, были лютыми врагами; третий, Василий, самый старший из братьев, восстал и против отца...

Вечно занятый делами и метавшийся между Новгородом и Ордой, Александр Великий мало заботился о воспитании своих детей. Во всяком случае, плоды этого воспитания оказались горькими. Вот как характеризует правление Александровичей современный историк:

«Ни один из двух великих князей, преемников Василия Ярославича на владимирском престоле, не имел ни силы, ни решимости, ни способности, ни даже удачи, чтобы объединить князей Суздальской земли или чтобы бросить вызов растущему влиянию семьи их брата Даниила Московского или их двоюродного брата Михаила Ярославича Тверского. Не удалось им создать и свои династии» (137, 186).

И всё же старший из них, Дмитрий, в изображении летописцев выглядит скорее жертвой, нежели хищником. Младший же, Андрей, ведёт себя как беспринципный властолюбец и отпетый коллаборационист. Летописцы видят корень зла в том, что, не имея никаких формальных прав на великое княжение Владимирское, он решил добиться заветной цели через личное расположение правящего хана...

Не знаем, давал ли Александр Невский своим сыновьям уроки успешной политики. Однако легко заметить, что Андрей пришёл во Владимир тем же путём интриг и произвола, что и его отец. Не станем вступать в давний спор поклонников и хулителей Александра Невского — золотой легенды русского Средневековья. Отметим лишь очевидное: если успех политики, проводимой Александром Невским, принёс Руси десять лет покоя под его твёрдой рукой, то успех его наследников и подражателей не дал стране ничего кроме бесконечных усобиц и ужасов татарских погромов.

Поставив цель, Андрей не затруднялся относительно средств. Вместе со своими приятелями — и, кажется, такими же коллаборационистами, как и он сам, — ярославским князем Фёдором Чёрным и ростовскими князьями братьями Дмитрием и Константином Борисовичами Андрей подолгу живёт в Орде, принимает участие в походах ордынцев на Северный Кавказ, Польшу и Литву. Похоже, что Андрей настолько освоился в Орде, что начал забывать в себе русского князя. Впрочем, скудность наших знаний об этой далёкой эпохе не позволяет давать окончательные оценки. Многие вещи представляются потомкам совершенно иначе, чем их современникам. Так, известный своими связями с Ордой князь Фёдор Чёрный после кончины был причислен клику святых. Его союзников ростовских князей летописец хвалит за то, что они, подолгу находясь в Орде, выручали там русских пленников, а инициатор многих татарских набегов на Русь Андрей Городецкий получил полное отпущение грехов у историка С. М. Соловьёва за то, что хотел стать «государем всей Русской земли». «При таком вопросе нельзя было разбирать прав и средств», — полагает патриарх отечественной историографии (35, 335; 123, 231).

Первая рать

Михаил Тверской впервые увидел татарский набег в возрасте около десяти лет. Это зрелище навсегда осталось в его памяти. Как, вероятно, и перекошенные ненавистью лица князей, призвавших косматых всадников ужаса в русские земли...

Окончательный разрыв между братьями Александровичами состоялся в конце 1281 года. Летописец посвятил этому событию большую статью, по тону напоминающую проповеди Серапиона Владимирского:

«Тое же зимы бысть первая рать (курсив наш. — Н. Б.) на князя великаго Дмитреа Александровичя, прииде ис татар князь Андрей ратью на брата своего стареишаго князя Дмитреа, испросив собе княжение великое под братом своим, имея споспешьника собе и пособника Семена Тонильевичя, и с ним иныа коромолники. И прииде к Мурому с погаными татары, и посла по князя Феодора Ростиславичя (Ярославского. — Н. Б.), по князя Михаила Ивановичя (Стародубского. — Н. Б.), по князя Костянтина Борисовича (Ростовского. — Н. Б.) и по вся князи, и поиде с ними ратью на Переяславль. Татарове же разсыпашася по земли...» (22, 78).

Далее следует скорбное описание бедствий, причинённых татарами. В нём восходящие к византийской традиции литературные клише служат материалом для изображения подлинной жизненной драмы. Примерно так же работали и агиографы, составляя из универсального набора добродетелей и ситуаций мозаичный, но нередко исторически достоверный образ святого.

«Земля крови...»

Приведённые Андреем татары вновь, как и во времена Батыя, прошли по русским землям, «все людье секуще, акы траву» (5, 289). Их отношение к мирному населению трудно даже назвать жестокостью. Это было что-то другое, запредельное, лежащее вне традиционной системы моральных оценок. Людей либо просто убивали, «как траву», либо превращали в живой настил для преодоления крепостных рвов.

Сопоставление различных взглядов на одно и то же явление или событие всегда плодотворно для историка. Вот как описывает завоевание татарами Венгрии в 1241—1242 годах живой свидетель этих событий — посланник папской курии магистр Рогерий:

«Наконец, после разорения всей той земли, татары, небольшим числом своих воинов собрав множество пленённых русинов, команов (половцев. — Н. Б.) и венгров, со всех сторон окружили большое поселение и выслали вперёд на битву захваченных венгров, а после того, как все они были перебиты — русинов, исмаилитов (мусульман. — Н. Б.) и команов. Татары же, стоя позади них, смеялись над гибелью их и падением, и те из них, кто отступал, попадали в водоворот мечей. Сражаясь днём и ночью, за одну неделю засыпав рвы, они захватили поселение. Воинов и знатных женщин, которых много пребывало вне города в поле, они отправили в одно место, а простолюдинов — в другое. И когда деньги, оружие, одежда и прочее добро были у них отобраны, и после того как некоторым дамам и девицам была сохранена жизнь, и они были уведены для утех, все прочие были жестоко перебиты секирами и мечами. Те же, кто остался в живых и по воле случая лежал среди мёртвых, хотели укрыться, испачкав себя чужой кровью. О скорбь, о жестокость и ярость точно взбесившихся людей! Ибо тот, кто в здравом уме мог бы вообразить себе погибель всех этих людей, назвал бы это место землёю крови» (4, 53).

Этнографы давно отметили тот факт, что многие первобытные народы просто не способны воспринимать представителей других народов как равных себе людей. Другой — значит, чужой. Чужой — значит, враг. Враг — не человек. Он враг, и этим всё сказано. Его нужно пленить или убить. Иначе он сделает это с тобой...

Выросшие среди бессловесного скота и даже до соседней юрты скакавшие на лошади, монголы напоминали древнегреческих кентавров. Привыкшие смотреть на всё живое вплоть до сусликов и крыс как на пищу, они не смущались кровавыми сценами. На их непроницаемых лицах читался приговор судьбы. Взгляд сквозь узкие щели глаз напоминал лезвие меча. И вот теперь эти кентавры рассыпались по Русской земле. Словно саранча, они опустошали и Тверскую землю. Князь-отрок Михаил видел их не только сквозь бойницы в крепостной стене, но и прямо перед собой. Они явились в Тверь, чтобы потребовать выкуп. Пока коленопреклонённые бояре вели с ордынцами позорный торг, князь-отрок Михаил испуганно смотрел на них и чувствовал, как всё его существо охватывает липкий страх. Ему казалось, что холодная и скользкая змея обвивается вокруг его груди и всё сильнее стягивает свои кольца. Ему хотелось кричать, звать на помощь и срывать с себя кольца змеи. Но тяжёлые руки бояр держали его за плечи, заставляли стоять на коленях перед сидевшим на тверском троне ордынском темником.

Это ощущение страха, удушливого как кольца змеи, Михаил запомнил на всю жизнь. С годами он понял, что это был самый сильный из всех видов страха — страх мучительной смерти...

Русские летописцы не любили говорить от первого лица. Свои переживания они отливали в этикетные литературные формы или скрывали за занавесом эпической невозмутимости. Западноевропейская эпистолярная традиция с её античными корнями и заветами «последнего римлянина» блаженного Августина широко использовала жанр авторских воспоминаний. Но природа человека единообразна на Востоке и на Западе, его переживания в сходных ситуациях аналогичны. А потому рассказ уже знакомого читателям магистра Рогерия, побывавшего в плену у татар во время завоевания ими Венгрии в 1241—1242 годах, позволяет понять переживания русских людей XIII столетия. В литературном отношении это уже не подбор литературных клише, а живые воспоминания потрясённого очевидца событий:

«И пока мы пребывали в таковой опасности, мои слуги, которые были оставлены для заботы о лошадях, и прочие, у кого были мои деньги и одежда, бежав с острова, были настигнуты татарами и перебиты мечами; я же остался на острове почти без средств с одним слугой. После этого усилился шум, и упомянутое тевтонское поселение, Мост Тамаша, на рассвете захватили татары, и кого они не захотели брать в плен, с ужасной жестокостью перебили суровым мечом. Когда об этом стало известно, волосы встали дыбом на моём теле, начало тело моё трепетать и дрожать от страха, язык жалобно заикаться. И понял я, что наступил момент жестокой смерти, когда выжить уже нельзя. Глазами сердца я увидел убийц, и ледяной смертный пот выступил на моём теле. Увидел я и убитых, беспрестанно ожидающих смерти, не имеющих возможности протянуть руки к оружию, защитить себя, пойти в безопасное место и даже представить себе его. Чего же больше? Я нашёл людей, едва живых от страха...» (4, 49).

В рассказах западных источников о зверствах татар порой трудно увидеть грань, за которой реальность превращается в миф, а косматые всадники Батыя — в сказочных свирепых людоедов:

«Их трупами вожди со своими и прочими лотофагами словно хлебом питались, и оставили они коршунам одни кости. Но что удивительно — голодные и ненасытные коршуны побрезговали тем, чтобы доесть случайно оставшиеся куски плоти. А женщин старых и безобразных они отдавали, как дневной паёк, на съедение так называемым людоедам; красивых не поедали, но громко вопящих и кричащих толпами до смерти насиловали. Девушек тоже замучивали до смерти, а потом, отрезав им груди, которые оставляли как лакомство для военачальников, сами с удовольствием поедали их тела» (4, 277).

Меч косматых всадников был вездесущим и неизбежным. Непреодолимый трепет перед слепым взглядом Гога и Магога знаком был тогда каждому русскому человеку. Страх отнимал силы, превращал свободных людей в рабов. Преодолеть страх могла только вера, подкреплённая чудесами. Такая вера приходила к человеку как благодать. Но для снискания этой благодати он должен был совершить тяжкий труд самоотречения.

Опустошение

Стараниями Александра Невского и его братьев Ярослава и Василия Северо-Восточная Русь в период с 1253 по 1281 год почти не видала татарских нашествий. И тем страшнее было то, что происходило здесь зимой 1281/82 года. В сущности, это была семейная ссора двух братьев. Но степняки, приведённые князем Андреем Городецким на своего брата Дмитрия Переяславского, словно туча саранчи, уничтожали всё на своём пути...

«Татарове же разсыпашася по земли, Муром пуст сътвориша и пограбиша люди, мужи и жёны, и дети, и младенци, имение то все пограбиша и поведоша в полон. Князь же великии Дмитрии выбежа ис Переяславля в мале дружине. Татарове же испустошиша и городы, и волости, и сёла, и погосты, и манастыри, и церкви пограбиша, иконы и кресты честныа, и сосуды священныа служебныа, и пелены, и книги, и всяко узорочие пограбиша, и у всех церквей двери высекоша, и мнишьскому чину поругашася погании; якоже рече пророк: “Боже, приидоша языци в достояние Твоё, оскверниша церкви святыа Твоя”. Около Ростова и около Тфери пусто сьтвориша (курсив наш. — Н. Б.) и до Торжьку, множьство безчислено христиан полониша, по селом скот и кони и жита пограбиша, высекающе двери у хоромов; и бяше велик страх и трепет на христианском роде, черници и попадьи осквернены, и много душ от мраза изомроша, а иных оружием изсекоша» (22, 78).

Эта беда случилась незадолго до праздника Рождества Христова (25 декабря). Летописец скорбно замечает, что вместо праздника «прииде бо плач велик и вопль мног, кождо бо плакахуся жёны и детей, а друзии отца и матери, а друзии братьи и сестр, а друзии племени, роду и другов» (22, 78).

Дмитрий Переяславский едва успел бежать от татар на север (59, 16). Новгородцы не приняли его, опасаясь мести со стороны Андрея и его татар. Далее путь изгнанника лежал через Копорье во Псков — давнее прибежище всех гонимых на Руси. Но и это был не последний рубеж его изгнания. Из Пскова Дмитрий ушёл «за море», то есть в Швецию (17, 159). Андрей отпустил татар в Орду, взошёл на великое княжение Владимирское и был признан князем в Новгороде.

Летопись сообщает об участии князей Святослава Тверского и Даниила Московского в войне Андрея Городецкого против Дмитрия Переяславского (15, 176). Однако их участие ограничилось демонстрацией силы и заключением мирного договора после пяти дней стояния где-то возле Дмитрова. Не вполне ясно: было ли это до прихода из Орды первой рати или после.

В рассказе о первой рати сообщается лишь о том, что татары «около Ростова и около Тфери пусто сътвориша и до Торжьку» (22, 78). Тверь как таковая не была целью ордынских отрядов. Её фактический нейтралитет имел под собой серьёзные основания. В декабре 1281 года в Твери всё ещё правил миролюбивый князь Святослав. Причиной его миролюбия могли быть покаянные настроения или какая-то болезнь, от которой он вскоре и скончался, не оставив потомства. Позднее, когда тверской трон занимал сводный брат Святослава отрок Михаил Ярославич при регентстве матери, княгини Ксении Юрьевны, уклонение тверичей от войны с Дмитрием тем более понятно. Женское регентство всегда отмечено благоразумным миролюбием.

Счастливо избежав погрома во время первой рати, Тверь не миновала другой беды. Летопись сообщает, что уже на следующий год (1282) «погоре город Тферь» (22, 78).

Галицкий брак

Известно, что на гарях и пепелищах флора бывает особенно густой и рослой. Этот закон природы имеет всеобщий характер, таинственным образом влияя и на дела людей. А потому, оставив на время мрачные картины пожарищ и татарских ратей, обратимся к более светлым сюжетам матримониального характера. Следом за сообщением о тверском пожаре 1282 года в Троицкой летописи помещено ещё одно известие тверского происхождения: «Того же лета ведена бысть княжна дщи Ярослава Ярославичя Тферьскаго за князя Юрья Волынскаго» (22, 78).

Это отрадное известие заслуживает внимания не только как знак торжества жизни над смертью, но и как своего рода хитроумный план, цели которого нам неизвестны. Впрочем, и современники событий далеко не всегда понимали сокровенный смысл княжеских матримониальных проектов. В династических браках дальновидный политический расчёт причудливо переплетался с родительской заботой о будущем своей «кровинушки», а тщеславная щедрость свадебного пира — с мелочными препирательствами о приданом.

Неожиданный брак тверской княжны с будущим правителем всей Галицко-Волынской Руси Юрием Львовичем (1301—1308) вызывает много вопросов. Выдали невеста единоутробной сестрой Михаила Тверского или только сводной, рождённой в первом браке Ярослава Ярославича? И кто занимался устройством её замужества: Святослав или княгиня-вдова Ксения Юрьевна, епископ Андрей или тверская правящая элита?

Обратимся к любимому занятию историков — рассуждениям и предположениям. Конечно, для Ксении Юрьевны не составляло большого труда сосватать тверскую княжну с хорошим приданым за какого-нибудь удельного молодца из второго ряда потомков Всеволода Большое Гнездо. Но вслед за этим возникала опасная перспектива. У всех на памяти был брак князя Фёдора Чёрного с ярославской княжной Марией, в результате которого овдовевший смоленский зять оттеснил родню жены и стал хозяином Ярославля. Схема была общеизвестной и универсальной. В 1320 году именно таким способом будущий герой Литвы Ольгерд станет княжить в Витебске.

В год заключения галицкого брака (вероятно, Святослав к тому времени или уже умер, или постригся в иноки) тверская династия состояла из одного лишь одиннадцатилетнего Михаила. Но жизнь человеческая так хрупка и мимолётна. Особенно если этот человек кому-то сильно помешает... Тверская элита понимала, что в случае внезапной кончины Михаила муж Ярославны станет первым претендентом на тверской стол. Заручившись поддержкой кого-то из сильных князей, он сможет быстро получить желаемое. И тогда тверскую знать ожидал неизбежный — пользуясь выражением Ивана Грозного — «перебор людишек».

История Фёдора Чёрного и подобные ей сюжеты заставляли тверскую элиту очень осторожно относиться к замужеству княжон. Тверскую Ярославну выдали замуж за галицкого князя Юрия Львовича, который никак не мог претендовать на тверской трон. Все его интересы и династические связи были обращены на запад, к Литве и Польше. После преждевременной кончины тверской княжны он женился вторым браком на сестре своего давнего союзника польского князя и будущего короля (с 1321 года) Владислава Локетека Евфимии.

Взгляд на запад