Горький-политик

Переход от одной фазы к другой получил свое полное оформление в период от 1902 до 1909 гг. В 1902 г. А.М. Горький присутствовал на демонстрации в Сормове, которая стала впоследствии одним из центральных эпизодов романа «Мать», и начал проявлять интерес к автору «Капитала». Его понимание марксизма происходило через восприятие философии Ницше, следовательно, он исходил из романтического и ницшеанского видения жизни. Романтизм, по его мнению, это «ожидание чего-то нового»[95], и в этом смысле, как отмечает Е.Н. Никитин[96], он не мог не избрать толкование марксизма, данное А. Богдановым, а также его проект построения «нового человека». Парадоксально, но для него это был единственный способ соединить Ницше и Маркса[97]. Новая эпоха станет господством анонимных масс, не властных над своей жизнью, а не исключительной личности, самостоятельно выбирающей собственную судьбу.

Именно во время своего путешествия в Соединенные Штаты А.М. Горький впервые определил социализм как будущую религию Человечества. «Социализм – это стадия в развитии культуры, движение цивилизованное. Это религия будущего, которая освободит весь мир от нищеты и грубой власти богатства. Чтобы меня правильно поняли, скажу, что социализм требует усиленной работы ума и общего гармонического развития всех духовных сил человека»[98]. Действительно, кажется неправдоподобным, как мы увидим, что в его нью-йоркских впечатлениях советские исследователи находят элементы сознательной марксистской критики капитализма. Такое прочтение его публицистики советской официальной наукой выглядит особенно странно после уничтожающей критики взглядов А.М. Горького за их теоретическую несостоятельность одного из отцов-основателей русской социал-демократии Г.В. Плеханова. В статье, опубликованной в 1909 г. после выхода повести «Исповедь», политик оценивает американские произведения как худшее из всего написанного А.М. Горьким и дипломатично советует ему отказаться от поползновений быть публицистом. Г.В. Плеханов предлагает А.М. Горькому заниматься исключительно писательской деятельностью: «Неудачны те его произведения, в которых силен публицистический элемент, например, очерки американской жизни и роман «Мать». Очень плохую услугу оказывают ему люди, побуждающие его выступать в ролях мыслителя и проповедника; он не создан для таких ролей»[99].

В начале холодной войны рассказы и впечатления писателя об Америке в публицистических целях широко использовались в антиамериканском ключе. Действительно, очерки об Америке проникнуты глубоким отвращением к безликому лихорадочному обществу, которое стремится лишь к наживе и потреблению, в котором искусственные огни заменяют солнце и немолчный шум трамваев сопровождает бессмысленное движение толпы. Однако эти описания в большей степени выражают потрясение русского интеллигента перед лицом мира, ценности которого ему чужды и в котором он не узнает себя, чем являются последовательной и идеологически обоснованной критикой капитализма.

В Америке А.М. Горький был вынужден столкнуться с миром, в котором все является товаром. Коммерциализация общества, искусства, чувств, так подробно описанная в произведениях многих великих писателей XIX века, вызывает у Горького такое же отвращение, как и у других европейских авторов. Но в то время как Золя, Флобер, Верга, сознавая законы буржуазного общества, пытаются к ним приспособиться, страдая и испытывая чувство вины, Горький отрекается от принадлежности к этому миру и его законам: «Произведения искусства покупаются за деньги, точно так же, как и хлеб, но ведь их стоимость всегда больше того, что платят за них звонкой монетой. Я встретил здесь очень немного людей, имеющих ясное представление о подлинной ценности искусства, духовном его значении, силе его влияния на жизнь и его необходимости для человечества […] Превращение искусства в средство наживы – серьезный проступок при всех обстоятельствах, но в данной случае это положительно преступление, поскольку оно насилует личность автора и фальсифицирует искусство, и если закон предусматривает наказание за подделку пищевых продуктов, он должен безжалостно поступать с теми, кто фальсифицирует духовную пищу народа»[100].

Несмотря на международную славу, сделавшую его одним из самых любимых и печатаемых авторов эпохи, он проповедует иные ценности и считает погоню за золотом – безумием, а деньги – не имеющими ничего общего с искусством. Его неприятие потребительской цивилизации носит тотальный характер: «Все больше и больше вспыхивает желтых огней – целые стены сверкают пламенными словами о пиве, о виски, о мыле, новой бритве, шляпах, сигарах, о театрах»[101]. Для него неприемлема беспардонность этих вывесок, как неприемлемы выставки произведений искусства в ресторанах, комнатах отелей: «Я был в Отеле «Астор» – Комнаты украшены бронзами таких мастеров, как Роден – не дурно?»[102]

Богатство и золотая лихорадка лишают человечности, отменяют чувства, все иные ценности. Произведения писателя проникнуты глубоким отвращением к городу масс, к лихорадочному потреблению. Вид Нью-Йорка, кишащего существами, не знающими мира и цели, для которых единственной ценностью является труд и капитал, вряд ли мог представлять для него приятное зрелище.

В «Обращении к молодежи» Эмиль Золя провозгласил: «У меня было единственная вера, единственная сила: труд […] труд! Имейте в виду, господа, что труд – это единственный закон, правящий миром. У жизни нет другой цели, у существования нет другого смысла, и все мы появляемся на свет лишь для того, чтобы поучаствовать в общей работе и затем исчезнуть»[103].

Карл Левит заметил, что «только таким редким умам, как Ницше и Толстому, было дано осознать фальшивый пафос и скрытый нигилизм, заключенные в прославлении труда»[104].

Среди этих «редких умов» есть место и для Горького с его книгой «В Америке». В призванном вызвать ужас описании своего знакомства с Нью-Йорком, городом «желтого дьявола», Горький в первый и последний раз говорит о проблеме денег, золота, которое из средства становится целью, о труде, который из библейского проклятия превращается в единственную моральную ценность и во всеобщий серый жизненный удел.

Нет сомнений в том, что, как справедливо заметил Левит, только «редкие умы» способны осознать этическую скудость этого нового постулата, которым руководствуются все современные индустриальные общества, вне зависимости от различий в идеологии и общественном устройстве. Будь то демократическая республика или Советский Союз, так называемое «этическое государство» или современная Япония, везде труд стал моральным принципом и верховной целью как в жизни отдельного человека, так и государств.

Возникает впечатление, что на немногих страницах, посвященных Америке, Горький хотел передать – конечно, не с бесстрастием социолога, а с экспрессионистическим пафосом – чувство растерянности, испытываемое интеллигентом старой формации перед лицом слепого безумия, во власти которого находится Нью-Йорк – Нью-Йорк не всемирный центр капиталистической эксплуатации, но жуткое пророчество всечеловеческой судьбы. В силу этого мы не можем согласиться с точкой зрения советского литературоведения, которое приписывает горьковским статьям об Америке политическую критику капитализма. Речь идет об экономике как общей судьбе, и сквозь политический памфлет прорывается антропологическое изумление.

Необходимо также отметить удивительное сходство в описании города и труда с другими писателями той эпохи. Темы города-чудовища, спрута, машинной цивилизации, воспринимаемой как хаос, чувство тоски, выражаемое «криком», типичны для писателей-экспрессионистов тех лет. Для посвященных Америке страниц А.М. Горького характерны мотивы, свойственные этому литературному направлению, а также общие всем эпохам. Эти мотивы в начале 1900-х гг. определялись скорее как авангардистская тенденция, чем принадлежность к организованному авангарду. На этих страницах романтический реализм А.М. Горького приближается по тону к экспрессионистическому надрыву и в форме сюрреалистического бреда сквозь увеличительное стекло показывает чудовищность нашего образа жизни.

Ч. Рагл в своей монографии «Трое русских наблюдают Америку» подчеркивает сходство описаний города в «Городе Желтого дьявола», «Царстве скуки», «Mob» с изображением города-спрута в стихах Э. Верхарна и В. Брюсова, несомненно, знакомых А.М. Горькому, особенно с точки зрения их антиурбанизма, города, превращающегося в чудовище, пожирающее человека. Подобные описания, впрочем, уже присутствовали в произведениях авторов предшествующих эпох, например, О. де Бальзака. Ч. Рагл приводит десятки таких примеров, но для нас интереснее проследить аналогии между описанием большого города, отчуждения, характерного для современной жизни, и труда у А.М. Горького и у некоторых итальянских писателей начала XX-ого века, такими как Сшипио Слатапер, Энрико Бойне, Карл Микельстэдлер. Обратимся, например, к двум отрывкам Карла Микельстэдлера.

1. «Слышишь голос общества? Это беспрерывное гудение голосов, но если ты попробуешь различить отдельные звуки, ты услышишь голоса нетерпеливые, раздраженные, наслаждающиеся без радости, властные, но бессильные, бесцельно сквернословящие. А если ты посмотришь в глаза людей, то увидишь в них, у веселых и грустных, у богатых и бедных, ужас и страх преследуемого животного. Посмотри, как они спешат, толкаются, натыкаются друг на друга, торгуются. Кажется, каждый к чему-то идет. Но где те, кто любит, и почему они защищаются друг от друга и борются друг с другом?»[105]

2. «Как кто-то двигает рычагом или нажимает на кнопку механизма, чтобы получить ожидаемый результат, который неизбежно повлекут его действия, хотя он и не знает, почему и как он получает этот результат: он только воспроизводит привычные действия. Так поступает и человек в обществе: есть условные движения, и он воспроизводит их, как находит ноты на клавиатуре фортепиано. Его условные действия соединяются условным образом в сложные события: на фортепиано он играет не свою мелодию, а фразы, продиктованные другими»[106].

Можно также упомянуть произведение Э. Бойне «Город», где он пишет о «разложении», присутствующем «в этом подобии вещей, учреждений, людей, которые не имеют реального существования, а являются лишь видимостями»[107]. Теперь сравним эти три отрывка с тем, что пишет А.М. Горький в «Городе желтого дьявола» про жителей Нью-Йорка: «Лица людей неподвижно спокойны – должно быть, никто из них не чувствует несчастья быть рабом жизни, пищей города-чудовища. В печальном самомнении они считают себя хозяевами своей судьбы – в глазах у них, порою, светится сознание своей независимости, но, видимо, им непонятно, что это только независимость топора в руке плотника, молотка в руке кузнеца, кирпича в руках невидимого каменщика, который, хитро усмехаясь, строит для всех одну огромную, но тесную тюрьму. Есть много энергичных лиц, но на каждом лице прежде всего видишь зубы. Свободы внутренней, свободы духа – не светится в глазах людей»[108].

Все четыре писателя определяют и описывают сходным образом отчуждение, господствующее в индустриальном обществе, фетишизацию денег и товаров, демонстрируют ясное осознание механизмов, перемалывающих человека в мире, где максимальная зависимость признается апогеем свободы. Читая эти строки, нельзя не вспомнить о философах Франкфуртской школы и, в частности, об «одномерном человеке» Г. Маркузе.

Легко увидеть связь между тем, что пишут писатели, принадлежащие двум европейским странам со слабой демократической структурой. Сходным образом они ощущают разрыв сознания, кризис ценностей, обессмысливание современной жизни, выражая существенные черты европейского интеллектуального кризиса. Следовательно, сходные ощущения перед лицом одного и того же явления характерны для писателей, принадлежащих к более отсталым странам Европы, чем, например, Франция или Великобритания, которые находят различные возможности выхода из кризиса. Горький видел единственный путь выхода из кризиса и возвращения человеку его приоритета в мире ценностей в теориях Богданова. В письме А. Богданову в 1908 г. он пишет: «Вам суждено историей положить первые камни фундамента […] философии будущего, той философии, коя не только миропонимание, но именно ощущение связи с миром, той философии, которая должна возвратить человека на его место – в центр процесса жизни, должна гармонировать его – изменить физически»[109].

Другой аспект, свидетельствующий об отдаленности Горького от марксизма, состоит в неточном употреблении терминологии, показывающем его полное нежелание рассуждать, используя понятия классовой борьбы. «Возможно, в американских очерках проявилось яснее, чем где-либо, что Горький на этом этапе был в целом по природе гуманистом, а не марксистом, так как его скорее занимало «духовное» наполнение понятий «филистинизм», «культура», «народ» и т. д., чем более точные исторически и экономически категории «пролетариат», «буржуазия» и др.»[110]

Действительно, жители Нью-Йорка предстают как аморфная масса, безымянная и безликая, и здесь уместно напомнить о критическом замечании Д. Философова, сделанном еще в 1907 г.: «[…] он бессознательно гораздо больше верит в человека, чем в класс»[111]. Горький оказывается далек от ясного классового сознания и изображает он не фабричный пролетариат, а бесформенную амальгаму мещан, ремесленников и городских люмпенов. Отношение Горького к городу значительно изменится в последующие годы, особенно в связи с тем, что город является колыбелью промышленного пролетариата, город победит деревню, к которой Горький будет испытывать постоянный страх и глубокое недоверие. Однако в целом очерки об Америке следует считать не проявлением еще одного горьковского противоречия, а закономерным этапом развития мысли европейского интеллигента, который живет и отражает в своем творчестве эпоху глубокого кризиса ценностей.

Горький, как мы впоследствии убедимся, осудит революцию за подавление гражданских свобод; вместе с тем он будет превозносить ее за новое отношение к труду – за то, иными словами, что в его стране, некогда тихой и сонной, после прихода Сталина к власти миллионы людей охватила, как в Нью-Йорке двадцать лет тому назад, безумная жажда работы. Трудно поверить, что простая перемена формы бытования «желтого металла», ставшего вместо частного общественным, сразу же освободила его адептов от всякого отчуждения; разумнее предположить, что в данном случае мы имеем дело с горьковским противоречием. Противоречия эти, с одной стороны, сообщают исследованию его творчества особый интерес, а с другой, доказывают, что представить историю его политических идей в виде последовательного, лишенного сбоев и возвращений вспять становления невозможно без явных натяжек и подтасовок.

Глава II

Горький. Пролетарская культура и богостроительство

1. Школа на Капри и «другой» марксизм

Сегодня мысль о том, что в начале XX века именно на острове Тиберия русская интеллигенция открыла партийную школу, может вызвать лишь улыбку и показаться экстравагантной интеллигентской прихотью. В действительности дело обстояло гораздо сложнее. Впрочем, и самим участникам предприятия идея представлялась несколько странной. В 1927 году Анатолий Луначарский так вспоминает о своем каприйском опыте: «Когда мы, тогдашние впередовцы, затеяли по инициативе Вилонова […], устроить партийную рабочую школу на острове Капри, то это могло показаться не то романтической выдумкой, не то странным стечением обстоятельств. И действительно, когда рабочие из разных мест тогдашней Российской Империи явились на остров, они были до крайности изумлены, и всё окружающее казалось им сказкой. Один из них – сормовский рабочий – молча с удивлением разглядывал синее, как синька в корыте, море, скалы, раскалённые от солнца, огромные жёлтые пятна молочая, растопыренные пальцы колючих кактусов, и наконец сказал: «Везли, везли нас тысячи верст, и вот привезли на какой-то «камушек». «Камушек» выбран был для партийной школы потому, что на этом «камушке» находился в то время великий русский человек, член нашей партии и по тому времени впередовец, – изгнанник-писатель Максим Горький. Несмотря на то, что Горький изумительно русский человек, даже, какой-то азиатско-русский, тем не менее живописный «камушек» подле Неаполя давал ему необыкновенно подходящую рамку»[112].

А.В. Луначарский, человек слишком проницательный, чтобы спустя много лет не помнить, что присутствия великого писателя, даже столь харизматичного, было недостаточно для принятия такого необычного решения. Нужны были и другие причины – не последнюю роль сыграла готовность писателя не скупиться на расходы. Без экономической поддержки Горького, который «ненавидел политику», но был, как мало кто, заботливым меценатом политиков, ни один рабочий никогда не преодолел бы тысячи «верст», чтобы приехать к Неаполитанскому заливу.

Как справедливо отмечает А. Тамборра: «Присутствие Горького на Капри послужило главной причиной создания там, на этом далеком островке, партийной «школы»: огромный авторитет писателя-изгнанника, присутствие на острове группы интеллигентов, связанных единой идеологией, возможность получать материальную и финансовую помощь со стороны Горького, наконец, удаленность острова от других центров эмиграции, дающая возможность, хотя и относительную, избежать слежки царской полиции, – все это определило выбор Капри как идеального места, наиболее скрытого от нескромных взглядов»[113].

Несомненно, таковы были основные соображения, определившие этот необычный выбор. Но кем были и чего хотели люди, возымевшие намерение открыть посреди моря политшколу для рабочих? Чтобы понять это, необходимо вернуться от каприйских камней в недалекое прошлое и разобраться в многочисленных философских и политических течениях, которые в начале XX века так или иначе уклонились от линии ортодоксального русского марксизма. В то же время необходимо выяснить причины конфликта, который нашел свое отражение в каприйском проекте, – конфликта между двумя крупнейшими большевистскими лидерами того времени – Владимиром Ильичем Лениным и Александром Александровичем Богдановым, а также оценить роль Максима Горького как политического деятеля.

2. Истоки конфликта

Большевизм как одна из ветвей РСДРП (Российской социал-демократической рабочей партии) всегда ассоциировался с фигурой Ленина, который действительно был его ведущим теоретиком и основателем. С середины двадцатых годов XX века его политическая теория в том виде, в котором ее активно использовал Сталин, утвердилась в России как единственная достоверная интерпретация идей Маркса. Так было положено начало распространению культа Ленина как единственного хранителя ортодоксального марксизма. Набальзамированный и почитаемый, как святой, лидер большевиков после своей смерти обрел приют в Мавзолее, построенном в 1924 году, и превратился в своего рода светского Христа, чье слово обладало непререкаемым авторитетом. Фигура Ленина, его политическая теория стали ориентиром для рабочего движения во всем мире, а история партии тесно переплелась с биографией ее основателя.

Однако в дореволюционный период все было не столь однозначно, и внутри большевистской фракции было немало теоретиков, возражавших против ленинского видения марксизма. В рамках нового политического движения, возникшего в 1903 г., существовали разнообразные нюансы, да и сам ленинизм в период своего становления прошел через разные фазы[114]. Разгоревшиеся в первом десятилетии XX века споры партийных лидеров по поводу дальнейшей судьбы социализма и выбора того пути, который бы привел к революционному утверждению пролетариата, доказывают, что общая теоретическая почва не исключает возможности пойти в совершенно разных направлениях. В частности, один из альтернативных путей предложил видный деятель большевистской партии Александр Богданов, чьи идеи, которые в тот период были популярны не только среди лидеров социал-демократии, но и в кругах российских рабочих, стали причиной открытого противостояния между его сторонниками и последователями Ленина. Разногласия двух группировок, предлагавших две непримиримые с теоретической точки зрения трактовки марксизма, угрожали расколом большевистской фракции РСДРП.

Богданов принадлежал к тому поколению российской интеллигенции, которое выросло на почве кризиса народничества, последовавшего за провалом крестьянской реформы и подавлением нигилистического движения[115]. Это была эпоха коренных социально-экономических изменений, которые затронули и интеллигенцию, оказавшуюся в состоянии материального и социального отчуждения. Традиционные ценности и многовековой уклад были разрушены; индустриализация деревни, насаждавшаяся сверху насильственными методами, вызвала резкое изменение экономического уклада и за несколько лет расшатала старую социальную структуру. Одним из последствий столь радикальной перемены было стремительное формирование рабочего класса, не имеющего ни твердой основы под собой, ни четко определенных перспектив развития. Это создало благодатную почву для распространения марксизма.

«Капитал» Маркса был впервые переведен в России в 1872 году, но настоящее движение на основе идей немецкого философа родилось только одиннадцать лет спустя, когда Плеханов основал в Женеве группу «Освобождение труда», возникшую как реакция на народническое движение, представители которого высказывались против капиталистической стадии, убежденные в том, что России уготован оригинальный, самобытный путь исторического развития.

Начиная с 90-х годов полемика марксистов и народников приняла особенно ожесточенный характер, при этом она была не подпольной, а осуществлялась в форме культурных дебатов и открытых публикаций. Отсюда возникло определение «легальный марксизм». Постепенно то, что поначалу существовало просто как культурная тенденция, привело к созданию собственно идейного движения, а затем и к образованию политической партии. В 1903 году российская социал-демократическая партия разделилась на две ветви: меньшевики и большевики.

Причиной раскола послужили разногласия по поводу того, какой политики следует придерживаться в ближайшем будущем и каким образом должна быть организована партия. Меньшевики, возглавляемые Плехановым, высказывались за массовую организацию по образцу немецкой социал-демократии и, учитывая экономическую отсталость России, настаивали на неизбежности буржуазной стадии, которая позволила бы сформироваться социально-экономическим условиям, необходимым для осуществления революции. Такая политика выжидания полностью соответствовала формационной теории Маркса.

Большевики же во главе с Лениным руководствовались принципами, изложенными в произведении «Что делать?», которые можно свести к следующей формуле: «дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!»[116], где явно прослеживается стремление отмежеваться от тактики европейской социал-демократии. Проблема взаимоотношения спонтанности и классового сознания занимала центральное место в данной работе и совпадала с ленинской концепцией партии. Убежденный, что «пролетариат (был) не в состоянии построить «независимую идеологию», поскольку, предоставленный сам себе, способен выработать лишь «профсоюзное самосознание», Ленин утверждал, что в тех подпольных условиях, в которых обречена действовать российская социал-демократия, неприемлемы демократические принципы, и призывал к образованию сильной и централизованной революционной организации, способной руководить как подготовкой к борьбе, так и любым внезапным выступлением или, наконец, решительной атакой[117]. Большевистская тактика исключала всякого рода временное сотрудничество с буржуазией в борьбе против абсолютизма.

Ленина и Плеханова, при всех тактических разногласиях, объединяло фаталистическое видение марксизма, которое вылилось в метафизический материализм. Такому детерминизму Александр Богданов противопоставил свою точку зрения, сформировавшуюся под влиянием других современных философских течений.

Отпрыск эпохи духовного «заката Европы», чьи отголоски особенно остро ощущались в России в условиях ее социально-экономического отставания, Богданов, какое-то время разделявший идейные позиции эсеров, наследников народничества, примкнул к марксизму. Открытая и ожесточенная полемика с легальными марксистами (группа марксистов, к которой принадлежали П. Струве, М. Туган-Барановский, С. Булгаков, Н. Бердяев и С. Франк, сделавшая попытку расширить теоретические рамки марксизма и в результате постепенно отошедшая от марксистских позиций; некоторые из предложенных ими теорий приобрели религиозный оттенок)[118] принесла ему репутацию выдающегося теоретика социал-демократии. В период интеллектуальной смуты, которая охватила Россию в начале XX века, Богданов попытался направить активность интеллигенции, к которой сам принадлежал, в русло пролетарской культуры и практики.

Человек редкой образованности, специалист во многих областях, будь то философия или экономика, политика или литература, социология или лингвистика, Богданов являлся тем редким представителем европейской интеллигенции первой половины XX века, который мог критически, оригинально осмыслить основополагающие категории современной философии и политики. Глубокий анализ идей Маркса в свете новых философских течений привел Богданова к неканоническому пониманию марксизма, которое составило альтернативу версиям Плеханова и Ленина.

В годы, предшествующие революции 1905 года, Богданов наряду с Лениным был наиболее значительным представителем большевистской фракции РСДРП. Впервые два лидера встретились в Швейцарии в 1903 г., где оба спасались от преследований царской полиции. Философские и экономические публикации Богданова, активное участие наряду с Луначарским в полемике со Струве, Бердяевым, Туган-Барановским, Франком, отклонившимися от марксизма в сторону идеализма, просветительская деятельность в рабочих кругах способствовали его возвышению на политической арене. Оказавшись за границей, он примкнул к Ленину в борьбе против меньшевизма, плодом их совместных усилий стало рождение 4 января 1905 года первой большевистской газеты «Вперед», затем переименованной в «Пролетарий». В конце года Богданов вернулся в Россию с целью обеспечить финансирование большевистских печатных изданий и заручиться поддержкой рабочих. На III Съезде партии, который проходил в Лондоне с 25 апреля по 10 мая 1905 года, Богданов был избран членом ЦК партии и назначен главой литературного сектора в России (под «литературой» в данном случае подразумевается «публицистика»). Еще в 1904 году царская полиция объявила Богданова и Ленина двумя «наиболее опасными» российскими революционерами. Вместе они – один в России, другой в Швейцарии – руководили молодой большевистской фракцией во время революции 1905 года. Богданов был назначен представителем первого Совета Рабочих Депутатов в Санкт-Петербурге и вместе с Красиным организовал первые военно-технические группы партии. В период с 1903 по 1906 гг. Богданов опубликовал три издания сборника статей «Эмпириомонизм» – произведения, в котором, исходя из теорий эмпириокритицистов Маха и Авенариуса, а также лингвиста Людвига Нуаре, попытался синтезировать метод и философию естественных наук в эпоху после Маркса и Энгельса и собственно философию марксизма. В «Эмпириомонизме» Богданов на основе идеи противопоставления буржуазной и пролетарской культуры намеревался выработать монистический тип знания, который бы вобрал в себя весь организационный опыт человечества, систематизировав его в соответствии с научными критериями.

Монизм занимал центральное место в философской и научной мысли того времени и отражал тенденции, связанные с коренными изменениями в европейском обществе на рубеже XIX и XX вв. и с кризисом естественных наук. Главным тезисом Маха, от которого отталкивается в своем философском рассуждении Богданов, была необходимость «объединить экономическое знание с опытом биологии и физики»[119]. В основе теории познания Маха лежит отказ от узкоспециального подхода и стремление разложить материальный мир на простые элементы, которые в то же время являлись бы элементами духовного мира. Для Маха задачей науки было изучение связи и взаимозависимости между этими общими для всех областей элементами, это помогло бы построить единую монистическую систему и избавиться наконец от «злосчастного, вечно сбивающего с толку дуализма». Эта точка зрения позволяла многим интеллектуалам того времени выгодным образом оправдать тесную связь натуралистического монизма с антиметафизической (антиинтеллектуалисткой) концепцией истины.

Богданов одним из первых сделал попытку обнаружить универсальный закон развития природы, общества и мышления на основе организационного принципа. Это стремление, возникшее в ходе многолетней работы, характеризует весь процесс его теоретического размышления, направленного на построение системы, которая включила бы в себя весь опыт человечества и преодолела бы тесные рамки узкоспециального подхода к отдельным наукам. Результатом этих попыток стали три тома под названием «Тектология. Всеобщая организационная наука»[120], опубликованные с 1913 по 1919 гг., – произведение, которое и по сей день считается предвосхищением современной кибернетики.

Ленин с его чрезмерным догматизмом не одобрял увлечения Богданова подобными тенденциями, однако оба товарища единодушно решили оставить в стороне философские прения, тем более что первый из них был недостаточно подготовлен в этой области. Как подчеркивает сам Ленин, после долгих споров с Богдановым он убедился в ошибочности его философских взглядов и «в правильности взглядов Плеханова»[121].

Конфликт партийных лидеров[122] начался, когда в период с 1905 по 1907 гг., в связи с подъемом революционной волны и последовавшей за этим реакцией Столыпина (министр внутренних дел в период правления Николая II), рабочее движение переживало глубокий кризис. Многие представители революционной интеллигенции были арестованы и приговорены к ссылке, другие скрывались за границей, третьи просто покинули ряды партии, а местные рабочие движения оказались предоставлены сами себе, лишившись руководителей, способных направлять их деятельность: образовалась пропасть между организациями и их представителями в Думе[123]. Разная оценка создавшейся политической ситуации вызвала резкий конфликт между сторонниками Ленина и последователями Богданова. С этого момента идейные позиции недавних соратников по партии разошлись как в теоретических, так и в практических вопросах.

Что касается политической практики, разногласия в большевистской фракции вызвал вопрос об участии в выборах. Ленин, в целях распространения идей большевизма, настаивал на присутствии в думе депутатов от социал-демократической партии, в чем был тактически солидарен с меньшевиками; Богданов же, при поддержке Луначарского и Алексинского, высказывался за продолжение революционных действий альтернативными прямому выступлению способами в обход парламента. Таким образом, он был твердо намерен бойкотировать выборы в третью Думу. Позиция Богданова, в то время гораздо более известного в пролетарской среде, чем Ленин, в особенности благодаря непосредственному участию в революции 1905 года (Ленин вернулся в Россию только в конце 1905 года), нашла сторонников среди рабочих, которые в большинстве своем воздержались от голосования. На Всероссийском Съезде социал-демократов в 1907 году Ленин был единственным представителем большевиков, согласившимся участвовать в выборах, в связи с чем был отстранен от должности официального представителя партии в пользу Богданова. В мае 1908 года на Региональном Съезде большевиков была подвергнута жесткой критике деятельность депутатов, в частности, Станислав Вольский (Валентинов) заявил, что их необходимо отозвать. С этого момента сторонники Вольского объединились под именем «отзовисты», в то время как «ультиматистами» стали называться те, кто, подобно Богданову и Алексинскому, считал необходимым предъявить ультиматум всем депутатам от социал-демократической партии, требуя их выхода из Думы[124]. Разногласия Ленина с «левыми большевиками» (такое определение дал Ленин группе интеллектуалов, объединившихся вокруг Богданова) возникли также по другим принципиально важным вопросам – таким как, к примеру, роль интеллигенции в руководстве партии. Ленин предлагал строго централизованную структуру партии, возражая против принципа спонтанности; в противоположность ему Богданов, связывая поражение революции с той ситуацией смятения, которая воцарилась среди неспособных к самоуправлению местных организаций, был убежден, что у пролетариата должна быть своя интеллигенция. По мнению Богданова, причины неудачи следовало искать в глубокой политической незрелости пролетариата, которую необходимо было преодолеть путем постоянных усилий интеллигенции, направленных на развитие в рабочих сознания своего угнетенного положения и на достижение их реальной эмансипации. Для этого партийная интеллигенция должна выполнять роль идеологического посредника, постепенно освобождаясь от присущего ей от природы индивидуализма. Авторитаризм партийной верхушки был, считал Богданов, буржуазным пережитком, который необходимо искоренить.

Популярность Богданова, поддержка его идей со стороны многих представителей партии подрывала центральные позиции Ленина в большевистской фракции, в том числе лишая его контроля над ее бюджетом, основным источником которого была в те годы незаконная экспроприация на Кавказе, осуществлявшаяся самыми настоящими преступниками. Эта деятельность была поручена военно-техническим группам, находящимся под непосредственным контролем финансовой комиссии, которую составляли Красин, Ленин и Богданов. В 1907 г. после ограбления банка в Тбилиси на несколько сотен тысяч рублей, члены комиссии разошлись во мнениях по поводу того, каким способом использовать указанную сумму. С одной стороны, Красин и Богданов намеревались целиком потратить ее на финансирование революционной деятельности, с другой, Ленин настаивал на более умеренной политике. Ситуация внутри группировки осложнилась после ареста в Женеве нескольких большевиков при попытке разменять банкноты, добытые в ходе ограбления[125]. В сложившейся ситуации Ленин отдалился от двух других скомпрометированных членов финансовой комиссии. Однако не исключено, что разрыв был обусловлен поступлением в пользу социал-демократической партии наследства со стороны принимавшего участие в революции 1905 г. миллионера Шмидта, который был арестован и покончил с собой в тюрьме[126]. Шмидт заявлял о том, что хотел бы отдать все, что имеет, большевикам, но не оставил письменного завещания. Большевикам удалось завладеть частью наследства путем сомнительных матримониальных сделок: одна из сестер Шмидта вступила в фиктивный брак в А.Н. Игнатьевым, передавшем впоследствии всю свою часть наследства большевикам. Другая сестра Екатерина была замужем за другим большевиком Н.А. Андриканисом, который отказался отдать свою долю наследствам товарищам по партии и обратился в арбитражный суд[127]. В конце концов, Н.А. Андриканис был вынужден отказаться от части наследства. Вследствие споров по поводу раздела имущества Таратуте удалось сделать так, что наследство перешло к группе, объединившейся вокруг Ленина. Богданов и Красин, отвечавшие за финансовую комиссию партии, оказались не у дел. В результате ленинисты оказались независимы от фондов экспроприации и, соответственно, получили свободу действия.

После этого конфликт двух крупнейших представителей большевистской фракции принял необратимый характер. В 1908 году Ленин начал активную борьбу с Богдановым. В то время как Ленину удалось вновь завоевать центральные позиции, а вместе с тем и контроль над партийным бюджетом, Богданов не оставлял собственных убеждений, привлекая на свою сторону самых влиятельных мыслителей-марксистов. Присутствие среди последних Максима Горького, который до того момента был одним из наиболее щедрых большевистских спонсоров, вызывало у Ленина серьезные опасения: только Горький, с его связями и финансовыми возможностями, мог способствовать дальнейшему распространению идей Богданова, увеличить число его сторонников и поставить таким образом под вопрос лидерство Ленина в партии.

3. Горький между Лениным и Богдановым

Закончив свою миссию в Соединенных Штатах, Горький переехал на Капри, где и жил до 1913 года. С этого момента он стал регулярно общаться с Богдановым[128]. Они впервые встретились в конце 1904 года в квартире писателя в Санкт-Петербурге. Горький вместе с Богдановым работали с целью организации газеты «Новая жизнь» и публикации трудов по марксизму в просветительской серии «Дешевая библиотека». В 1907 году Богданов обратился к писателю, чтобы тот дал оценку его роману-утопии о Марсе «Красная звезда»[129], в котором большевистский лидер излагал свои идеи устройства будущего социалистического общества. Горький невысоко оценил работу Богданова, отметив в ней некоторую интеллектуальную холодность, которая делала ее недоступной для широких масс: писатель считал, что народ не сможет понять эту книгу, и откровенно сообщил об этом Богданову.

«Роман мне и нравится, и не нравится, – пишет Горький. – Мне понравилась чистая, глубокая вера и спокойная, дальновидная радость, с которой автор смотрит в будущее. Не понравилась же мне холодноватая мудрость, которая окутывает героев печалью; печалью, которая, как мне кажется, должна быть им чужда. А еще тот факт, что простой читатель, который близок и дорог нам, боюсь, не найдет в вашем описании достаточно четких очертаний, а заметит лишь туман: он не получит ответа на множество животрепещущих вопросов и почувствует обиду на автора […]»[130].

Искренность Горького, похоже, понравилась Богданову. Их отношения остались дружескими, и два товарища по партии продолжали регулярно общаться: их переписка с того момента до 1910 года насчитывает около сотни писем. По этим документам можно реконструировать этапы развития конфликта между Лениным и Богдановым, прояснить теоретические предпосылки их расхождений в понимании марксизма и оценить роль писателя в этом столкновении. Максим Горький после смерти стал образцом для всех советских писателей, и, чтобы подтвердить ложные представления о его верности ленинизму, советская историография совершенно исказила биографию Горького: значимость вклада писателя в полемику, завершившуюся открытием школы на Капри, принижалась, а его связь с Богдановым была названа кратковременным заблуждением, которое писатель вскоре осознал, благодаря вмешательству Ленина, вернувшего Горького на правильный путь. На самом деле события развивались по-другому: сближение Горького и Богданова было не результатом заблуждения, а глубоко прочувствованной потребностью. Оба политических деятеля разделяли одно и то же понимание марксизма и решительно выступали против централизации, которую насаждал в партии Ленин.

Интерес писателя к идеям Богданова был подготовлен чтением трудов Берви-Флеровского, одного из идеологов народничества, чьи работы высоко ценил Маркс. Берви-Флеровский утверждал, что жизнь человечества в новое время можно разделить на две эпохи: время господства религиозных представлений, религиозной нравственности и инстинктивных организаций и эпоха сознательного научного мировоззрения, научного понятия о нравственности и сознательных организаций[131]. Для первого периода характерны авторитаризм и подчинение, для второго – утверждение целостного научного мировоззрения. Кроме того, социолог, придерживающийся монистических и позитивистских взглядов, верил в необходимость создания атеистической религии братства. Многие идеи, высказанные Берви-Флеровским, как мы увидим, окажут существенное влияние на Максима Горького и привлекут его внимание к теориям Богданова и Луначарского.

Безграничное восхищение, которое писатель питал к двоим товарищам по партии, нашло свое отражение во многих документах. Так, в письме от 16 ноября 1907 г. он писал другу Абрамову:

«Дорогой Роман Петрович,

я ужасно рад, что статья Луначарского нравится вам и что вы так верно цените Богданова: на мой взгляд эти двое – красота и сила нашей партии […] Вообще он [Луначарский] и Богданов – мои кумиры, никогда еще я не был так увлечен людьми, как увлекают меня эти двое»[132].

С 1907 года Максим Горький активно участвовал во внутренней борьбе во фракции большевиков, в том числе и на философском фронте, о чем свидетельствует статья «Разрушение личности», предназначавшаяся, по замыслу автора, для «Пролетария». Однако, как сообщает Богданов в письме от 13 февраля 1908 года[133], после продолжительной дискуссии в редакции газеты Ленин отказал Горькому в публикации, обнаружив в статье признаки начавшегося перехода писателя на противную сторону.

«При обсуждении Вашей статьи в редакции «Пролетария» мнения разделились, формального решения не принято […] Ни один из редакторов не указывает на какое бы то ни было противоречие статьи с принципами революционного марксизма». Главной проблемой статьи была «эмпириомонистическая окраска», которая, по мнению некоторых участников собрания, налагала бы на газету «отпечаток определенной философской школы». Эти соображения решительно отвергались Богдановым, который считал, что философия должна оставаться в стороне от политической полемики, тем более что в первом номере «Пролетария» было напечатано официальное заявление о «нейтральности» газеты в этом отношении[134]. В ответе Богданову Горький писал, что «Ленин не понимает большевизма»[135], о чем заявлял еще Луначарский. Это, несомненно, любопытное замечание – в первую очередь потому, что оно относится к основателю фракции, который должен был понимать ее идеи лучше всех прочих. И все же в словах Горького и Луначарского была немалая доля истины: полемика, развернувшаяся внутри группы, была – как справедливо заметил В. Страда – борьбой за «ортодоксальность»[136]. Оба участника этой дискуссии претендовали на непогрешимость своей позиции, хотя их взгляды на способы построения социализма глубоко разнились. Ленин представлял объективистскую и фаталистскую точку зрения, он хранил верность законам исторического развития, «открытым» Марксом, и верил, что историю направляют объективные тенденции, которые неизбежно приведут к падению капиталистического общества. В этом неизбежном развитии он сам был лишь инструментом. Исходя из этих предпосылок, он не нуждался в элементе субъективности, на котором основывались взгляды Богданова, испытавшие серьезное влияние европейских философских течений конца XIX века. Эта позиция, которую полностью разделяли Горький и Луначарский, и заставила основателей Каприйской школы лично заняться просвещением народных масс, поскольку просвещение рассматривалось как единственное средство достижения антропологических изменений в рабочем классе. Три товарища по партии верили, что главная задача интеллигенции – служить посредницей между буржуазной культурой и пролетариатом через пропаганду, партийные школы, публикацию образовательных текстов, создание энциклопедии для трудящихся. Процесс усвоения и преобразования буржуазной культуры в коллективистском ключе должен был помочь пролетариату осознать свое положение. Достижение культурной гегемонии рабочего класса становилось обязательным условием осуществления революции.

Осознавая глубокие разногласия между Лениным и Богдановым, Горький все же по-прежнему надеялся примирить противоборствующие стороны. 30 марта 1908 года он писал Богданову:

«Ильич – фыркает, как вскипевший самовар, дышит во все стороны полемическим паром, и я боюсь – не ожег бы он кого-нибудь? Люблю его – глубоко, искренно, а не понимаю, почему взбесился человек, какие ереси узрел?

Для меня, чем более я вчитываюсь в Ваши книги, все яснее, глубже и шире видна Ваша воистину революционная мысль и – не примите за лесть, – мне кажется, что в лице Богданова не только российский пролетариат узнает и оценит своего философа.

Разговор с Ильичем, общий и подробный, становится все более необходим»[137].

Убежденный в необходимости объединения всех революционных сил, в апреле 1908 года Горький организовал на Капри встречу с Лениным, в которой приняли участие Богданов, Луначарский, философ Базаров, историк Покровский и другие. Однако позиции двух групп оказались непримиримыми, и с этого момента конфликт перешел из практического плана в философский. Горький смирился с неизбежным, однако, понимая неотвратимость раскола, сохранил уверенность в том, что в будущем Ленин одумается и в конце концов осознает свои ошибки.

В письме от 9 марта 1909 года он писал: «Я не могу представить себе раскола иначе как в такой форме: возник он по силе необходимости и вследствие непримиримости двух философских концепций, «отзовизм» – формальный предлог к ускорению неизбежного: так как рабочая публика решительно встанет на сторону эмпириомонизма – раскол должен будет выразиться во временном умопомешательстве товарища Ленина, когда же оный товарищ увидит, где сила и Партия, он – придет в себя»[138].

Но все закончилось иначе: Ленин направил всю свою энергию на борьбу против Богданова. Понимая, что разбирается в теоретических вопросах хуже своего противника, он переехал в Лондон и полностью погрузился в изучение современной философии, чтобы усвоить знания, необходимые для борьбы с эмпириомонизмом. Тем временем Богданов, заметив воинственный настрой своего противника, взялся за составление сборника статей «Очерки философии коллективизма», который был опубликован в первые месяцы 1909 года. Четверо авторов – Богданов, Горький, Луначарский и философ Базаров – обсуждали абсолютизацию марксизма, проводимую усилиями Плеханова и Ленина, и предлагали пересмотреть марксистскую доктрину в антиавторитаристском ключе, указывая на коллективизм как на новую идеологию будущего общества.

В эссе Горького «Разрушение личности», в котором рассматривается вырождение индивидуализма, нетрудно заметить влияние Богданова и, в первую очередь, идей, высказанных философом в «Собирании человека»[139]. Эссе, входившее сначала в цикл из трех статей, опубликованных в «Правде» в 1904 году, а затем напечатанное отдельным изданием в виде брошюры под названием «Новый мир», посвящено фрагментации и распаду личности в течение веков. «Собирание» же личности, по мнению автора, может состояться в обществе, основанном на коллективизме, которое должно быть построено путем развития высших форм организации. Богданов исходил из марксистского принципа, который рассматривает человека как исключительно социальное существо, и из положений философской антропологии, сформулированных Марксом в таких тогда еще не изданных работах, как «Немецкая идеология», «К критике политической экономии» и «Экономическо-философские рукописи» 1844 г. В этих трудах Маркс подчеркивал необходимость социализма как формации, которая основана на единении и должна положить конец раздробленности человеческой души, вызванной разделением труда между членами общества и усугубленной ростом специализации. Отмечая сходство некоторых концепций большевистского теоретика с идеями немецкого философа, многие русские историки утверждают, что «Богданов сумел предвосхитить работы Маркса, еще не изданные в начале XX века»[140]. На самом деле «связь Богданова с Марксом в немалой степени происходит через Нуаре»[141], малоизвестного ныне интеллектуала, который был близок «к марксистской критике капиталистической общественно-экономической формации, низводящей рабочих до положения машин, углубляя разделение труда и заставляя их выполнять повторяющуюся и монотонную работу»[142].

Деятели социалистического движения очень ценили лингвистические труды Нуаре (1829–1889): его тексты были переведены на русский и послужили для разработки оригинальных политических теорий. Его работа «Der Ursprung der Sprache» («Происхождение языка») была очень популярна в начале XX века, ее цитировали самые выдающиеся лидеры российской социал-демократии, от Плеханова до Бухарина. Именно обратившись к текстам Нуаре, который приписывал возникновение языка коллективному творчеству, Богданов и Горький нашли теоретическое обоснование коллективизма. По мнению Нуаре, каждое слово обозначает акт труда, к которому относится, и является общим для всех членов коллектива:

«Язык – продукт объединения, чувства общности, которое развилось, усилилось и наконец привело к усовершенствованию общей жизни; […] “вещь”, которая фиксируется языком как объект человеческой деятельности, впоследствии ведет к появлению нового типа абстрактного мышления и всегда, с необходимостью коренится в коллективном труде, направленном на изменение окружающей природы»[143].

Кроме того, Нуаре был убежден, что только через высшие формы организации различные группы людей смогут и должны будут восстановить изначальную общность всего человечества.

Отталкиваясь от богдановского переосмысления этих идей, Горький рассматривал историю человечества и выделял этапы вырождения индивидуализма, начавшегося, когда «личность, выделенная коллективом, встала впереди него, в стороне от него […], сознала себя, как новую творческую силу, независимую от духовных сил коллектива. Этот момент является началом расцвета личности, а это ее новое самосознание – началом драмы индивидуализма[…]»[144].По мнению писателя, искусство достигало своего наивысшего расцвета, когда художник выражал в своем творчестве коллективные ценности.

«Величие и красота искусства прерафаэлитов объясняется физической и духовной близостью артиста с народом; художники наших дней легко могли бы убедиться в этом, попробовав идти путями Гирландайо, Донателло, Брунеллески и всех деятелей этой эпохи, в которой […] артист был любимцем народной массы, а не лакеем мецената»[145].

Отталкиваясь от философских идей Богданова о «собирании личности», Горький обращается к анализу возможных путей преодоления кризиса, разразившегося в его собственной стране, и дает резко отрицательную оценку поведению интеллигенции, особенно в сравнении с разночинцами. Действительно, русский интеллигент имел «все психофизические данные для сращения с любым классом, но именно потому, что рост промышленности и организация классов в стране развивались медленнее количественного роста интеллигенции, он принужден был самоопределиться вне рамок социально-родственных ему групп. Перед ним и разоренным крестьянской реформой «кающимся дворянином» стояли незнакомые западному интеллигенту острые вопросы: – Куда идти? Что делать?»[146].

Эти вопросы должны были привести к единственному решению: «идти в народ», помогать «развить его правосознание», вынуждать правительство к дальнейшим реформам, чтобы ускорить культурное развитие страны. Только это могло бы «дать тысячам личностей […] место в жизни»[147]. Народническая интеллигенция же, напротив, отдалилась от народа, когда на арену вышел новый социальный класс, пролетариат. Земельное дворянство и разночинцы, чувствуя приход западного капитализма, пытались защитить собственные привилегии: они оградили Россию «частоколом славянофильства», заявив, что ввиду «самобытности русского народа» и особого пути исторического развития страны, отмеченного своеобразным «стихийным социализмом», необходимо помешать дальнейшему распространению капитализма. На самом деле интеллигент отвергал социализм, потому что тот был «враждебен строю его психики». Ударившись в «крайний индивидуализм», народники, наследники славянофильства, идеализировали крестьянина, фактически бросили народ на произвол судьбы.

Писатель осуждает настойчивое провозглашение автономии интеллектуалов и заявляет, что единственный возможный для них выход – это отказ от своих привилегий: интеллигенция должна предать свой собственный класс и поставить себя на службу пролетариата. До этого момента «индивидуалист-мещанин оправдывает свою борьбу против народа обязанностью защищать культуру»; однако настало время радикально изменить положение вещей. В своем эссе Горький открыто высказывает недоверие к интеллектуалам непролетарского происхождения, которые получили главенствующие позиции в Социал-демократической партии, установив в ней авторитаризм и централизацию, характерные для их собственного социального класса. Это недоверие писатель сохранял на протяжении всей своей жизни[148], и именно оно заставляло его работать над воспитанием интеллигента рабочего происхождения – единственного, кто, по его мнению, мог стать выразителем истинно коллективистского духа. И сам Горький, несомненно, был живым примером такой личности.

Рассуждения Горького в «Разрушении личности» основывались на глубоком и тщательном анализе современной ему социально-политической ситуации и в философском плане в точности повторяли ход мыслей Богданова. Горький также видел единственный выход из создавшегося положения в коллективизме и обожествлял человечество, обретающее свободу в труде.

Спустя почти двадцать пять лет Горький использовал это эссе (публикации которого в «Пролетарии», как мы знаем, помешал Ленин) в своем выступлении на открытии Первого Съезда социалистических писателей: тогда разногласия, отвратившие писателя от революции 1917 года, были уже преодолены, и на родине его прославляли как первого пролетарского писателя. Сталин, по просьбе писателя просмотревший его речь накануне официального открытия Съезда, не высказал никаких замечаний. Кстати, еще во время конфликта Ленина и Богданова он открыто высказывал свою позицию в философских дискуссиях, волновавших партию, и писал Мише Цхакая, своему кавказскому другу: «В чем причина этой бури в стакане воды? Философская полемика? Тактические разногласия? Практическая проблема (отношения с меньшевиками и т. д.)? Чрезмерное самомнение отдельных личностей? Наша партия – пока еще не религиозная секта, она не может разделяться на группы на основании той или иной философской тенденции»[149].

Л. Троцкий отмечает оппортунизм товарища Кобы, который не занял четкой позиции, возможно, предполагая, что богдановская группа может сыграть важную роль в его политической карьере[150]. Позиция Сталина тогда была неоднозначной: с одной стороны, из его заявлений видно, что он «симпатизировал левым большевикам»[151], с другой – он не хотел открыто выступать против Ленина[152] Сталин наблюдал за развитием событий, делая вид, что занимает примирительную позицию, и в конце концов встал на сторону победителя.

Глава III

Марксизм и религия: Ленин и «Богостроители»

1. Материализм и эмпириокритицизм: образец гностико-махейского мировоззрения

Пока Богданов вместе с Горьким и Луначарским занимался организацией партийной школы на Капри, искал поддержку и финансовые средства, работал над проектом энциклопедии для русских трудящихся, Ленин, со своей стороны, был занят написанием «Материализма и эмпириокритицизма», в котором выступал против Богданова и всех, кто поддерживал идеи Маха и Авенариуса. Полемический пыл Ленина пощадил только Максима Горького, который мог оказаться полезен делу партии.

Публикация книги задерживалась, в том числе и из-за противодействия писателя, который через свои многочисленные связи среди книгоиздателей всеми силами старался помешать ее выходу. В письме, отправленном в ноябре 1908 г. издателю Пятницкому, к которому Ленин обратился за публикацией своего антибогдановского памфлета, Горький объясняет свои действия следующим образом:

«Относительно издания книги Ленина: я против этого, потому что знаю автора. Это великая умница, чудесный человек, но он боец, и рыцарский поступок [с нашей стороны] его насмешит. Издай «Знание» эту книгу, он скажет: дурачки, – и дурачками этими будут Богданов, я, Базаров, Луначарский»[153].

В своей книге Ленин «свалил все в одну кучу», разработав метод полемики, который найдет широчайшее применение в годы сталинизма: он смешал в одном тексте политические, философские, культурные расхождения, уподобил богдановский эмпириомонизм богостроительству – теории, которую, как мы увидим далее, разделяли Луначарский и Горький, в то время как Богданов выступал против нее. Хлесткими фразами Ленин исказил сущность богдановских идей.

Философия, которая, как Ленин с Богдановым договорились во время своих первых встреч в Швейцарии, должна была оставаться нейтральной территорией, стала с этого момента главным полем битвы[154]. Однако причины, по которым Ленин решил превратить Богданова в «еретика», отступившего от марксизма, следует, как нам кажется, искать вне сферы философии, хотя по этому поводу историки высказывают разные оценки: одни связывают возникновение разногласий исключительно с тактико-политическими соображениями[155]; другие считают, что источником конфликта стали финансовые вопросы[156], связанные с использованием средств, полученных от экспроприаций; третьи все же отмечают ключевую роль философии[157]. Истинной причиной, заставившей Ленина развернуть такую жесткую кампанию против товарища по партии, было, вероятно, осознание опасности, которую представляли для него лично идеи Богданова, найди они поддержку в большевистской фракции, хотя, разумеется, нельзя не отметить и фундаментальные расхождения философского плана. Мы не станем углубляться в гносеологический анализ позиций двух лидеров (этот вопрос требует отдельного рассмотрения) и ограничимся изложением глубоких и непримиримых теоретических разногласий в понимании марксизма.

Крайний догматизм и ортодоксальность, использование жестких и неприглядных методов (в данном случае, впрочем, исключительно словесных) являлись характерными чертами ленинского мировоззрения, которые впоследствии достигли своего расцвета в сложной идеологической системе сталинизма. Исходя из этого, нетрудно понять, что критическая и антидогматическая позиция Богданова по отношению к марксизму была неприемлема для Ленина[158], потому что она отрицала все его теоретические построения. Для Богданова сама марксистская интерпретация действительности было лишь одним из этапов развития философской мысли; его понимание практической философии, основанное на «11 тезисах о Фейербахе» – «работе, редко цитировавшейся Лениным»[159] – предлагало новое видение человеческой природы, которая неизбежно меняется в ходе исторического развития и никогда не поддается абстрактным обобщениям.

В трудах Маркса, по мнению большевистского деятеля, заключено подспудное осуждение «трансцендентального» понимания человеческой природы, поскольку «общество растет, меняется, развивается. Многие вещи, важные для нас, не были таковыми для наших предков, вообще не существовали для них»[160]. Таким образом, историзм оказывается не всеобъемлющей философией, как для Ленина, а гибким инструментом анализа исторического процесса… По мнению Богданова, такое прочтение марксизма было не новшеством в теоретическом плане, не искажением идей немецкого философа, а точной интерпретацией практической философии, которая видит свой единственный смысл в постоянном изменении.

Победа того или иного лидера могла сыграть решающую роль в дальнейшем историческом развитии русской социал-демократии. Догматичный, авторитарный Ленин, чья деятельность неизбежно должна была вызвать тяжелые и болезненные последствия; более открытый, менее авторитарный, гибкий Богданов. Как справедливо отмечает Юшкевич в отношении Ленина и Плеханова, «марксизм-вероучение готов счесть исповедуемые им догматы за нечто абсолютное, неизменное. данное раз навсегда. Марксизм-научное мировоззрение – это воплощенный дух критики. Для него нет фетишей; всему установленному, существующему, он противоставляет свое разрушительное «нет». Во всем ищет он момент отрицания, взор его направлен в будущее. Марксизм-программа […] прикован к прошлому, к неизменной букве писания […] Как всякое вероучение, он нетерпим и даже фанатичен. Он тщательно следит за соблюдением традиции и с недоверием смотрит на любые новшества»[161].

Богданов полностью разделял это мнение и отвергал критику со стороны Ленина, заявляя, что теории, изложенные в «Материализме и эмпириокритицизме», основываются на «фидеизме» автора, который считает свою «веру» абсолютной ценностью, в полном противоречии с идеями самого Маркса. «Итак, совершенно очевидно, – писал Богданов, – что те два критерия религиозного мышления, которые указываются самим В. Ильиным и г. Франком, т. е. вера, признание абсолютных ценностей, в мировоззрении В. Ильина имеются на лицо, притом как основа его взглядов»[162].

Таким образом, марксистские критики ответили на обвинения Ленина, заметив, что он сам стал жертвой материалистического «мистицизма», который привел его к церковному мировоззрению, и противопоставили его взглядам своеобразный «открытый материализм», способный к обновлению и развитию[163].

В своих работах Богданов нередко подчеркивает невежество Ленина в области философии и называет «Материализм и эмпириокритицизм» «детской книгой», но фундаментальная ошибка соперника, по его мнению, заключается в превращении марксизма в абсолютную истину.

Действительно, для Ленина марксизм был наукой, но обладал всеми признаками крайне догматичной веры. Его «манихейский» образ мыслей, не допускавший никаких возражений, заставлял его выступать против каждого, кто ставил под сомнение «истинную» доктрину (то есть его собственное понимание марксизма), и провозглашать существование единственной непогрешимой истины. Богданов, напротив, всячески избегал бесплодного догматизма. Маркс был для него только основоположником, чьи действия и идеи необходимо было развивать по мере исторической эволюции человечества.

«Истина, как и сам человек, организационная форма, и разделяет судьбу всех таких форм: живет и умирает. Сменяются поколения людей, сменяются поколения истин»[164].

Марксизм, как и любая теория, неизбежно должен был меняться. В эссе 1914 года Богданов так объясняет свое отношение к Марксу и Энгельсу:

«Несколько лет назад группа молодежи обратилась ко мне с запросом, как могу я считать себя марксистом, когда заведомо не во всем согласен со взглядами Маркса и Энгельса. Я ответил, что только в религиозных сектах обязательно согласие во всем со взглядами основоположников; а в научно-философских школах […] единство основывается на общих методе и точке зрения»[165].

Чрезмерный релятивизм Богданова, конечно, не мог понравиться Ленину. Разный подход двух большевистских деятелей к марксизму отражался и во взглядах на политику и организацию партии. Ленин со своим объективистским догматизмом никогда не смог бы принять «релятивизм» Богданова и, будучи прекрасным тактиком, соглашался с ним только тогда, когда союз с революционером мог быть ему полезен. Богданов же, напротив, считал необходимой внутреннюю диалектику, противоречия, дискуссии, которые вовсе не обязательно должны были заканчиваться расколом; он заявлял, что коллективистское понимание мира вполне совместимо с полной свободой мнений. Сознательный коллективизм, по его мнению, нужно отличать от стадного инстинкта, и при возникновении разногласий внутри сообщества следует прибегать к демократическим процедурам: если большинство принимает неверное решение, меньшинство должно подчиниться, сохранив, впрочем, за собой возможность доказать правильность своей точки зрения. «Окончательное решение приносит только сама практика: жизнь обнаруживает, кто был прав, и кто ошибался»[166]. В итоге историческая диалектика и политическая полемика неизбежно показала бы, что большинство ошибалось, а правота была на стороне того индивида, который осмелился твердо защищать свою позицию. Научный и глубоко антиавторитарный склад ума заставлял Богданова отстаивать такие ценности, как терпимость, право на сомнение, и отвергать любые проявления догматизма. Это было фундаментальное свойство характера большевистского лидера: он решительно отвергал абсолютизацию марксизма, считая его «описанием тенденций, а не неизбежным законом развития»[167].

Ленин же, по воспоминаниям Николая Бердяева, напротив, не допускал расхождений во взглядах: «Он требует ортодоксальных, согласных с тоталитарностью миросозерцания, т. е. революционных, взглядов на познание, на материю, на диалектику и т. п. от всякого, кто себя считает марксистом, кто хочет служить делу социальной революции. Если вы не диалектический материалист, если вы в чисто философских, гносеологических вопросах предпочитаете взгляды Маха, то вы изменяете тоталитарной, целостной революционности и должны быть исключены»[168].

В этих нескольких строках Бердяев, который недолгое время вращался в марксистских кругах, но впоследствии отошел от них и с начала XX века стал одним из главных критиков большевизма, очень точно отмечает особенности характера Ленина и делает выводы о «гностико-анархических» чертах его психологии. Понимание партии как узкого круга адептов, полностью посвятивших себя делу революции в надежде спасти мир от зла, и дуалистическое восприятие реальности, заставлявшее большевистского лидера делить мир на хороших и плохих, высказывая резкие суждения о вещах и людях – все это доказывало религиозный характер его образа мыслей. В этом контексте теории Богданова представляли альтернативу «манихейскому» мировоззрению Ленина, и в период с революции 1905 года до создания Каприйской школы была реальная возможность обеспечить им поддержку большинства членов партии.

В своей работе Ленин решительно отвергал любую возможность синтеза марксизма и новых философских течений. В свойственных ему страстной манере, не стесняясь в выражениях, он клеймил Маха, Богданова и их последователей как предателей революции самой науки: в результате с этого момента само слово «махист» стало в большевистском жаргоне самым настоящим ругательством. Полемика была настолько жесткой, что вызвала глубокий разрыв в европейской традиции философского поиска и диспута. Грубость, с которой велась дискуссия между Лениным и Богдановым, ярко описывает жена последнего, Н.В. Малиновская. В письме Алексинскому от 2 апреля 1909 года она рассказывает о крайней напряженности, создавшейся в отношениях соперников во время V Съезда Социал-демократической партии России.

«Материализм и эмпириокритицизм» был холодно воспринят критиками, которые отмечали его философскую несостоятельность[169]. Естественно, самую жесткую характеристику ему дал Богданов в философском памфлете «Вера и Наука»[170], где доказывалось, что Ленин превратил марксизм в самую настоящую религию, и подчеркивалась опасность этой трансформации.

«Раз есть вера, – пишет Богданов, – должен существовать и авторитет, от которого она исходит, авторитет, которому должно верить. Абсолютное – одно из имен этого авторитета. В данном случае «абсолютное» воплощается в идеях, когда-либо и где-либо высказанных Марксом и Энгельсом. Это – пророки абсолютной истины. И совершенно понятно, что, как пророки, они не должны, не могут говорить чего-либо неверного […] Вот почему не смотря на десятки лет, отделяющие нас от Маркса и Энгельса, на гигантские научные и технические перевороты, происшедшие с тех пор, вы, среди десятков если не сотен цитат из их произведений в огромной книге В. Ильина, не найдете такой, по поводу которой автор заявил бы хотя о частичном несогласии с тем или другим из них. Для авторитарного мышления в деле веры возможно только – все или ничего […] Очевидно, и критерию «авторитарности» взгляды Вл. Ильина удовлетворяют в полной мере. Их религиозный характер устанавливается, таким образом, с несомненностью»[171].

Свои долгие рассуждения Богданов завершает выводом, что, «чтобы защищать философию Маркса, полезно ее знать»[172],чего в случае с Лениным, по его мнению, утверждать нельзя. Познания Ленина, как напишет Богданов через несколько лет, «сосредоточены в сфере политической экономии капитализма и его политики. Такой кругозор узок и недостаточен не только для решения широких задач теории, но и для решения тех практические вопросов, которые особенно трудны по своей новизне и по сложности условий. В обоих случаях Ильин оказывается не самостоятельным, исследующим мыслителем, а человеком грубых шаблонов»[173].