Савва Сторожевский

Один только краткий и далеко не полный перечень событий подсказывает иное направление возможного интереса: каждый из вышеозначенных фактов претендует на то, чтобы посвятить ему тома исследований или большие тиражи исторических повествований. Почему же мы придаём столь большое значение кончине Звенигородского старца, жизнь которого в «мировых масштабах» может показаться не особенно известной или важной?

Не будем спешить с выводами.

Кончина Саввы произошла скорее всего в небольшой пещерке, в скиту, близ основанного им монастыря, в полутора верстах от стен града Звенигорода, там, где преподобный старец в последние годы земного бытия проводил свои дни и ночи. Через некоторое время домовина с его телом была поставлена у царских врат построенного по его же благословению каменного Рождественского собора, монастырская братия отпела покойного, а затем мощи его были положены тут же, при входе, у правой стены под окном. Ибо никто не хотел, чтоб тело преподобного скрылось в глубинах погоста, а лучше оставалось бы рядом, там, где продолжалась служба, где звучали молитвы и псалмы, где под самым куполом храма отражалось эхом протяжное единогласное пение.

Не прошло и десятилетия, как слух о старце распространился по Русской земле, к мощам его потянулись люди, уверовавшие в святость преподобного, происходившие чудеса подтверждали их веру, местное почитание начинало перерастать во всеобщее. Хотя летописи и документы не баловали потомков упоминаниями о его житии, но не истекло ещё даже столетия, как народ уже величал его Саввой Сторожевским или Звенигородским чудотворцем.

В середине XVI столетия старца официально причислили к лику русских святых, стали вспоминать о его деяниях и по крупицам собирать о нём сведения, в XVII — украсили и вновь отстроили в камне его обитель, а затем он и вовсе стал одним из наиболее известных духовных подвижников на Руси.

Место, связанное с последними годами его жизни, стало центром паломничества, до сих пор Звенигородский Саввино-Сторожевский монастырь посещают сотни тысяч людей в год и он (статистика — вещь упрямая!) принимает гостей в количестве, которое едва ли заметно уступает только двум другим духовным центрам России: Троице-Сергиевой лавре, основанной Сергием Радонежским, и Серафимо-Дивеевской обители, связанной с именем Серафима Саровского. Поговаривают и о том, что это «третий по значению русский святой».

Поразительно, как история, словно иконописная перспектива, по словам Павла Флоренского, иногда бывает повёрнута как будто наоборот — в обратную сторону. Так же, как и слово «конец», которое на самом деле превращается в «начало».

Вот почему продолжение деяний и житие после смерти становятся порой более ценными и важными, нежели даже во время самой жизни.

Белые пятна истории

Гипотеза 1

Всякий обман и ересь входят в жизнь из-за

невнимания, когда кто-либо не знает правды.

Инок Евфросин. XVII век

Тот, кто бывал в Звенигороде, знает, насколько удивительны здешние места. Природа привлекала и привлекает сюда многих паломников, ищущих хорошего отдыха или единения с первозданным подмосковным миром. Верховья реки Москвы с её пологими и одновременно крутыми берегами в этом месте создают неповторимый ландшафт. Перед глазами путешественника открываются необозримые дали, окаймлённые сосновыми борами. В некоторых местах открытые равнины вдруг перебиваются высокими холмами, иногда напоминающими настоящие лесистые горы.

Здесь жил и здесь скончался чудотворец и прозорливец Савва. И пусть некоторые последующие рассуждения немного нарушат гармонию только что обрисованной картины — речь пойдёт о спорах и датировках. Наконец в нашем повествовании появляется первая гипотеза. И связана она будет с датой кончины старца.

Даже если бы русские не были, по словам поэта, «ленивы и нелюбопытны», всё равно в точности определить многие даты жизни, например, Саввы Сторожевского не представилось бы возможным. Именно по той причине, что монастырский старец никогда не стремился к тому, чтобы запечатлеть свои подвиги или заслуги. Никто не записывал за ним каждый его шаг, действие или поступок. И среди многочисленных белых пятен в его реальном жизнеописании мы можем с наибольшей точностью и вероятностью говорить лишь о небольшом списке дат, в котором конечно же есть дата его кончины.

Однако и эта дата требует уточнения. Не потому, что она на заре XV века была неправильно записана. А потому, что иногда само время играет над нами злую шутку, меняя, казалось бы, совершенно незыблемые вещи: цифры и факты.

Всему виной формы летоисчисления, которыми пользовались наши предки и которое не совсем совпадает с тем, как привыкли считать мы сегодня.

Уже упомянутая дата кончины Саввы Сторожевского — 3 декабря 1407 года требует некоторого уточнения. Потому что на протяжении почти двух столетий происходили разногласия по поводу её правильности. Ведь мы сегодня исчисляем годы от Рождества Христова, которое, условно говоря, произошло в «нулевом» году. В XIV веке в Древней Руси существовал другой календарь. Летоисчисление производили по принципу — от Сотворения мира. Казалось бы — ну и что особенного? Ничего, кроме того, что переводить один календарь в другой — не всегда представляется простым делом.

Любой историк знает, что для перевода дат нужно отнять (или наоборот — прибавить) 5508 лет. То есть 1407 год от Рождества Христова — это есть (1407 + 5508) 6915 год от Сотворения мира. Вот и вся задачка.

Вся, да не вся. В разное время на Руси новый год начинался с разных месяцев. В одном случае — с марта, а в другом — с сентября. Таким образом, несколько месяцев между сентябрём и мартом — ровно полгода! — при исчислении словно бы повисают во времени. Например, летописец отмечает, что какое-то событие произошло в ноябре 6900 года. Но при переводе в другой календарь можно предположить, что оно имело место или в ноябре 1392-го, или в ноябре 1391 года, в зависимости от того, что имел в виду автор. Но мы же не знаем — что он имел в виду! То есть иногда требуется отнимать не 5508, а 5509 лет. Так проявляются некоторая двойственность и неопределённость в вычислениях.

В нашем случае дата кончины старца Саввы приходится на декабрь, а значит, мы неизбежно вновь столкнёмся с этой двойственностью.

Существует и ещё одна существенная проблема перевода календарных дат из одного летоисчисления в другое. Назовём её так: неизбежное накопление временной ошибки. Мы же знаем, что время не всегда абсолютно точно. Даже в годах — есть «нестандартные», високосные. Некоторые мгновения, не укладывающиеся в сутки, мы просто не считаем, они настолько малы, что не имеют особого значения. Но только до поры. Мгновения за годы набегают в минуты, минуты — в часы, а часы — в сутки. Так в исчисления опять вмешиваются уже целые месяцы, и приходится вносить коррективы в даты, отстоящие от наших дней в достаточном отдалении.

Наконец, кое-кто из исследователей напоминает о следующем. До 1582 года даты могут будто бы вообще не переводиться (ещё не был принят григорианский календарь). А если кто и захочет их переводить, то это не + 13 дней, а иногда + 10 или даже + 9 дней! То есть современная дата кончины преподобного Саввы может оказаться не 16-го, а 13-го, и даже более точно — 12 декабря. Двенадцатый день двенадцатого месяца. Символично. Но спорно.

Из всего вышесказанного вывод можно сделать следующий. В разное время разные исследователи высказывали разные мнения. И это нормально. Однако ситуацию они так и не прояснили. И на сегодняшний день датой кончины Саввы Сторожевского можно одинаково признать как 3 декабря (16.12) 1407 года, так и 3 декабря (16.12) 1406 года.

Мы принимаем дату — год 1407-й. Это связано с целым рядом обстоятельств его жизни, о которых, собственно, и пойдёт рассказ в этой книге.

Глава вторая

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

Бяше во детский телом, а умомъ старъ.

Нестор летописец

Эта глава книги могла быть самой короткой. Почему? Постараюсь объяснить.

Когда пишутся жизнеописания, то, как правило, они начинаются с детства и отрочества. Отступать от этого обычного распорядка и нам не имело смысла, однако беда в том, что тому могли бы помешать некоторые обстоятельства. А именно: дата и место рождения будущего подвижника в настоящее время не известны, как не известно практически ничего, что было бы связано с его жизнью до зрелого возраста.

Пока не известно. Пока — означает, что есть ещё надежда на возможные находки в архивах или старинных рукописях. Однако надежда эта почти иллюзорна. Хотя бы потому, что по традиции даты рождения живущих тогда в монастырях старцев на Руси почти не фиксировались. Да и вообще — день рождения даже у простого жителя того времени (а речь идёт о XIV столетии) не совпадал с днём крещения, а потому к нему не относились с большим вниманием и важностью.

Не известно нам и его настоящее, то есть мирское имя, так как Саввой конечно же наречен он был по пострижении в монахи. Да и мирское имя отца его также кануло в Лету, ибо поздние звучные приставки к имени — Сторожевский или Звенигородский — были обычной данью традиции и к первоначальному мирскому («реальному») имени никакого отношения не имели и не имеют.

Какова причина такого невнимания и забвения? Чтобы ответить на этот очередной вопрос (а их будет немало в этой книге), следует совершить небольшой экскурс в историю.

Отрок из неведомых земель

Где кто родится, там и пригодится.

Пословица

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времён: «О рождении же его и о воспитании мы не ведаем, но только о пребывании его в монашестве изыскали и написали кратко...»

Основные родословные в Древней Руси велись только в великокняжеских и княжеских семьях, иногда также среди иерархов православной церкви, в особенности среди митрополитов и в будущем — патриархов. Составление родословного древа и занесение его в книги и летописи было не только и не столько забавой, оно имело важнейшее юридическое значение, позволяло прослеживать вопросы наследования, преемственности власти и собственности. Без точных записей имён, дат рождения и смерти невозможно было бы правильно определить — кто, чем и как должен владеть, кому, что и когда перешло в наследство или в отчину. Но самое главное — таким образом можно было предотвратить самозванство, явление не столь распространённое на Руси в XIV веке, зато уже позднее — в значительной степени повлиявшее на ход российской истории (вспомним хотя бы Лжедмитрия или Емельяна Пугачёва, объявившего себя «императором Петром III»). Для остальных людей — христиан — специально никто родословием не занимался. Если и записывали предков, то не в массовом количестве. А для того, чтобы хотя бы имя попало в летописи, нужно было по крайней мере совершить нечто из ряда вон выходящее. Например, подвиг, вроде того, что сумел показать богатырь Пересвет на поле Куликовом.

В ещё большей степени отсутствие дат рождения и даже кончины касалось проживающих в монастырях иноков. Уходя от мирской жизни, они отрекались и от всего земного, и от имени, и от «биографии». И даже если монах становился известным святым, то составлялось его Житие, которое должно было повествовать в первую очередь о духовных подвигах, но не о конкретных поступках, совершенных в течение времени земного существования.

Будущий инок Савва по этой причине и не хранил в памяти, а может быть — и не рассказывал ближним своим о месте и времени своего рождения. Братия же монастырская по сложившейся традиции не стала обнародовать возможные об этом познания после его преставления. Так все данные и были утеряны во времени.

Но можем ли мы хотя бы предположить, как могла складываться юная жизнь будущего инока? Самый лучший способ ощутить это — найти современника Саввы, который бы прошёл очень похожий жизненный путь, и при этом — хотя бы кое-что о нём было бы нам известно.

И такой человек есть. Это известный подвижник XIV века Стефан Пермский. Житие его создавал «по горячим следам» знавший его лично Епифаний Премудрый. Текст этого Жития дошёл до нашего времени. Мы воспользуемся современным переложением этого повествования. И хотя оно не изобилует историческими фактами и во многом отражает лишь достоинства и позитивные духовные деяния героя, всё-таки оно является хотя бы единственным источником, на данных которого мы можем основывать свои представления об образе жизни отрока того времени.

Известно также, что порой составители житий придавали общие черты некоторым сведениям о детстве того или иного старца. А это значит — можно с большой долей вероятности говорить о том, что жизнь Саввы в детстве и юности протекала почти так, как мы увидим из нижеизложенного.

Стефан родился около 1340 года, что почти совпадает с возможным временем появления на свет Саввы (см. чуть ниже). Значит, они были почти ровесниками. Семья, в которой жил Стефан, была христианской: «Сыном был одного христолюбца, верного христианина... Мать его была тоже христианкой...» Кстати, подобное уточнение весьма любопытно. Не случайно автор так акцентирует внимание читателя на полной «христианской» семье. Ведь принято считать, что в XIV веке на Руси практически всё население было православным. Однако это не совсем так. И язычества было предостаточно, и мусульмане с Востока селились в разных местах, и влияние Европы, далёкой от православия, было весьма ощутимым. Можно было встретить «семьи», где кто-то из двух родителей и не был христианином. Вот о чём даёт нам понять это важное уточнение.

В христианских семьях главное значение придавалось в то время соответствующему воспитанию и образованию. Не приходится сомневаться, что будущие подвижники были весьма смышлёными в детстве, их отличали не только усердие, но и развитость ума, стремление к достижению знаний. «Ещё ребёнком, — пишет Епифаний, — с малолетства отдан он был учиться грамоте, и скоро всю грамоту изучил так, что через год читал каноны и стал чтецом в соборной церкви. Он превосходил многих сверстников хорошей памятью, остроумием и быстротой мысли, в учении преуспевал, рос отроком благоразумным, возрастая разумом душевным, телом и благодатью».

Но ведь детей, подобных данному описанию, могло быть немало. И вот тут автор Жития (как это обязательно делали составители житий и впоследствии) отметил особый дар отрока, который отличал его от остальных сверстников. Это — дар духовный. Данный талант способствовал непохожести даже внешнего поведения мальчика в отношениях с друзьями. «К играющим детям не подходил. Тех, кто суетным занимался и за тщетным гнался, не слушал и не играл с ними. От детских обычаев и игр, нравов отворачивался и упражнялся только в славословии Бога, и грамотой занимался, а также изучением всяких книг. И так скоро с Божьей помощью многое постиг, благодаря природной остроте ума».

Такое духовное воспитание и образование предопределяли дальнейший жизненный путь юноши. В период постоянных междоусобных войн, страшных набегов полчищ Золотой Орды с востока, угроз с запада от Литвы, ужасного разорения городов и сёл, непомерной дани, умаления ценности человеческой жизни мальчиков нередко отдавали в монастыри, что в известной степени отдаляло их от мирских страстей, но выстраивало и особые трудности на жизненном пути.

«Научился... всей грамматической премудрости и книжной силе, — продолжает Епифаний Премудрый. — Когда же вырос в девственности, и чистоте, и целомудрии, и много книг прочитал Ветхого и Нового Завета, то через них взглянул на жизнь этого света, кратковременную и мимо проходящую, скороминующую, как речная стремнина или как цветение трав. Как говорит апостол: “Всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет её опал; но слово Господне пребывает вовек”...»

Будущий инок Савва, как и Стефан, выбрал этот, духовный путь. В какой-то момент у юноши, выбравшего такое направление своего бытия, наступает момент, когда он должен принять самое, быть может, главное решение в своей жизни — уйти от родителей своих, а затем и от мира. И уйти навсегда. Вот как образно представил это событие автор Жития Стефана: «...И как во святых Евангелиях Господь говорит: “Если кто оставит отца и матерь, жену и детей, братьев и сестёр, дома и имущество, Имени ради Моего, сторицею примет и вечную жизнь наследует”. Пришла к нему Божия любовь, и он оставил Отечество и всё имущество; отрок этот был украшен всеми добродетелями, и рос в страхе Божьем. И ещё молодым посвятил свою юность Богу, ещё в отроческом возрасте постригся в чернецы...»

В XIX столетии один из церковных писателей так опишет этот момент в жизни Саввы Сторожевского: «Неизвестно, где и от кого рождён сей ученик Сергиев. Может быть, он намеренно скрыл своё высокое происхождение, так как предание приписывает ему оставление имущества и заменение мягких одежд власяными рубами. Может быть, об этом его и не спрашивали, ибо дух обители требовал, чтобы у порога келлии слагалось всё мирское, не одеяние токмо, но и воспоминание, дабы отрождение духовное было полно, и беспрепятственно было восхождение по духовным возрастам». Интересно одно важное определение, которое даётся в этом же тексте, и оно связано с мотивами — то есть с тем, почему юноша принимал такое решение о своём будущем. Автор формулирует это следующим образом: «От юности мир возненавидев и Христа возлюбив...»

Есть много косвенных «указаний», что отрок Савва ещё в детстве стал жить при монастыре (об этом подробнее чуть далее). Если это было так, то окончательное своё образование он получил уже в стенах одной из обителей, что во многом способствовало его духовному опыту, а также становлению в дальнейшем его авторитета среди братии. Позднее это выразилось во всеобщем уважении и выдвижении его на самые важные и высокие монастырские посты.

Он, как и Стефан, конечно же «добро потрудился в иноческом житии. И подвизался в добродетели постом и частою молитвою, и смирением, воздержанием и трезвостью, терпением и беззлобием, послушанием и любовью, а больше всего вниманием к Божественным Писаниям. Много и часто читал святые книги и благодаря им всякую добродетель приобретал, и плоды спасения выращивал». Епифаний в рассказе о житии Стефана даже уточняет: «У него был обычай прилежно читать книги, сильно замедляя чтение, чтобы правильно уяснить смысл каждого слова в стихе, то есть о чём говорится; и так с молитвою сподоблен был разума. И если видел человека мудрого и книжного, и старца разумного и духовного, то его расспрашивал и беседовал с ним, пребывая с ним ночью и днём, расспрашивая тщательно о непонятном. Разумная притча не ускользала от него, и труднопонимаемое толкование он отыскивал и уяснял смысл, всякое божественное повествование стремился услышать. От слов и речей и поучений старцев не отступал, всегда подражая житиям святых отцов, и от этого большего разума набирался».

На первый взгляд общие слова о подвижничестве юноши на самом деле многое говорят для тех, кто понимает — что за ними стоит, какие усилия необходимы для постижения самых простых христианских истин. «Когда он иночествовал, его доброму о Христе житию дивились многие, не только иноки, но и простые люди. Он подвизался день за днём, как земля плодородная, на которой поднимают борозды разума, и она приносит многообразные плоды благоизволения Богу. Он прежде всех приходил в церковь на молитву и после всех выходил. Слушал разумно чистые повествования и учительные слова и ими просвещался, возводимый к новому знанию любовью к мудрости... Он никогда не бывал празден, всегда любовно трудился...»

Однако яркую и неординарную личность всегда отличает ещё нечто, связанное с глубокими знаниями и широким кругозором. Вполне вероятно, что юноша (следуя Епифанию) мог бы получить и такую характеристику: «Желая большего разума, научился он любомудрию, то есть философии, и греческой грамоте и книги греческие изучил, и хорошо читал их и постоянно хранил у себя...»

Так, с помощью автографа и замечательного писателя русского Средневековья Епифания мы смогли хотя бы немного представить себе — как рос наш отрок, будущий инок Савва. Однако мы всё ещё лишены конкретных фактов и дат: история их не пощадила. Но это не значит, что нельзя высказать некоторые предположения на сей счёт. Именно о них пойдёт речь далее, в начинающемся перечне многочисленных «гипотез», с которыми читатель встретится ещё не раз на страницах данной книги. Для этого время от времени придётся немного «забегать» вперёд по времени, использовать имена и факты, которые в большем объёме будут освещены позднее. Но вряд ли это создаст какую-то путаницу. Скорее — внесёт необходимую ясность, и в первую очередь — в последовательность жизнеописания, этапы которого словно бы ускользают от нас, теряются в веках истории.

Выбор настоящего пути

Праздность злу начало есть и погубление.

Стоглав

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времён: «Как, и откуда, и в какие времена такой светильник воссиял нам...»

Представим себе молодого человека эпохи середины XIV века, выбирающего себе жизненный путь (конечно, задачка для современного человека — трудновыполнимая!). Вариантов такого выбора было не так уж и много. Каким бы родством он ни кичился, путей в будущей жизни было всего несколько. И главной дорогой для будущего мужчины была, конечно, судьба защитника — если не своего отечества, то по крайней мере собственного дома. Военное дело в той или иной форме было уделом всякого русского жителя. Пахари и ремесленники, торговцы и бояре в определённый момент (и довольно часто) должны были сложить свои инструменты и взяться за мечи, копья, рогатины или дубинки, чтобы защитить своих близких и своё добро.

Большинство жизненных проблем решалось с позиции силы. Над Русью в это время страшной силой нависло непомерное ордынское иго, которое просто «высасывало» из неё не только «все соки», но и все перспективы на будущее возрождение или развитие.

В жизни молодого человека ожидала либо некоторая профессиональная деятельность (например, ремесленная или земледельческая), либо война. Родовитый боярин мог заниматься управлением хозяйством, но и он не мог избежать воинской повинности. Война поднимала всех — снизу доверху и ставила в единые ряды обороняющихся или наступающих полков.

Однако был и ещё один путь, который на первый взгляд мог бы показаться уходом от бытовой реальности. Этот путь — духовный, связанный с жизнью православной церкви. Нельзя утверждать, что в те времена такой выбор жизненного пути был очень «удачным». Православие хоть и утвердилось на Руси, но ещё не приняло масштабы абсолютного большинства. Язычество продолжало процветать во всей своей силе и в разных формах. Примером этого могут служить некоторые летописные рассказы или жития (того же Стефана Пермского), где мы видим, что существовали целые народы, абсолютно далёкие от христианства и даже не слышавшие о нём. Просветительская и миссионерская деятельность продолжалась и развивалась.

Выбор — уйти от реальной жизни, например, в монастырь — был связан с обречением себя и на непонимание окружающими, и на возможные лишения, вплоть до голода и всяческих поношений. Монастыри на Руси ещё только строились и развивались. Большинство из наиболее известных ещё лишь закладывались и представляли из себя вовсе не привычные нам крепости с башнями (всё это появилось значительно позднее), а порой маленькие деревянные домишки, в которых проживало по одному или по несколько подвижников, иногда с утра до вечера труждающихся, неизвестно чем питающихся и непонятно откуда добывающих себе хлеб насущный. Только редкие крупные города могли похвастаться своими укреплениями, да и не всегда каменными (напомню, что каменный Кремль в Москве был, наконец, построен лишь как раз в эти времена — в 1367 году).

Выбор — уйти в монастырь — означал отказ от мирской суеты. И в первую очередь — от участия во всеобщем кровопролитии, в войнах и постоянных битвах. Такой «уход» не поощрялся в светской среде. Молодой человек, не способный и не желающий развивать культ силы и воинской доблести, и в те времена не считался кем-то особенным, тем более — героем, порой напротив — мог стать предметом многочисленных упрёков и насмешек.

Это не значит, что Церковь стояла в стороне от главных событий времени. Наоборот, она активно в них участвовала, включая политические и военные баталии. Ярким примером этому может служить уже ставшее хрестоматийным благословение, данное Сергием Радонежским князю Дмитрию Донскому на битву с войском Мамая, когда на поле Куликово отправились два монаха-воина, один из которых — Пересвет — стал участником главного поединка перед сражением и погиб геройски на глазах у всей русской дружины. Но это совсем и не значит, что монастыри готовили воинские пополнения из монашеских рядов. Такое событие было из ряда вон выходящим и связано было с конкретными историческими обстоятельствами.

Итак, выбор был сделан. Далее начиналась совсем другая жизнь...

Глава третья

В СТЕНАХ ТРОИЦКОЙ ОБИТЕЛИ

Бог так милостив к месту сему, что никто

отсюда не выходит печальным.

Сергий Радонежский

Как мы теперь знаем, молодой человек принял решение пойти по пути монастырского служения. Был ли у него опыт нескольких обителей, попал ли он к Сергию Радонежскому сразу или после того, как пришлось ему поменять какие-либо другие места обитания во время духовных поисков — не известно. Так или иначе, ясно, что будущий инок оказался в числе последователей Сергия. Поздние биографы приписывают Савву к числу «первых» его учеников, имея в виду не степень приближения или «качество ученичества», а время, когда он с ним познакомился и стал к нему близок.

Если принять это предположение, то тогда мы должны и принять годы 1350-е, как время появления нового послушника в малочисленной ещё тогда обители неподалёку от Радонежа. Здесь он принимает постриг, обретает известное нам иноческое имя Савва. И входит в обширную, необычную семью русского монашества.

Что это значило?

Русское монашество: история и традиции

Гипотеза 2

Тут был большой лес. Иларион

вырыл себе в нём пещерку...

Киево-Печерский патерик

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времён: «Сей преподобный отец наш Савва был одним из учеников блаженного Сергия Чудотворца. Пребывал в его обители в совершенном послушании, монашеской жизни обучаясь нраву...»

Не будет новостью, если сказать, что монастырская традиция на Руси имеет глубокие корни. Зачинателями традиции считаются Феодосий и Антоний Печерские, основавшие первый пещерный монастырь в Киеве, известный теперь как Киево-Печерская лавра. Стремление к поискам глубины духовной жизни за столетия дало возможность русскому монашеству освоить не только огромные пространства, но и создать многие традиции, большинство из которых так или иначе были связаны с традициями византийскими.

Но иногда житие внутри монастырей Древней Руси строилось по некоторому своеволию. Передача духовного опыта происходила непосредственно от умудрённого жизнью в обители старца, считалось, что писаные законы претят реальной духовной практике. Некоторые иноки даже упорно утверждали, что святые отцы с древних времён не устанавливали никаких уставных правил, но главным было — живое слово. Личный пример настоятеля или духовного отца порой считали важнее любых правил.

Однако для того, чтобы процесс открытия и развития обителей происходил организованно, со временем создавались определённые правила и писались уставы, следуя которым можно было хоть как-то упорядочивать в них жизнь. Исключения из правил могли привести к обмирщению монастырской жизни и быта, что иногда происходило на практике. Содержание таких уставов могло меняться со временем, а также под влиянием конкретных местных традиций. Но почти все они имели в основе один основной источник-предание, некий свод правил Пахомия Великого — создателя первого монастырского устава.

Одной из традиций в монастырской жизни Руси было «особножительство», то есть проживание иноков отдельно друг от друга. Сегодня мы с трудом можем предположить в реальности — как могло выглядеть такое проживание «особо». Но, по всей видимости, имеется в виду то, что монахи строили неподалёку друг от друга отдельные домики-кельи, где вели собственное хозяйство и обладали своим, независимым от других имуществом.

Итак, юноша (или уже достаточно зрелый молодой человек), ещё не принявший нового имени — Савва, вступил в большой и многогранный мир, не всегда понятный человеку мирскому. Что ждало его здесь, в особенности если учесть традиции той отдалённой от нас эпохи? Какими были тогда монастыри на Руси и чем они жили?

То, что происходило на планете Земля более чем 600 лет назад, представить не просто. Но всё-таки можно. Вот как рассказывает о пути, который мог пройти человек, решившийся уйти из мира в монастырскую жизнь, писатель и историк Русской церкви Игорь Смолич в своей книге «Русское Монашество. Возникновение. Развитие. Сущность. (988—1917)», написанной им в XX веке в эмиграции (книга первоначально вышла в 1953 году в Европе на немецком языке, лишь совсем недавно была издана на русском и стала развитием его предыдущего труда «Древнерусское монашество»).

«По образу подвижничества, — пишет Смолич, — все монахи в Русской Церкви разделены на три степени: 1) рясофорные, 2) монахи малой схимы и 3) монахи великой схимы; проходить эти степени можно лишь последовательно. В соответствии с этими тремя степенями существует три чина пострижения.

Вступившие в монастырь лица именуются послушниками. По окончании канонического срока послушничества они постригаются в рясофорные монахи, причём совершается это пострижение без монашеских обетов. На них, однако, возлагается обязанность соблюдать монастырский устав с той же строгостью, с какой его блюдут монахи более высоких степеней; и хотя они не дают иноческих обетов, нравственно они связаны ими... Послушникам, постриженным в рясофор, запрещается по собственной воле оставлять монашеское состояние.

Вторую степень составляют монахи малой схимы... Схима означает внешнее смирение, символизирующее внутреннее душевное покаяние. По степени этого покаяния различают схиму малую и великую. При совершении чина пострижения в малую схиму монах даёт иноческие обеты. Он должен: а) отвергаться всего, что угождает телесным похотям; б) до смерти быть послушным всякому; в) никогда не стремиться к стяжанию собственности... Иноки малой схимы не могут сложить с себя монашества, что ещё возможно для рясофорных иноков по особому разрешению и чрезвычайно уважительным причинам; канонически и нравственно они обязаны до смерти соблюдать данные ими обеты...

Монах, принявший великую схиму (по-русски — схимник), даёт обет проводить свою жизнь в особенно строгом посте и непрерывной молитве, он уже не выполняет никаких послушаний вне своей кельи. Условием пострижения в великую схиму для каждого инока является безупречное подвижническое житие; после 30 лет такого жития в монастыре он, при условии высокой иноческой добродетели, получает от настоятеля разрешение и благословение на пострижение в великую схиму; постриг совершается по доброй воле самого монаха. Рясофорные иноки после 30 лет безупречного подвижничества могут сразу принимать великую схиму...

До пострижения в монахи послушник должен пребывать под духовным руководством достойного и опытного пожилого монаха. Иными словами, требуется, чтобы будущий инок, по крайней мере до пострижения, прошёл духовный искус под водительством старца».

Другой известный историк Церкви, живший в XIX столетии, митрополит Макарий упоминает о существовавшем уже в XIV веке рукописном «Завете юным мнихам», где было помещено множество советов для молодых иноков о том, как жить в монастыре. Эти сведения интересны тем, что приближены к реалиям человеческой жизни, показывают важные бытовые подробности обитания в монастырской среде. Нет смысла комментировать этот примечательный текст, так же как нет смысла спорить относительно его атрибуции к XIV столетию. Положимся на церковного историка и не спеша прочтём то, что в гораздо большей степени приоткрывает нам книгу истории, нежели рассуждения иных знатоков-специалистов.

«Дело мниха (монаха. — К. К.) блюденье ума от худых мыслей, молитва и пенье, которое есть дело ангельское, пища души, просвещение ума... А молитву творить надобно с умом и от сердца и понимать силу слов... Взирай на будущее, утверждайся чтением книг, трудись в послушании и рукоделии. Принимая пищу для тела, корми и душу Божественными словами. Ум всегда имей горе. Не навыкай ходить из кельи своей в другую, разве только для духовной потребности, на молитву или какую службу. Всё делай с благословением старца. Себе не живи по плотскому своему хотению, но живи Богу, заботясь о жизни вечной. Да будет для тебя гробом твоя келья... Когда увидишь игумена, поклонись ему до земли и проси у него благословения... Одежда тебе — простая свита из самодельного сукна, а пояс простой кожаный, которым опоясывайся не выше чресл. Походка твоя пусть будет ни сурова, ни ленива, а руки имей во время хождения согбенными при персях. С мирскими не говори, особенно с юными, не садись и не стой с ними. Где случатся игры, кощунства, смехи, беги оттуда. Своими руками не прижимайся к брату, и не обнимайся с ним, и к себе не позволяй никому прикасаться, и не допускай никого смотреть на лицо твоё, но уклонись и удались. И сам всячески берегись смотреть на лицо человека молодого и голоусого... Каждый берегись нечистой любви; беги всякого яда смертного, да не войдёт в нас смерть дверцами, т.е. пятью чувствами — зрением, обонянием, слухом, осязанием, вкушением; но загради эти дверцы нашего телесного храма страхом Божиим. Весь бди оком, а сну предавайся, только когда почувствуешь великую нужду. Пред отходом ко сну много молись, почитай книги, займись рукоделием... Когда ляжешь спать, будь препоясан в свите, имей клобучок на голове, а руки сложи на персях и отнюдь не простирай их под свиту во избежание страсти пагубной... Берегись злой пагубы — ручного блуда... блюдись даже мысли скверной... А всегда, и вставая, и ложась, и за трапезою, и ходя, и сидя, произноси молитву: “Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе, Боже наш, помилуй нас, аминь”. Если монах молится только во времена молитвенные, то он отнюдь не молится, а надобно молиться на всякий час. Хотя и кратка эта молитва, но она приносит великую пользу молящемуся с верою...»

Когда отрок Варфоломей (будущий Сергий Радонежский) решил оставить родительский дом и найти себе пустынное место для проживания, то вместе с братом Стефаном он построил первоначально из дерева всего лишь маленький домик, именуемый кельей, с таким же миниатюрным храмом неподалёку — во имя Троицы, «чтобы постоянным взиранием на него побеждать страх перед ненавистной раздельностью мира». Вокруг стоял вековой лес. Вот так и начинались обычно монастыри на Руси. Варфоломей ещё даже не был монахом, он принял постриг позднее от игумена Митрофана и только тогда получил имя Сергия (это произошло в день памяти мучеников Сергия и Вакха).

Тогда будущему настоятелю большого монастыря едва стукнуло 23 года. Прошли один за другим 1330-е, 1340-е. Брат оставил его, уехав в Москву. Можно представить себе, сколь непроста и даже опасна была жизнь в одиночестве, в лесу, в окружении диких зверей, в годы, когда битвы, моры и пожары просто сметали большую часть окружающего населения. Выживание становилось настоящей наукой, в том числе и духовной.

Однако в жизни всё так и происходит. Если слух пошёл — то его уже никак не остановишь. Окрестные жители прознали о поселившемся в лесу подвижнике. Сюда стали изредка приходить люди, знакомиться, разговаривать. Некоторые решили селиться неподалёку. Стали строить такие же кельи из дерева. Так поселение разрасталось.

В итоге получился новый монастырь, в котором братия уговорила Сергия принять настоятельство над ними. Он был рукоположен в священники, и епископ Афанасий из Переяславля назначил его игуменом. То были уже 1353—1354 годы.